Пленник

Андреа проснулся под шум льющейся воды. Медленно повернул голову на бок, приоткрыл глаза. Дарак как раз отставил ведро и потянулся. Перед ним было полное корыто. — Ты вовремя, — сказал. — Вода горячая. Андреа не мигая смотрел на корыто. Руки были развязаны. Дарак отошёл к стене, подбоченился, наблюдая. — Мне тебя самому купать? Может, потом завтраком с рук кормить? — Почему я ещё жив? — спросил Андреа. — А почему бы нет? Гордость боролась с желанием смыть с себя всю грязь последних дней. Последней ночи. Андреа зажмурился, нутро скрутило спазмом. Блевать было нечем, но он все равно зажал ладонью рот, согнулся. Желчь обожгла горло, кислой слюной стекла на пальцы. Липкая. Гадкая. Андреа размазал ее по полу. — Слушай, или ты моешься тут и сам, или я буду отмывать тебя во дворе, как небъезженую лошадь, привязав к столбу, — процедил дарак. От сравнения передёрнуло. Андреа медленно поднялся. Пришлось опереться на стену, ноги дрожали, даже стоять было больно. Сделал неуверенный шаг к корыту. — Умница, — похвалил дарак. Как собаку. От пинка корыто не перевернулось, только плеснуло водой на пол. Через миг Андреа сунули головой под воду. Он не успел даже дыхание задержать. Но до удушья не дошло — почти сразу выдернули. Плечи прострелило болью. Андреа закашлялся. Ноздри горели от воды. Дарак подхватил его подмышки и запихнул в корыто. Андреа едва сдержал крик — внутренности разрывало, горело бедро, болели содранные пальцы, саднили более мелкие ранки. Дараку было все равно, он вылил ему на голову ещё ведро, снова макнул Андреа в воду, выдернул за плечи — и неожиданно мягко пропустил сквозь пальцы отросшие спутанные волосы. Мазнул пальцем по щетине на подбородке. Устроил Андреа в корыте, так, чтобы не сполз и не задохнулся — а у того сил сопротивляться не было, словно выполоскали вместе со всеми мыслями. Куда-то ушел, и Андреа облегченно закрыл глаза — всего на миг, и снова вздрогнул от нового прикосновения к волосам. Запахло мыльным корнем, защипала ссадина на виске. Андреа на миг снова макнули в воду, но теперь мягче, поддерживая лицо над водой. Осторожно намылили голову, чуть массируя кожу пальцами, и от этого по телу шла мелкая дрожь. Андреа не слишком понимал, что происходит, пока мыльные руки не скользнули на щеки, прошлись по скулам, скользнули на подбородок. Дарак заставил его запрокинуть голову сильнее, и Андреа увидел перед лицом бритву. Так близко. Решение не заняло и мига — с проворностью кобры рука Андреа сжала чужое запятье. Дернул на себя, надеясь вогнать лезвие себе в артерию, но дарак не поддался. Зашипел, обхватил шею свободной рукой, так сильно, что вдохнуть больше не получалось. — Тихо, — выдохнул на ухо. — Не зли меня. Андреа только сильнее вцепился в его запястье, отказываясь признать безнадежность борьбы — и в противоречие собственному желанию смерти жадно глотал воздух, которого становилось все меньше. Сознание почти оставило его, когда хватка исчезла. Щеки мягко коснулось холодное лезвие, бережно прошлось по коже. — Не надейся, — шепнули на ухо. — Я не дам тебе так просто сбежать. Андреа сглотнул, вцепился в края корыта, пытаясь прийти в себя. Перед глазами плыло, воздух резал горло. Пока он снова осознавал себя, дарак закончил и медленно, смывая пену, вылил на него оставшуюся в ведрах воду. Подцепил подмышки, поднял, как куклу. Андреа поскользнулся — весь пол маленькой комнаты был залит водой, но дараку это было безразлично. Он разжал руки, позволяя Андреа упасть на колени. Накинул сверху отрез ткани. — Не вздумай устроить голодовку, — хмыкнул, глядя сверху вниз. — Иначе я скормлю тебе твое же собственное сердце. Андреа скривился, хотел было что-то бросить едкое в ответ, но его волосы намотали на кулак и дёрнули вверх. — И поверь, ты не успеешь умереть в процессе, — сказал и чуть укусил кромку уха. — Точнее, окончательно умереть. Андреа закаменел, медленно осознавая услышанное. — Ты не посмеешь… — прошептал, не чувствуя уверенности в голосе. — Я не хочу, — отозвался дарак, — все станет слишком скучно. Но меня ничто не останавливает. Помни об этом, лорд Гальярд. Потрепал по волосам и выпрямился. — Еда на столе. И не привередничай. Андреа медленно сглотнул, не оглядываясь. Его тошнило, он смотрел в пол не моргая. “Разве можно умереть неправильно?..” Зажмурился, вспомнил Мариуса. Сейчас Андреа завидовал даже мучительно долгой лихорадке и боли — и все бы отдал за милосердный удар когтей. Когда дарак ушел, Андреа перерыл все сумки, брошенные в углу, в попытке найти хоть что-то, способное избавить его от кошмара, но нашел лишь бесполезные тряпки. Можно было бы сделать петлю, да крепить ее в комнате было не к чему. Бритву дарак, похоже, унес с собой. От лихорадочных движений раны на бедре открылись и Андреа, шипя от боли, упал на табурет у стола. С ненавистью посмотрел на оставленную еду. Каша, хлеб — много лучше того, чем приходилось питаться последнюю декаду, но от одного запаха тошнило. Единственная радость — стакан свежей воды, от которой Андреа успел отвыкнуть. Выпил мелкими глотками, зажмурился. Посмотрел на текущую по ноге кровь. Подумал было — стоит перевязать, но быстро отбросил эту мысль. Заботиться о себе не имело смысла. Хотелось только одеться, желательно в полный парадный, с тремя слоями ткани, скрывающей кожу от запястий до щиколоток. Но натянуть на себя можно было только что-то из переворошенной одежды дарака, а этого брезгливость не дозволяла. Андреа застонал, согнулся, уткнувшись лбом в колени, запустил руки в волосы — влажные, чистые, бережно распутанные чужими руками. Стон перешел в вой, Андреа сполз на пол, оттягивая руками волосы так сильно, что они рвались и путались между пальцев. Он рыдал, как младенец, отчаянно, казалось, ещё немного, и от воя он выплюнет собственные лёгкие, но остановиться он не мог, бессильно раскачиваясь на одном месте. Сколько времени прошло так, он не знал. В какой-то момент сумел прийти в себя. Сам макнулся лицом в оставшуюся в корыте воду, смывая слезы, сопли и слюни. Встряхнулся, завернулся в брошенную ему утром тряпку. Без зазрения совести разорвал какие-то портки и перетянул бедро. Он, тьма побери, оставался лордом, и через какую бы грязь не предстояло проползти, он был готов держаться за эту память зубами. За собственное растоптанное достоинство.