Пленник

Дарак пришел только на следующий день, притащив с собой еду. От запаха мяса скрутило живот, и Андреа поморщился. Подобрался на тюфяке, как пес при пьяном хозяине, не зная, чего ожидать дальше. Оставив миску на столе, дарак оглядел разбросанные по полу вещи. Подхватил одну из рубашек, подошел и приложил к груди Андреа. Скептически покачал головой: — В плечах будет тесна. Но если тебе нравится, могу оставить. Андреа захотелось задушить его этой же рубашкой, а тот только рассмеялся, осклабился: — Впрочем, жаль. Порвешь же. Оперся одним коленом на тюфяк, наклонился, и Андреа отшатнулся назад, прижавшись спиной к стене. Сжал губы зло, выдерживая взгляд глаза в глаза. Дарак втянул носом воздух, прищурился довольно. — Андреа, — потянул на выдохе, обманчиво мягко. Тот вздрогнул. — Твой знаменосец проболтался, лорд Гальярд, — сказал дарак смешливо. Снова протянул: — Андреа. Такое мягкое имя. — Заткнись, — бросил через стиснутые зубы. — Не смей марать его своим поганым ртом. Дарак рассмеялся. Резко схватил Андреа за подбородок, заставляя смотреть на себя. Приблизил лицо к лицу так близко, что тот мог почувствовать его дыхание на своих губах. — О, не переживай, — прошептал. — Я замараю тебя так сильно, что тебе станет всё равно до имени. Ан-дре-а. С силой провел большим пальцем по губам, сминая их. “Салай”, — с ненавистью вспомнил Андреа. Вульгарное местное имя, из тех, что пользует простонародье. Обычный выродок этих земель, ни капли достоинства… — Какое суровое лицо, — протянул дарак. Салай. — Что, когда твои солдаты раскладывали местных девок, ты делал такое же, благородный лорд? Перехватил за горло, сжал со всей силы, так, что показалось на миг — сломает гортань. Впечатал затылком в тюфяк. — Впрочем, по твоему внешнему виду судя, ты уже понял, зачем ты здесь, — зло рассмеялся Салай. — Не буду тебя разочаровывать. Андреа со всей силы пнул его в живот, хотя целил ниже, но дарак только тихо охнул, скорее удивленно, чем болезненно, и тут же перехватил под бедро, перекидывая на живот. Дарак отстранился, завозился с чем-то, и Андреа, улучив момент, попробовал скатиться с тюфяка. Его снова поймали за шею, вдавили в пол. — Нет, если тебе так больше нравиться, — зло проговорил Салай. Рядом упал расстегнутый пояс. Пойманный в ловушку, Андреа беспомощно наблюдал, как Салай одной рукой развязывает шнуровку штанов. К горлу подкатила липкая тошнота, он беспомощно дернулся ещё раз, пытаясь отпихнуть от себя дарака, уже понимая, что ничего не сможет сделать. Только зажмуриться и переждать, чувствуя отвращение к самому себе. Однажды у него появиться шанс закончить это. Однажды он найдет его. Салай выпустил его, только чтобы рывком развести ноги, заставив вскрикнуть от боли. Андреа попробовал отползти на локтях, но его тут же вжали в пол всем телом. — Так даже веселее, — оскалился Салай. — Когда ты дергаешься. Хотелось рявкнуть, что он не игрушка, но это было бы ложью — именно ей Андреа себя и ощущал. Салай дотянулся до пояса, запустил руку в поясную сумку. Надавил на грудь локтем, устроился удобнее между разведенных ног. Через миг между бедер стало мокро и скользко, а потом — снова больно, но сначала слабее чем вчера. Андреа смутно догадывался, что в него засунули пальцы, и двигались так, словно смазывали маслом разделанную индейку. А потом Салай отрывисто вздохнул, подался вперед, и Андреа вскрикнул от новой вспышки боли, уже знакомой, разрывающей, унизительной. А дарак застонал, гортанно, довольно, замер, прикрыв глаза, словно привыкал к ощущению. Потом выскользнул почти полностью, толкнулся снова, и снова, отвратительно медленно, словно смакуя каждый миг. Андреа до крови закусил губу, чтобы не выпустить новый крик, но все равно отвратительные стоны боли прорывались через пережатое горло. Салай наклонился на очередном толчке, провел языком по его щеке, и Андреа с отвращением понял, что снова плачет. Потом дарак вцепился клыками в его шею, так, словно хотел напиться крови. А может и правда хотел. Андреа потерялся в боли, и сколько времени продолжалась эта мука сказать не мог. В какой-то миг показалось, словно он наблюдает со всем со стороны, уже почти ничего не ощущая. А потом пришел в себя, когда Салай, вздрогнув, согнулся, уперся лбом в его грудь, медленно удовлетворенно выдохнул. Отстранился, окинул Андреа долгим оценивающим взглядом. И усмехнулся. Когда он ушел, Андре снова вывернуло. Он кое-как утерся от масла, уткнулся лбом в тюфяк и медленно дышал, возвращаясь в собственное тело, отчаянно болящее и просящее покоя. Через какое-то время встал, с мелочной местью утер давешней рубашкой собственную рвоту, с отвращением посмотрел на жирную мясную похлебку. Рухнул на пол, раскинув руки и слепо глядя в потолок. Через какое-то время дверь снова отворилась, и Андреа невольно сжался в клубок. Но вошла женщина, замерла на миг у порога, расширившимися глазами глядя на него. Андреа медленно распрямился, кое-как пытаясь прикрыться, но она лишь качнула головой. Опустила рядом стопку чистой одежды и сапоги. Андреа узнал ее не сразу, только встретившись взглядом вспомнил, как она стояла перед строем пленников. Дернулся вперед, отчаянно спросил: — Что с Джустином? Она улыбнулась уголками губ. — Все хорошо, — сказала мягко, — он в безопасности. — Зачем он вам? Она качнула головой. — Не за чем, — отозвалась. — Лишь из жалости. Не тревожьтесь за него. Ее милосердие больно резануло по сердцу, и Андреа закрыл глаза. За женщиной бесшумно закрылась дверь. — Что ты творишь? — спросила Ренчи тихо, найдя Салая в общей казарме. Он валялся на постели, рассматривая потолок. — То, что я позволил тебе позаботиться об этом имперце, не значит, что тебе стоит за него беспокоиться. Ты слишком мягка. — А ты — жесток. — Мне просто интересно, через сколько он сломается, — сказал Салай. Ренчи покачала головой. — Грешник. — Все мы здесь, разве нет? — Один учил, что нет преступления хуже, чем подавление чужой воли. Салай усмехнулся. — Пусть накажет меня, в таком случае. Посмотрел на Ренчи внимательно. — Я тебе противен? — Мне его жалко. Но я все равно тебе ничего не могу сказать, старший. Салай криво усмехнулся, поднялся рывком — Могла бы и попробовать. Ренчи нахмурилась, покачала головой. — Тогда прошу… — Они убивали нас, — отозвался Салай. — Они пришли на нашу землю. Они не спрашивали, только брали. Ты видела сама, ты знаешь, что было с Дарахеем, с Бонхадом. И все равно считаешь, что их командир заслуживает жалости? — Я знаю, почему ты его заметил, — отозвалась она после паузы. — Тогда, в строю, он вел себя достойно. Как вели бы себя мы. — Это не оправдание. — И все же… Салай покачал головой. — Ты не поймешь, чего я хочу, — сказал тихо. — Объясни. Салай скривился болезненно. — Я не могу. Прятала глаза, пальцы в замок сцепила, ни дать ни взять стеснительная невеста. Молчала. — Пришел зачем? — так же, не поднимая глаза, глухо осведомился отец. Не поднялся навстречу из-за стола, напротив, взялся дно кружки рассматривать, гонять по нему остатки пива. Мать зато смотрела неотрывно, едва не плача, губы кусала. Салай так и замер за порогом, рассматривая их. — Увидеться, — ответил. — Мы побеждать начали. Вот, отпустили ненадолго. — И дальше что? Над косяком висела пышная ветвь рябины, яркая гроздь выглядывала в проем, словно подглядывая, кто пришел. Или говорила — не пущу. Салай сглотнул, опустил глаза на порог — нет ли под ним ножа. — В дом не пустите, — ответ знал уже, незнамо зачем вообще сказал. Проще было развернутся да уйти. Но в груди что-то тянуло мучительно, в нитку вытягивалось, словно коснуться хотело этих нарочно мимо глядящих людей. Отец со стуком поставил кружку. — Ты другой дом выбрал, вот и ступай туда, к себе подобным. — Я вас защитить хотел, — выдавил Салай. — Они у реки уже были. Ты же тоже сражался, и прадед, ты мне с детства рассказывал... А Анежа ведьма, что бы с ней сделали? — Спасибо, — она наконец подала голос. — Ты прав. Мы знаем, ты все правильно сделал. Но нечисть в доме... Прости. Отец зубы стиснул. Выдохнул резко. — Нечего тебе тут делать. Выбрал воевать — воюй. Дочь ты нам привел, внука оставил. Хватит на том. "Внука", — одними губами повторил Салай. Сглотнул, посмотрел на Анежу. Та только крепче сцепила руки на животе, а он потянулся невольно, хоть коснуться. Тут с вскриком бросилась к ним мать, полотенцем замахнулась. — Не трожь, не трожь, не порти! Салай отшатнулся на шаг. Потом еще на два отступил. — Умер ты, — сказала мать резко, смаргивая слезы. — Умер уже. Мертвые живых тревожить не должны. Салай почувствовал, как опускаются плечи. Словно вся сила из тела уходила. Усмехнулся криво, клыки показывая. — Амулеты еще из осины на окна повесьте. Кол можете заготовить. На всякий случай, вдруг еще загляну. Мать закрыла лицо полотенцем. Не то расплакалась таки, не то видеть не желала его гримасы. Анежи за ней даже видать не было. "Да хранит вас Один", — беззвучно сказал Салай, едва шевеля губами. И пошел прочь. Через десяток шагов перешел на бег. На околице ускорился еще, и еще, насколько позволяло это новое, мертвое тело. Влетел в лес, перескочил через поваленое дерево, не заметив, когтями срезал попавшуюся на пути молодую осинку. На миг замедлился, поймал запах, рванулся по нему. Оленя догнал уже в чаще. Разодрал брюхо, выдрал теплую печень. Сел на землю рядом с тушей, перемазанный в крови. Наползали сумерки. Самое волчье время.