Noctiflor

I saw a fish-pond all on fire,  I saw a house bow to a squire,  I saw a parson twelve feet high,  I saw a cottage near the sky,  I saw a balloon made of lead,  I saw a coffin drop down dead,  I saw two sparrows run a race,  I saw two horses making lace,  I saw a girl just like a cat,  I saw a kitten wear a hat,  I saw someone who saw these too,  And said though strange they all were true.

Nursery rhymes

***

      — Объясни, как так вышло, что ты ударил мисс Старк.       Подтягиваясь к центру просторного полутемного кабинета с туземными масками под стеклом, старыми картами индий, подрагивая и шмыгая, это недоразумение, рожденное в почестях и богатствах, боялось даже взглянуть.       И правильно, что боялось.       С той минуты, как Мариллон чудом вынул Сансу из озера, с той самой секунды, когда самолично пришлось вспарывать ей корсет, вынудить задышать и откашляться, та была без сознания.       «Пока к лучшему, может быть» — отметилось невзначай. Вид вымоченного исподнего сделал бы с ней что похуже, чем ледяная вода или тина, забившиеся в легкие.       Мальчик, свесив руки плетьми, только всхлипнул.       — Может, розги освежат твою память?              — Матушка вам не позволит! — Зяблик вскинулся с присвистом, он был на грани припадка.       Заложив кисти за спину, отойдя от стола, широкого и массивного, Бейлиш назидательно возразил:       — Неужели. Вопросы в том числе воспитания с завтрашнего утра всецело вверены мне. — Мысль о чертовой свадьбе впервые внушила искреннее удовольствие.       — Не надо! Умоляю вас, дядя… — Эту неженку никогда еще, разумеется, не пороли. — Дядя Петир, умоляю!       — Умоляю вас, сэр. — Он расслышал, Лиза сейчас покрикивала где-то на мсье по-французски, и так насилу отошедшего от купаний.       Графиня, видите ли, не простила, что тот не забрал чадо тут же, как лед проломился под Сансой. Весь дом с той поры, вертевшийся перед празднеством, притих и замер в ожидании наказаний.       — Простите, сэр, но кузина… — Роберт захлебывался слезами, что раздражало лишь, утомляло, — …кузина Санса сказала…       Бейлиш постукивал по кольцу, изнемогая от всей этой нерешительности и соплей.       — …что я не зарежу лису! Что мне духу не хватит! — И вот он окончательно разрыдался, выхныкивая признания. — Что она меня не полюбит! Не будет меня целовать, а еще… А еще что меня похоронят до Пасхи!       Он прикрыл веки, ощущая, как напрягаются желваки, виски начинают стучать.       «Только дети могут быть столь опрометчивы и жестоки»       — Вот, значит, как. Одно поддразнивание от барышни дает право сбить с ног?       Что доказывало опять: кто раз хоть видел мисс Старк, кончик пальца облизывающей после ягод, — мечтает о сахаре на губах. И выбьет его, если надо.       — Пять розог хватит по первости.       Зяблик резко притих.       — Но я вам все рассказал… Лед сам раскололся, клянусь!       Петир подошел, развел руками сочувственно. Мир вовсе не справедлив.       — Семь розог и извинения перед леди. Говорил, что ты джентльмен — а они знают цену поступкам. Ступай, и месяц без сладкого.       Чуть помешкав в дверях, мальчик выпалил:       — Вы сами не джентльмен, сэр! И замок вы просто выбили в карты, мне всё мсье рассказал! Это низко!       Что вызвало только смех, к тому же еще невеселый:       — Имея лишь честь в голове да долги — стоило ли ставить замок?

***

      От долгой сессии леди Аррен, прошедшей с каплями и притирками, врач освободился лишь к ночи. Уставший, сопревший и долговязый… желающий пустить вечно кровь доктор Колемон повозился и с Робертом, выдав порцию лауданума от истерики.       После Сансы он сам стал похож на одного из измученных пациентов.       — Я ехал на свадьбу, признаться, а не на похороны. — Испуская запах спирта и пота, он шагнул в коридор и стал обсушивать руки ветошью, вынутой из докторской сумки.       Утер тряпкой лоб и потом только усмехнулся, заметив, что его язвительный комментарий нуждается в особенном пояснении.       — Только вы, Бейлиш, не заболейте. Больно уж побледнели. Никто здесь, думаю, не помрет этим вечером. Хоть вид у мисс препаршивый.       Бейлиш чувствовал, как лицо крайне медленно оживает.       — Компрессы, тепло и питье. Частные обтирания. Горничная все знает. А, и кровь еще при горячке, сделал ей прямо сейчас… — Врач собирал инструменты, но вынул руку из сумки, опустил как бы дружески на плечо.       Обдав кисло-мускусным выдохом, он выговорил украдкой, склонив голову ближе:       — Явные признаки воспаления — женского. Вашей гостье несладко придется, но честно… — Он двинулся прямо к уху, — …приличия не позволяют мне проводить глубокие операции у девиц. Моя репутация мне, к сожалению, дорога. Хоть убейте. За ночь все как-нибудь прояснится.       За ночь он успел бы состариться лет на десять. Как когда-то пришлось повзрослеть за какие-то полчаса.       «Я должен здесь повенчаться, а не стать мучеником под конец», — Петир думал со странным растерянным раздражением, — «А ей стоило не ступать на лед беспечных двусмысленностей».       — Но сделать же что-то можно? — И как всегда, сколько бы ни ярился, он сперва сдвинул брови, рот складывая в подобие мрачной ухмылки. Довольно ужасной, как кажется.       Колемон отошел, опустил закатанные рукава. Он напоминал напившуюся пиявку, желающую отвалиться.       — Я дал хлоридина. Боль снимет, но в остальном… на все воля Божья, как говорится. Помолитесь, если верите хоть во что-то. Если вам это надо в канун такого чудесного торжества.       Подхватив сумку, доктор прошествовал в гостевое крыло, не занятое ещё никем. Нервно подергиваясь при ходьбе, торопясь по привычке. Оставляя в отвратительнейших сомнениях.       Во тьме нарастающего расстройства.       Бейлиш медлил в дверях — ее спальня плавилась от свечей словно ад и нечем было вздохнуть: весь воздух почти выгорел и огни теплились мелкими точками, освещая все, как придется.       Запах мятно-перечного обтирания витал душными переливами, давал испарину на висках. Глаза едва не слезились. Тени, густые и плотные, сворачивались горечью где-то в горле.       Петир Бейлиш не был верующим человеком, но если б в мире осталось еще что святое, он поклонялся бы ей.       Он уверовал бы в эти губы и лик в бледно-мертвенной славе. В купину неопалимую ее рассыпавшихся волос. Во все ее тело, распятое и растянутое в простынях. Пропитанное горячо солью всех пустых мученических страданий и обреченное на строжайшую чистоту.       В ее взмокшую кожу и ткань, смявшуюся между ног, — во всю эту картину, отраженную в его враз опустевшем рассудке.       Увековеченную во всех смертных страстях, на которые он вообще был способен.       Он мог бы стать частью ее бессмысленной лихорадки, ее смутного бреда.       Он бы в ней растворился, рассеялся словно прах, не оставил бы и следа…       Он желал накрыть ее полностью, стать заслоном, а не сесть вот так на перину, лишь вглядываясь оценивающе в лицо, тревожно сведенные брови и веки с неспокойно вздрагивающим ресницами.       Когда мисс болезненно выгнула шею, поворачивая голову на подушке, он уверился еще раз: в мире не было благодати, прощения или что там, в вечности обещанное утешить.       Он склонился к ней и прикрыл ладонью нежное место на животе, что горело и билось как бес сквозь ткань и сквозь кожу. Словно сердце сместилось куда-то ей под пупок.       Он долго прикладывал губы к белому мокрому лбу, твердому, как мраморная плита. Не похожему так на мягкий глоток поцелуя.       Убрал приставшую прядь с ее шеи, вытер соль с ее щек, осматривал увлажнившиеся ключицы. Вздернутые желанные силуэты под тонкой сорочкой пониже, колеблющиеся при дыхании.       И слышал голос внутри, грохочущий как набат:              «Она умрет этой ночью, слабая и изломанная»       «Сгорит как маленькая свеча»       «Возьми ее и задуй»       «Разотри ее воск на руках»       «Проверь, чье имя в конце она выстонет»       И отчетливо ощущал, как кровь устремляется вниз, делая свое дело. Смотрел, как завороженный, не в силах сдвинуться с места. Раздумывал.       Он хотел, может быть, похоронить ее под собой — сильнее, чем это возможно. Из мести и прихоти. От желания обрести спокойствие, наконец.       От бессилия, которое ненавидел.       Но в какую-то дьявольскую секунду он увидел себя в этом мареве на подушках и отчаянное наваждение, принятое им за жизнь после такого же дурманящего лекарства.       Сморгнув это, встал, разворачиваясь к дверям.       «Дело милое проверять» — потому как любил быть уверенным, а не жалким.       — Пожалуйста, погодите. — И думая, что жар в голове уже отдается, все-таки обернулся.       Глаза Сансы Старк поблескивали — черные, как у ворона. Огромные опиумные зрачки, будто она увидела нечто, там где-то, в глубине.       — Я думал, вы спите. — Бейлиш медленно развернулся, усаживаясь на стул, оставленный рядом с постелью под наблюдением этих глаз, внимательно немигающих.       — Я думала, что погибла.       — И я лично вызвался вас проводить на красивейшее из небес? — Он сцепил руки замком на колене, натянуто улыбаясь. Слишком сдавленно прозвучал, так было все это неудобно.       — Нет, конечно, дурной сон. — Мисс Старк явно бредила, она прикрыла глаза с картинно-мученическим выражением. — Мне так плохо, знали бы… Обещайте, когда я умру, вы хоть кости мои как полагается похороните, в фамильном месте, в Шотландии.       Изящно и драматично. Леди обязаны даже смерть встречать с почтительным реверансом.       Наклонившись немного, он взял ее за запястье.       — С чего вы вдруг взяли, что вам позволят скончаться? — Водя большим пальцем, он считывал сильный пульс. — Ваши милые кости еще век вам прослужат, поверьте, вы всех нас переживете, мисс Старк.       — Пожалуйста, все равно обещайте. — Она сжала руку в ответ.       «Далась же эта Шотландия вот сейчас»       — Тогда обещайте взамен, что примиритесь тут со всеми. — Ему нравилось, как она удерживает его, обхватив всего пол-ладони, по-детски непритязательно.       Санса отдернула кисть, слабо — но как могла. Выбора у нее не было.       — Я на смертном одре, а вы желаете торговаться… — Последнее, что желал он, но все-таки это делал.       — А вы думаете, что рассорясь со всеми, отправитесь скорей в Винтерфелл? Не при вашей болячке — теперь уже настоящей.       Она выглядела удивленной. Будто ее маленькая затея, ее заигрывание с гувернером, надуманная бессонница и смешки не могли в картину сложиться кое-какую, хоть прятки и всякие выдумки не вязялись все же с тем здравым тоном, который мисс выдерживала обычно.       «Что творится там, в твоей маленькой голове, моя милая…»       Петир снова взял кисть, бессильно сомкнутую и лежащую на перине, как синица, замерзшая на снегу.       — Завтра после приема доктор Колемон к вам заглянет с кузеном. Извинения, свадебный торт и припарки — даже не вздумайте помирать. Вы будете поумнее.       Санса тяжко вздохнула, сдерживаясь от грустного смеха и кашля.       — Роберт, однако, воображает, что я приставлена к нему sa fiancée. — Последним словом она точно выругалась, отворачиваясь.       — Он всего лишь ребенок. Мальчишка… — Бейлиш сморщился, все осматривая эти пальцы, холодные, влажные, с овальными розовеющими ногтями, как маленькие стеклянные медальоны. Сколько раз он глядел, как Зяблик хватает их, когда хочет. Сколько позволено ему в сущности.       — Ребенок, что бродит ночами. Приходит, бывает, стоит и рассматривает сквозь веки.       Санса сама глянула сквозь влажную слезную пелену:       — Таскает свой ножик. Знаете, что он делает?       Петир пожал ртом, снимая бессмысленную улыбку:       — Он выискивает лису.

***

      Ни о ком он давно так не пекся, никого так давно не желал…       Просто видеть живым и сияющим для начала.       Той ночью он простился отеческим поцелуем — в то место, где кромка волос, сохраняющих запах озера, открывает свод лба.       Ему нравился гибкий ум, подвижный, считывающий рифмующиеся элементы, украшенный воспитанием и внимательностью.       И наклонность подспудная всем приходиться по вкусу. И ужас, как понял он с легкостью, заключенный в забвении или тени для выученного честолюбия.       Весь облик… Он видел ее каждый раз, прикрывая глаза, и поэтому вовсе их не смыкал оставшиеся часы. Ему самому требовалось кровопускание, как казалось, чтобы сбить это чертово наваждение.       Утро выплыло как в тумане. И если бы не отлаженные привычки, он рисковал затеряться в диком хаосе Гименея.       Хлопоты камердинеров и посыльных. Гости, их шествие в главной зале. Звук пенящегося шампанского, заглушавший редкие вспышки приветствий среди немногочисленных приглашенных.       Гирлянды ранней омелы. Стол, ломящийся от свадебной сервировки с идеально выполненными изысками, вроде омаров под черепаховым соусом, что поблескивали, как глаза под фатой у невесты.       Он сорил соверенами среди слуг, жал руки и улыбался все шире и властнее, с особенным выражением повторяя, как долго этого ждал. Он расписывался как во сне, и потом, стянутый узким кругом свидетелей, поднял бокал вроде в шутку в центре пространных торжественных поздравлений.       В постели он довел жену до истерики, чувствуя, что где-то на этаже его дома его названная племянница закатывает подол тонкой спальной рубашки, давая натереть кожу перечным жгучим маслом.       И как-то мелочно был доволен, что сегодня ей уже не потребуется подслушивать у дверей.