Мастер шантажа

Лето Драко Малфоя всегда начиналось не совсем так, как у его сверстников — во-первых, не каждый студент возвращается из школы не в частный дом, победнее или побогаче, а в фамильное поместье, которое насчитывает собой столетия. Во-вторых, не все студенты в первую неделю каникул садятся за домашку, заданную на лето. Ясное дело, что не отец, которому вечно некогда и который следил только за результатами академических достижений, а мать следила за выполнением заданий, причем с невыносимой дотошностью, еще выборочно проверяла правильность выполнения. К пятому году обучения Драко к этому привык. Но это лето было совершенно не похоже на все предыдущие. И не только потому, что Драко весь день просиживал за домашкой, чтобы покрыть как можно больший объем работы и быстрее от нее избавиться. А потому, что он впервые изобретал. Сам, с нуля. Как ни мерзко это было признавать, а идею ему подал кто-то (он уже не помнил имени) из грязнокровок. В конце года кто-то из них сетовал на то, что иной раз очень не хватает «шпионских жучков», эдаких маггловских звукозаписывающих устройств, которые передают информацию на расстоянии, и притом такие маленькие, что их нельзя заметить. «Сколько же грязных секретиков можно выведать у Поттера, если подсадить ему такого жучка» — подумал тогда Драко. А потом его озарило. Он мастерил по ночам, когда родители уже спали. Камин в его комнате тепло освещал пространство оттенками оранжевого и желтого, а свеча на столе липко пахла воском и грела лицо, низко склоненное над книгой. Драко изучал Гомункуловы чары — нужно заколдовать своего маленького шпиона так, чтобы он отображался на картах, которые он свяжет магией с жучком. Текст вливался в его сознание волной стройных, понятных и почти примитивных формулировок, отзываясь нетерпеливой готовностью как можно скорее испробовать теорию на практике. Однако, когда Малфой отложил книгу и, начертив схематично поверхность своего стола и взяв для пробы чернильницу, взмахнул палочкой в попытке связать ее со схемой — ничего не вышло. Чары были просты на словах, а на деле привязать объект к карте оказалось куда сложнее. Так Драко целых пять ночей провозился со связкой объекта и карты, и наконец, труды были вознаграждены успехом. Юный маг перемещал чернильницу по столу и наблюдал, затаив дыхание с подавляемым восторгом, как аккуратно и точно ползает точка, изображавшая эту чернильницу, по схеме, точно отображая ее положение на поверхности стола. Затем Драко с помощью простейшего заклинания трансфигурации превратил медный наперсток в неприметного черного жучка. А вот следующие два шага он готовил почти все лето — наделить жучка управляемым центром, чтобы координировать его действия на расстоянии, и записывающим звуки заклинанием, которое будет выдавать скопленные записи в виде маленьких капсулок. Бессонные ночи, горы книг, литры кофе, бессчетные комбинации заклинаний, несколько часов тревожного сна, серьезный разговор с отцом, практика повсюду, куда бы мать ни брала его с собой. И усталость, усталость, усталость. Усталость кормила злобу, а честолюбие — кормило упорство. Драко затеялся во что бы то ни стало создать пишущего разговоры жучка не из одного желания насолить Поттеру. О, если б он так желал ему насолить, то сделал бы это тысячью других способов. Здесь было кое-что гораздо большее, чем склочничество. Это был его первый самостоятельный шаг в мире, в котором любой свет успехов всегда застилала тень авторитета отца. Да, Драко был одним из лучших студентов, он очень многое делал превосходно — но все это строго очерчивалось кругом папочкиной репутации. Пока Драко сворачивал академические горы, ему было позволено все на одном лишь условии — чтобы отец гордился, а гордость отца — это, конечно, составное чувство, включавшее в себя спокойствие от не-доставления ему проблем и довольство укреплением своего авторитета. Поэтому сейчас, с этим своим изобретением, Драко был как младенец, который только учился самостоятельно ходить. И, когда все было готово, Драко гордился собой более, чем когда-либо. Шанс испытать свое изобретение представился ему прямо в конце лета, и такой, какой и нарочно не выдумаешь — как-то утром отец, неторопливо поедая «крок мсье», сказал матери, что сегодня в Министерстве аншлаг — Поттера судят за использование магии в присутствии маггла. Драко едва не подавился своим кофе. Он, нервно утерев губы салфеткой, буркнул в сторону недоуменно повернувших к нему головы родителей «извините» и покинул зал скорыми шагами. Только он скрылся с их глаз — ветром взмыл по лестнице, влетел в свою спальню, рванул на себя ящик рабочего бюро, выхватил оттуда жучка, затем, настолько быстро, насколько мог, заскочил в отцов кабинет, быстро отыскал там карты Лондона и схему Министерства магии, торопливо взмахнул палочкой, зачаровав обе карты, а потом впопыхах спрятал карты под халат, а жучка запустил в рабочий дипломат отца. Все это он провернул в считанные минуты, с колотившимся где-то в горле сердцем и с ледяной испариной на лбу и висках. Когда он снова встретился с родителями внизу, нервно подергивая трясущимися пальцами рукав халата, Нарцисса встревоженно взглянула на сына и коснулась ребра его ладони своими пальцами: — Драко, все в порядке? — своим мелодичным, негромким, но как всегда твердо поставленным голосом спросила она. Драко едва сдержался, чтобы не отдернуть ладонь. Он посмотрел на мать сверху вниз и, мысленно сосчитав до трех, выговорил со вновь нашедшимся стальным самообладанием: — Да, мама. Люциус, уже собиравшийся в свой кабинет, с надменным, как бы снисходительным недоумением глянул на сына и порицательно произнес: — Тебе стоит вспомнить манеры, Драко. Если ты всегда так реагируешь на слово «Поттер», надо думать, что в школе твое поведение неприемлемо. Драко проглотил. Конечно, как и всегда. Только колючая, злобная дрожь прошла по шейным позвонкам. Он не отводил своих льдисто-серых глаз от отцовых, светло-голубых, которые в последнее время напоминали Драко кровь единорога — он видел ее однажды, когда ему было только одиннадцать. Голубая, еще теплая, липкая и мерзкая, вытекавшая из трупа животного и пахшая сталью и смертью. Эта мерзость надолго отпечаталось в его памяти, отбив весь аппетит к мороженому со вкусом «бабл гам», а теперь и — желание смотреть отцу в глаза. Раньше он любил заглядывать в эти два озерца, ища там его тепла и одобрения. В последние месяцы ему стало гадко от вида этих голубых, как липкая волшебная кровь, глаз. Однако же — отец уехал в Министерство, а Драко был как никогда счастлив этому. Весь день он, сосредоточенно и с подрагивающими пальцами и скулами координировал жучка, безотрывно следя за картами (и, между прочим, удивившись, что Поттер потерялся где-то в Лондоне и там и завис), а, когда пришло время возвращать жучка, безустанно гонял своего шпиона от человека к человеку, чтобы его маленький шпион доехал до окрестностей его поместья «на попутках». Драко забрал своего крошечного разведчика на рассвете, из растущей у обочины дороги пыльной и пожухлой от жарившего все лето солнца травы. Он протянул ладонь, и жучок послушно, точно питомец, взобрался на нее. Прозрачно-розовые лучи рассветного солнца высвечивали грунтовую дорогу, отчего она искрилась, будто посыпанная блестящей пыльцой. Какое-то особенное, поистине магическое чувство захватило Малфоя в тот момент, когда он распрямил спину и, поглаживая безымянным пальцем жучка на своей ладони, взглянул на горизонт, где цветочно-разовое небо уже наливалось оттенками огненного опала. Это было первое в его жизни утро, когда он точно знал, что все теперь будет иначе. И в лучшую сторону. Когда Драко, перенеся звук из капсул на пластинки, прослушивал записанное жучков через граммофон, поначалу только злился. Он целиком прослушал заседание по делу Поттера, отметил про себя, что свидетельница наверняка все наврала, что это, без сомнений, какой-то тайный агент Дамблдора, и что любимому им Поттеру снова все сошло с рук. Но то, что он услышал потом, перевернуло его разум с ног на голову. Когда он голос Грейнджер сообщил в ответ на раздраженный вопрос Поттера о том, где он, что это место — штаб-квартира Ордена Феникса, созданного Дамблдора для борьбы с Он-знает-кем, Драко ощутил, как грудь его дернулась от внезапного спазма, и все тело обдало жаром. В голове встала звенящая, оглушительная тишина, дыхание оборвалось между диафрагмой и горлом. Эти трое трещали безостановочно. Драко не успевал осмыслить и одной фразы, как тут в беседу ворвались близнецы Уизли. А дальше были еще голоса — Блэк, Уизли-старший, миссис Уизли, мать его Снейп! Это было похоже на бред, какой-то больной сон, какой может присниться перед экзаменами, когда все твои тревоги, усталость от бессонных ночей и насыщенные события прошедших дней сливаются в ночное инферно, от которого просыпаешься в холодном поту с вопросом: «что это, мать вашу, было?» И, конечно, то, что пришло в голову Драко после того, как он осмыслил все услышанное, было не в сравнение абсурднее самого услышанного. Когда последние закатные лучи вычерчивали люминесцентно-золотым макушки живой изгороди, и сумерки накрывали остывающий после жаркого дня воздух, Драко, сидя на веранде заднего двора, думал о том, что в будущем году он заполучит в свое владение вещицу получше, чем полный провал Поттера. В его абсолютной власти будет находиться эталон гриффиндорской гордости и упрямства, которые ни один его предок не мог подчинить себе. Их семьи ненавидели друг друга из поколения в поколение, их разделил социальный статус, но ни одно материальное обстоятельство так и не сбило с этих гриффиндорцев спесь. И он, Драко Малфой, будет первым, кто выжжет эту бестолковую гордость на корню. В его полном распоряжении будет Рональд Уизли.