Цена вертикали

Её хрупкий, почти хрустальный шанс на олимпийское золото был упущен там, на льду — в то самое мгновение, когда мысли сбились с нужного курса, а зубец конька врезался в ледовое покрытие главной арены Милана. Врезался так больно, так безнадёжно, что уничтожил всякую надежду на спасение прыжка. Этого не могло случиться. Не с ней. Не здесь. Аделия, вытянувшаяся в воздухе в напряжённую струну, потеряла концентрацию — задумалась о какой-то мелочи, совершенно несущественной, глупой, — и в ту же секунду вертикаль ушла. Стремительно, неумолимо, вместе с высотой и равновесием, которые фигуристу нужны как воздух. Эту жестокую правду понимал каждый, кто сидел на трибунах миланского дворца. И особенно — главные соперницы. Финальный аккорд прозвучал приговором. Оглашение результатов произвольной программы, суммы за два выступления — всего того, что Аделия упорно не желала видеть. Результатов, которые она физически не могла не узнать, но знать которые отказывалась каждой клеткой. Она и без цифр знала: золото ушло. Первое место, которое она мысленно примеряла столько лет, собственноручно разбито вдребезги. Детская мечта об олимпийской медали рассыпалась здесь, на этом льду, и собрать её осколки было уже невозможно. Цель, поставленная в далёком детстве, оказалась невыполненной, безнадёжно утерянной — и изменить это не мог уже никто. Совсем никто. Как бы ни хотелось верить в обратное. Это било по сознанию сильнее всего, заставляя стискивать телефон железной хваткой — до боли в онемевших пальцах. Ладони предательски потеплели от волнения, колкое чувство досады скреблось где-то под сердцем, заставляло замереть, словно натянутую струну. Чувство разочарования билось в груди в такт сердцу, оставалось горьким привкусом на языке. Взглянуть на трибуны не было сил. Что говорить, Аделия не могла поднять глаза и встретиться взглядом даже с тренером — с тем, кто поддержал бы в любом случае. В любой ситуации. Даже сейчас. Особенно сейчас. Она боялась увидеть в его глазах ответ на свой безмолвный вопрос — и поэтому просто сидела, уткнувшись взглядом в резиновое покрытие пола. То самое «да, это конец», которое прочтёт в его всегда тёплых глазах, если осмелится поднять свои — блестящие вовсе не от радости, — добьёт её окончательно. Со стороны казалось: ещё секунда — и она рассыплется на миллион острых осколков, не выдержав внутреннего напряжения. Но Илья знал: Аделия сильная. Стальная. Та, что переживёт и такое. Упущенное золото на Олимпийских играх. Неоправданную надежду. Горькую ошибку на прыжке, который так долго был её коронным — уникальным на этой арене, не заявленным никем, кроме неё. Уже за то, что она рискнула, пойдя на него, и исполнила чисто на раскатке дважды, её стоило уважать. И Малинин испытывал искреннее восхищение её силой воли и стойкостью — глубоко внутри, там, где это восхищение становилось фундаментом его тёплого отношения к ней. Но на поверхности оставалось только горькое чувство понимания. Осознания её боли. Боли, которая ощущалась как своя собственная — потому что была знакома ему, как никому другому. Такая же, как у него, только разделённая временем длиной в неделю. Он знал её боль на вкус. Она была ещё свежа, не утихла полностью даже спустя дни. На это уйдёт гораздо больше времени, чем неделя. Её падения на тренировках, за которыми он наблюдал сам. Бесконечная борьба с травмами, поглотившими её задолго до олимпийского сезона. Наблюдая за ней, Илья не мог не думать, что Аделия — по-настоящему железная спортсменка. Та, что сделала практически невозможное — за несколько месяцев, в кратчайшие сроки, почти восстановила четверной тулуп, свою коронку. Почти поборола травму. Перешагнула через себя. Не повезло совсем немного. Просто не повезло. В их спорте случается и такое. Имел значение ещё и психологический фактор — того, что Илья на своём опыте понять не мог: в отстранении от международных соревнований пробыл столько лет вовсе не он. Ему казалось: напряжение от соперничества, витающее в воздухе, Петросян ощущала острее других. Когда зашла речь о допуске нейтральных спортсменов, Илья понял: возвращение на международную арену после стольких лет — настоящий подвиг для спорстмена. Для Аделии же эта Олимпиада — не только первые Игры в карьере, но и дебют на международной арене. Малинин поймал себя на мысли: её участие здесь — не просто подвиг, а невероятное психологическое преодоление. Особенно когда выходишь на лёд, и находишь в себе силы на искреннюю улыбку и удовольствие от катания, как она. Олимпийские игры для каждого спортсмена — противостояние, борьба с собой. Ничьи усилия нельзя преуменьшать. Но для большинства эти старты — далеко не первое соперничество на чужой арене, где под взглядами иностранцев буквально плавишься. Для Аделии — первое. И, к сожалению, чисто сделать четверной на разминке — соло и в каскаде — совершенно не значит повторить это на соревнованиях. Однако это влияло на моральную подготовку соперниц. Илье даже показалось на мгновение: Эмбер колотит. Так, как колотит, когда видишь соперника, способного тебя обойти. Это идёт изнутри, непроизвольно, но для того, кто знает Гленн не первый год, это читается по мельчайшей мимике. Эмбер волновалась. И это заставило Илью удивиться: кто-то смог заставить её нервничать? И если тогда, на разминке, Петросян произвела впечатление — трибуны взревели, — то сейчас всё было иначе. Аделия не представляла, как найдёт силы взглянуть в глаза тем, кто всем сердцем верил в её победу. Это был всего лишь миг — но такой, от которого мир рухнул. Илья понимал это чувство — то, что Аделия мастерски скрывала от толпы. Фарфоровая маска на миловидном лице казалась идеальной, но была фальшивой настолько, что больно становилось не только ей. Там, наверху, в глубине комментаторской, на секунду замерло сердце того, кому её боль была знакома до вкуса. Взглянуть на электронное табло, которое уже никогда не покажет первого места, было страшно. Аделия старалась не бегать глазами по арене, усмирить эмоции — хотя бы под прицелом камер. Она себе не простит, если слёзы прорвутся сквозь стальные нервы перед всем миром. Прямо здесь, где среди зрителей точно был он. Петросян давно восхищалась Ильёй. Неудивительно. Малинин — гений фигурного катания, первый, кто исполнил четверной аксель, — не мог не восхищать. Аделии отчаянно хотелось с ним познакомиться, утолить любопытство. Заглянуть в душу, узнать, какой он — тот, кто до последнего был главным фаворитом Олимпиады. Тот, кто даже после неожиданного провала смог держаться. Смог успокоиться и улыбнуться в камеру, как делал это всегда. А когда она заметила его на первой тренировке, сердце ухнуло куда-то вниз, в самые пятки. Его улыбка — обращённая не к ней, но такая тёплая, такая притягательная. Илья, у края площадки, за бортиком, непринуждённо разговаривал с Петей. На секунду захотелось остановиться и протереть глаза — это не сон? Однако такой возможности не было, и Аделия просто продолжила раскатываться, прощупывать миланский лёд, чтобы потом продемонстрировать свой максимум — главный прыжок. Тогда ей очень хотелось впечатлить его. Показать, что она уникальна, что отличается от других. Аделия удивилась: Илья пришёл на её тренировку, взглянул на неё вживую — пусть и разговаривал с Петей. Когда их взгляды пересеклись, в груди что-то расцвело — томительным, сладким жаром. Она терялась — всего на секунду, но терялась. Это было... приятно. Очень приятно. И Петросян не могла не продемонстрировать тулуп в каскаде — особенно перед такой публикой, особенно под камерами. Хотя изначально тренеры не планировали этого — она уговорила их попробовать. Что-то да просочится в сеть, а Аделия справедливо считала: в первый выход на лёд она должна быть на высоте. Можно было бы оправдаться этим перед собой — но это глупо. Можно сказать, что она сделала каскад для интриги перед будущим ледовым побоищем. Но она сама понимала: это не вся правда. Он казался скалой в её глазах — вылитой из стали, способной держать эмоции до последнего. Аделия знала: Илья сильный — и телом, и духом. Но Петросян сомневалась — найдёт ли она столько же сил в себе. Улыбаться так же, как он, после ошибки фигуристка просто не могла. Все её возможности на это иссякли там, на льду. Поэтому, лишь крепко сжав губы в тонкую полоску — лучше любого жеста демонстрирующую её напряжение, — Аделия уткнулась пустым взглядом в пол. Смотреть на что-то осознанно моральных сил не было совершенно. Она столько боролась — с собой, за себя, за чёртовы четверные, переступала через себя, — и всё ради одной-единственной, блестящей золотом медали. Ради главной награды, за которую бьётся каждый спортсмен с детства. Цифры ей и не нужны. Всё было предельно ясно и без них. Как только объявили оценки, Аделия вскочила со скоростью болида и направилась к служебному коридору. Без кофты, без вещей — только с тонкой пластинкой телефона и разочарованием, отравляющим изнутри. Однако её движения, хоть и импульсивные, были наполнены той грацией, что присуща только ей. Даже сейчас — на грани отчаяния и гнева. Не задумываясь, Илья выскочил из комментаторской. Чувство, колющее внутри, заставило не думать — просто действовать. *** Аделия нырнула в служебное помещение, в длинный коридор, постоянно петляющий и расходящийся в разные стороны. Кажется, Даниила Марковича задержали журналисты — она оторвалась. Петросян плохо помнила, где находится раздевалка. Да и туда идти совсем не хотелось — не в толпу других спортсменок, а просто в безлюдное место, где можно наконец выдохнуть. Эмоции разрывали изнутри, больно царапая мягкое нутро. В горле першило, в носу жгло — она была на грани. Хотелось скрыться. Провалиться сквозь землю, раствориться в холодных бетонных коридорах дворца спорта, хоть стать невидимой, исчезнуть. Поворот за поворотом — коридор всё такой же светлый, сияющий, совершенно новый. Даже здесь пол прорезиненный. Пройдя уже столько, Аделия импульсивно выдохнула сквозь зубы, злясь на то, что не может прямо сейчас избавиться от тугих коньков — привычного продолжения её ног, неотъемлемой части. Но сейчас их хотелось просто снять и бросить куда-нибудь в угол, чтобы хоть как-то снять напряжение, разрывающее изнутри. Глаза, всегда игриво глядящие на лёд, блестящие, как новенькое покрытие арены, предательски щипало. Наверняка они уже покраснели. Коньки гремели по бетону — глухой звук отдавался в висках пульсирующей болью. Дыхание сбивалось, лёгкие горели, но Аделия не останавливалась. Она знала: если остановится — рухнет. Нырнула в ещё один поворот. И совершила ошибку. Прямо за углом оказалась зона журналистов. Аделия влетела в неё неосознанно, уже не глядя вперёд. Но поняла слишком поздно — жадные до эксклюзива репортёры окружили её со всех сторон, зажав в кольце. — Аделия, вы потеряли шанс на золото из-за риска? Глаза уже были влажными. Наверняка размазались стрелки, потекла тушь. Совсем не тот вид, чтобы давать интервью. И точно не то состояние, чтобы делиться чем-то с прессой. Не сейчас. Только не сейчас. — Как ощущения после проката? Что скажете болельщикам? — Оправдан ли риск в произвольной? Стоило ли заходить на ультра-си? Напряжение росло в груди с каждой секундой. Давление прессы усиливалось с каждым вопросом. Аделия растерянно вглядывалась в незнакомые лица, говорящие на разных языках, и терялась всё сильнее. Чужая речь смешивалась в раздражающий гул, девушка чувствовала, как напряжение внутри натягивается словно струна. — Аделия, взгляните сюда! — Вы жалеете, что пошли на четверной? — Это был ваш последний шанс? Вопросы впивались в кожу острее льда. Каждый — как пощёчина, заставляющая растерянно озираться по сторонам. Камера смотрела холодным стеклянным глазом, ловя каждую эмоцию, каждую каплю боли, чтобы размазать по чужим экранам. — Аделия, улыбнись! Петросян чувствовала, как подрагивает подбородок — мелко, предательски, неконтролируемо. Аделия понимала, что она на грани. Ещё секунда — лишь секунда, и либо продемонстрирует слабость на весь мир, окончательно отпустив слёзы, либо наговорит такого, от чего не отмоется до конца карьеры. На языке горько покалывало, эмоции разрывали на мелкие кусочки. Сердце билось громко и гулко где-то прямо в горле. Гул со стороны журналистов, крики с арены звучали словно сквозь толщу воды — Аделия почти ничего не слышала. И когда показалось, что пучина ужаса поглотит её окончательно, когда ноги едва не подкосились в увесистых коньках, а ком в горле вырос до размеров арены, произошло то, чего она никак не ожидала. Чья-то рука едва ощутимо коснулась её запястья. Тёплая. Живая. Та, что стала единственной точкой опоры в реальности, сжавшейся до размера крупицы. Мужские пальцы сомкнулись вокруг тонкого запястья, крупная ладонь легла на её руку — мягко, но настойчиво направляя за собой. Сквозь гул голосов, вспышки камер Аделия восприняла это прикосновение как спасательный круг. Дыхание сбилось окончательно — лёгкие горели невыносимо. Сил смотреть на незнакомые лица, требующие ответов, не осталось. Хотелось просто закрыть глаза и исчезнуть, избавиться от всего этого хоть на мгновение, чтобы отдышаться и прийти в себя. За спиной раздался громкий мужской голос — спокойный, мгновенно отрезвляющий прессу. Голос, который ввёл Аделию в ещё большее смятение: она прекрасно знала его. Что-то в груди резко замерло, сердце ухнуло куда-то глубоко вниз. Она никогда не слышала этот голос вживую, но отлично знала, кому он принадлежит. — Всё, хватит. Прекратите снимать, — мягкий, но звучный, почти бархатистый баритон раздался сверху, долетая до левого уха. Пожалуй, его рука и голос стали для неё настоящим спасением в кольце наседающих журналистов. Аделия узнала этот голос — тот самый, из многочисленных интервью. И от этого осознания ноги стали ещё более ватными, едва не подкосившись. Хватка на руке была крепкой, но не грубой. Чужая ладонь направляла настойчиво, но бережно — и это никак не укладывалось в голове. Интонация его голоса была не грубой, но настойчивой, со стальными нотками, проникшими в тембр. Журналисты на секунду опешили, осознав, что перед ними — одна из девушек-репортёров, стоящая ближе всех, хлопнула глазами, — Илья Малинин. Главный фаворит мужского одиночного катания, который точно так же, как Петросян, несколько дней назад похоронил своё золото, сорвав произвольную. Тот, чьё падение не ожидал, пожалуй, никто. И сейчас он здесь, выскользнул откуда-то так неожиданно, так внезапно, и появился перед юной фигуристкой нейтрального статуса. В мыслях репортёров уже, наверное, формировались заголовки, способные за мгновения всколыхнуть интернет-пространство. Аделия, всё ещё ощущая жар в лёгких, краем глаза взглянула на него: его взгляд не был суровым, но производил на журналистов нужное впечатление. Те немного отступили, но желанного прохода всё ещё не давали. Единственный вопрос заполнил собой разум, заставив удивлённо покоситься на Илью, буквально выросшего из ниоткуда. Аделия слегка приподняла голову, аккуратно вглядываясь в его черты лица — чуть резкие, выразительные, но от этого не менее привлекательные. Что он здесь делает? Аделия не заметила его появления, не видела, откуда он вышел. Для неё Малинин словно материализовался из воздуха, представ перед ней стальной стеной, мгновенно отгородившей от всего кошмара. И стал тем единственным, что было нужно сейчас — поддержкой. Его рука стала для неё единственной тёплой, живой и реальной точкой во всём пространстве. — Она идёт на допинг-контроль, пропустите, — ощутимо потянув за собой, он выхватил Петросян из оцепенения, смешанного с потрясением, и практически потащил сквозь толпу. Он раздвинул репортёров плечом и, не оборачиваясь, чтобы взглянуть на неё, мерно переставляющую коньки, потянул за собой к выходу из этого ада. Ада, в котором и он сгорал буквально неделю назад. Петросян понимала: если бы не он, сама она оттуда так быстро не вышла. Сдержать напряжение, нараставшее с каждой секундой, точно бы не смогла — оно и сейчас цепко сидело в груди, но чуть поумерилось — она была в этом кошмаре не одна. Нашёлся тот, кто выхватил её из пучины ужаса в последний момент, перед непоправимым. Его шаги были широкими, быстрыми, кроссовки беззвучно ступали по бетонному полу. Но он не был груб с ней — казалось, его недовольство, выражавшееся в резкости движений, направлено исключительно на наседающих журналистов. Аделия не сопротивлялась. Она была совершенно не против следовать за ним, желая одного — уйти от этого кошмара как можно скорее. Ноги сами пошли за ним — быстрее, прочь от этого ужаса. Темп шага был быстрым, но Петросян, словно не чувствуя усталости, продолжала идти. Он сжимал её руку едва ощутимо — просто вёл, направлял, ни капли не давил. Аделия чувствовала, что может уйти в любой момент. Или отдёрнуть ладонь, если захочет — он демонстрировал это слишком явно, чтобы не заметить. Даже в её состоянии Петросян видела это. Постепенно гул журналистов начал отдаляться, становиться тише — и в груди потихоньку оседало спокойствие. Грудная клетка всё ещё бесконтрольно сокращалась, внутри потряхивало, но общее состояние чуточку улучшилось. Пальцы хотя бы перестали подрагивать, как минуту назад. Сердце всё ещё не успокаивалось — неустанно билось в груди, — но дышать стало немного легче. Хотя бы ком в горле, ощутимо давивший на сознание, пропал. Однако всё тело ещё потряхивало — неожиданная встреча с журналистами окончательно выбила из колеи. Аделия старалась дышать ровнее, чтобы успокоиться, но быстрая ходьба отвлекала — требовала внимания, чтобы не свалиться на ровном месте прямо перед ним. Илья шёл так прямо, так уверенно, словно всю жизнь знал этот коридор. Здесь освещение стало хуже — горело меньше лампочек, но глазам так было даже легче. Он был выше неё — чтобы взглянуть на его затылок, приходилось приподнимать голову. Его ладонь покрывала почти всё запястье, отдавая живительное тепло. Только сейчас она осознала, насколько приятным было это лёгкое прикосновение. Ни к чему не обязывающее, мягкое, поддерживающее. Его тёплая рука грела её замёрзшие на льду пальцы, окончательно окоченевшие, не от холода — от стресса. Она устало переставляла ноги в коньках, слегка ноющие от напряжения, и в какой-то момент непроизвольно поймала себя на мысли, что смотрит на его спину. Ровную, статную. На широкие по сравнению с её собственными плечи, скрытые плотной тканью серой толстовки. Лицо обожгло теплом. Широкие плечи, капюшон, слегка сбившееся дыхание — он тоже спешил оторваться от журналистов, уйти подальше. И посреди всего этого кошмара — провала, боли, стыда, глубокого ужаса — она просто засмотрелась на спину того, к кому давно хотела подойти. Безусловно, красивую. От шальной мысли в голове в груди стало особенно тепло. Она бы и подошла чуть позже, однако... Это было глупо. Нелепо. До слёз нелепо. Разумеется, она очень хотела с ним познакомиться как-нибудь, поболтать о насущном, найти общие интересы. Продемонстрировать своё мастерство, возможно, получить от него одобрение — это было бы безумно приятно. Аделия очень желала с ним познакомиться. При других обстоятельствах. Представиться, разговориться, может быть, сказать, что искренне восхищается его катанием, его коронным акселем. Может, сфотографироваться на память. Может, он даже улыбнулся бы ей. Может, они бы подружились. Но не так. Не в роли жертвы, которую спасают от прессы. Не с размазанной вокруг глаз тушью и трясущимися руками. Не в настолько глупом виде — в спортивном платье, хоть и любимом, в ужасно тяжёлых коньках и с тонной лака на волосах. Не когда бросает каждую секунду то в жар, то в холод от стресса и переизбытка чувств. Только не так. Стыд кольнул с новой силой. Они шли по коридорам дворца. Быстро, резкими шагами. Илья вёл уверенно, словно знал, куда идти. На самом деле он не знал, но ей было проще думать, будто знает. Где-то вдали ещё гудели трибуны, отголосками долетали аккорды чужой музыки — следующая участница начинала программу. Звуки Олимпиады, которые они оба мечтали услышать всем сердцем, больно бились о стены, смешивались с гулом вентиляции и собственным тяжёлым дыханием. На самом деле они шли недолго — пару минут, хотя казалось, будто гораздо дольше. Илья чувствовал, как в груди расцветает уверенность: он сделал правильно, вытянул её из ужаса, который еле вытерпел сам. Спокойствие остужало мысли, недовольство на журналистов потихоньку спадало, возвращая привычное состояние. Поворот, ещё один, служебная лестница спускалась куда-то вниз, в темноту. Здесь становилось только темнее — основного освещения почти не было, горели лишь редкие аварийные светильники тусклым оранжевым светом, отбрасывая длинные дрожащие тени. Очевидно, это было техническое помещение. Стоял лёгкий запах пыли, недавно завершённого ремонта и ещё чего-то — должно быть, масла? Воздух здесь был техническим, пахло металлом. Что-то химическое почти незаметно летало в воздухе, слегка щекоча нос. Рядом гудели свою мерную песню трансформаторы. Света практически не было — лишь редкие сигнальные светильники, отбрасывающие оранжевые тени. Люди здесь почти не бывали — это было заметно. Пыльно. Было немного прохладно, не промозгло, однако Аделия сразу почувствовала холодящий воздух, стоило им войти — по вспотевшим ладоням пробежал холодок. Сейчас так было даже лучше: она наконец могла остудить голову, успокоиться, прийти в себя. Наверное, лучше места в ледовом дворце было не найти — спасительно тихо и совершенно безлюдно, спокойно. Никаких журналистов, прессы, вопросов тренеров и взглядов соперниц. Сейчас этого не хватало Петросян больше всего — она вздохнула чуточку легче. Однако появилась новая проблема, спускавшаяся по лестнице прямо перед ней в нескольких шагах, — Илья, перед которым быть в таком виде хотелось меньше всего. Грудь вновь кольнул укол стыда, захватившего с головы до ног. Аделия споткнулась на ступеньке — коньки, даже в чехлах, скользнули по металлу лестницы, ноги подкосились от усталости. Она мгновенно потеряла равновесие, завалившись вперёд на неустойчивой опоре, и уже почти полетела вниз, когда сильные пальцы рванули её обратно, назад, удерживая на месте. Дыхание вновь сбилось — лёгкие в очередной раз обожгло жаром. Илья мгновенно обернулся, словно спиной почувствовав её падение, и подхватил фигуристку за локоть, не выпуская из хватки тонкого запястья. Аделия подняла глаза, мгновенно встретившись со спокойными голубыми глазами напротив, — и тут же сглотнула, как можно незаметнее. Илья глядел внимательно, словно осматривая каждую чёрточку её округлившегося, слегка покрасневшего лица, вглядываясь в медовые глаза. Его лицо практически не дрогнуло — голубые глаза всё также смотрели на неё таким пронзительным взглядом, что Аделии стало чуточку неловко. — Осторожно, — выдохнул он прямо в тишину коридора, мягко выпуская её локоть и тут же отстраняясь на прежнее расстояние. Оставалось буквально несколько ступенек лестницы, потом последний поворот и, видимо, какое-то техническое помещение. Илья шагнул назад, опускаясь на одну ступеньку ниже, прямо перед ней, и посмотрел вопросительно. — Идти можешь? Аделия только кивнула — ничего не сказала, голос точно предательски дрогнул бы. Малинин вновь протянул ей ладонь, словно приглашение. Петросян вновь вложила свою руку в его, сжав тонкими пальцами, — и он потянул за собой. Медленнее теперь. Осторожнее, едва ощутимо. Шаги стали гораздо аккуратнее, не такими резкими. Она взглянула на его пальцы, сжимающие её хрупкую ладонь, — сильные, тёплые. И от этого прикосновения паника внутри груди стала потихонечку отпускать. Сердце колотило всё ещё где-то в горле, но уже не так отчаянно. Сквозь ужас пробивалось что-то другое — странное, подозрительно тёплое, незнакомое. Чувство, что она не одна. Что кто-то держит её над пропастью и отчаянно не даёт упасть. Он завёл её в небольшое техническое помещение — мелкую каморку, где единственным источником освещения были тусклые лампочки, гудящие где-то вдалеке. Зелёные огоньки на электрощитах мерцали, как глаза хищников в темноте. Пахло машинным маслом, пылью, металлом. Старым бетоном. Запах заброшенности. Илья остановился у стены, выпустил её руку из своей и, отходя на приличное расстояние, чтобы дать чуточку больше пространства в и без того небольшой комнате, опёрся плечом о шероховатую бетонную стенку. Он уставился спокойным взглядом куда-то в потолок, на переплетение труб и проводов. Не смотрел на неё. Не лез. Не задавал ненужных сейчас вопросов. Просто давал время подумать и остыть, усмирить вспыхнувшие огнём эмоции, в конце концов прийти в себя. Самое главное Илья уже сделал — увёл её от клубка гадюк как можно дальше, туда, где можно не думать о том, как ты выглядишь под взглядами множества людей и под прицелом жутких камер. Аделия стояла у противоположной стены, ближе к выходу из помещения, вцепившись пальцами в колючий бетон, чтобы удержаться на месте. Ноги в увесистых коньках давно одеревенели, устали от бесконечного напряжения. Он не смотрел на неё — совершенно. Укол стыда в который раз за день коснулся её сознания жгучим обручем — было невыносимо стыдно. Аделия стояла, вцепившись в стену, потому что иначе просто упала бы. Пальцы скользили по холодному бетону, ногти царапали поверхность в поисках опоры. Коньки скользили по полу, ноги дрожали крупной дрожью, дыхание никак не восстанавливалось — лёгкие отказывались работать, грудную клетку нестерпимо сдавливало тугим обручем. Она смотрела вниз. На свои коньки, на мелкую бетонную пыль. Медленно перевела взгляд на своё запястье — последние мгновения саднящее особенно неприятно. Косточка около кисти, чуть ниже окончания алой перчатки, слегка покраснела — видимо, во время падения приземлилась немного неудачно, коснулась обжигающего льда не только перчаткой, но и открытой кожей. Болело совсем не сильно. Больнее было от осознания того, что это — маленький кусочек её провала. Её позора, раздирающего грудь на куски. Аделия сглотнула. Молчание длилось минуту. Две. Пять. Где-то далеко гудела арена — глухо, как сквозь вату. А здесь было тихо. Только трансформаторы мерно гудели свою бесконечную песню. Аделия неспешно подняла глаза на Илью. В полумраке его лицо казалось спокойным, почти отстранённым. Никакой жалости. Никаких вопросов. Ничего из того, что Петросян ненавидела больше всего и чего бы она не стерпела именно сейчас. Он просто был рядом. Тяжёлый ком в груди чуть ослаб. Она перевела взгляд на себя. Алое платье — такое яркое, такое победное, такое дурацкое сейчас. Блёстки тускло мерцали в полумраке, отражали тусклое зелёное свечение. Лицо горело огнём от сдерживаемых эмоций, глаза предательски пощипывало — они давно были влажными. Должно быть, тушь потекла чёрными дорожками по щекам — мысленно подметила Аделия. По ощущениям волосы растрепались несильно, но немного выбились из идеальной укладки. Кажется, несколько передних прядей блестящими от лака завитками спускались от корней волос вниз. Она уверена, что выглядит ужасно. Растрёпанная, с глазами на мокром месте и коньками на ногах. А перед ней стоит он — Бог четверных, первый человек, прыгнувший четверной аксель. И смотрит куда-то в потолок, делая вид, что совершенно не замечает её состояния. Стыд окатил новой волной — обжигающей, тошнотворной. За провал, за этот коридор, за то, что она вообще здесь оказалась. За то, что он видит её такой. Такой потерянной, разбитой на мелкие осколки. Илья не должен был видеть её такой — в таком свете, после падения, провала. Аделия хотела предстать перед ним достойно, только не так. Не в пустом коридоре и не с чувством досады в груди от упущенного шанса на золото. На золото, которое теперь точно будет висеть на шее той, что не заявляла четверных и не собиралась рисковать. Той, кто выиграет исключительно за счёт чистоты проката. Новая волна досады сдавила лёгкие. Аделия окинула колким взглядом Илью, даже не смотрящего в её сторону. Однако только она хотела сказать что-нибудь, что привлекло бы его внимание, едва успела обдумать мысль, как мужской голос пронзил странную, непривычную тишину. — Дыши, — негромко произнёс Илья, слегка скосив голубые глаза в её сторону — они были прекрасны, цепкие, почти прозрачной голубизны. Он прекрасно слышал её сбившееся дыхание, не мог не слышать. В голове внезапно промелькнула шальная мысль, что их ситуации похожи даже сильнее, чем ему показалось на первый взгляд. Илья слегка склонил голову в её сторону, размышляя. Он словно физически чувствовал, как воздух сгустился вокруг них из-за напряжения, скрывавшего Аделию со всех сторон крепким обручем. Глядя на предательскую мелкую дрожь, охватившую её тонкие пальцы и ладони, всё ещё держащиеся за колючую бетонную стенку, в голове Ильи непроизвольно промелькнули собственные воспоминания недельной давности — дрожащие руки прямо перед лицом, сбитое дыхание, ком в горле, не дававший нормально дышать. Слегка скривившись от всплывших в памяти эмоций и новой волны досады, Малинин чуть вздёрнул голову, вновь возвращаясь к созерцанию потолка. Его черты лица на секунду окрасили серые краски разочарования — эмоции всё ещё были в нём живы, рана не затянулась до конца и периодически напоминала о себе неприятным жжением. И её вид — потерянный, растерянный, со слезами на глазах, которым Аделия упрямо не позволяла упасть, — неожиданно напомнил ему о собственной неудаче. Это чувство было не из приятных, что сразу отразилось на его лице лёгкой гримасой разочарования — чуть сдвинутые к переносице светлые брови, зажмуренные на секунду глаза, губы, сжатые в полоску. Петросян смотрела искоса, наблюдая за его взглядом исключительно вверх, и не могла не заметить изменений в его лице. Недовольство захлестнуло с новой силой, и она не знала, на кого конкретно — на него, за демонстрацию своей неприязни к ней (так казалось Аделии, смотрящей на мир через призму досады и серости), или на себя, за то, что не смогла продемонстрировать максимум и произвести впечатление на самого Бога Четверных, носившего своё прозвище с гордостью и не за просто так. Чуть нахмурившись, Аделия с силой сжала кончики пальцев, касавшихся колючей поверхности стены, и слегка прикусила губу, немного разворачиваясь к нему лицом — чтобы видеть его глаза, чтобы высказать то, что думала о нём и этом глупом поступке, который, на самом деле, она признавалась самой себе, был настоящим спасением для неё тогда, в толпе репортёров, ждущих сенсации. Это были эмоции. Конечно, на холодную голову Аделия не стала бы высказывать своё недовольство человеку, который ей действительно помог. Однако сейчас, под давлением безмерного чувства вины за свой прокат и сжигающего всё нутро стыда, Петросян окончательно разбила именно его реакция — та, которая ошибочно была принята за неприязнь. Та, которая на самом деле была лишь эмоциями от воспоминаний собственной неудачи. Однако фигуристка этого не знала, а жгучие эмоции, вновь захлестнувшие с головой, требовали выйти наружу, проявиться хоть как-то. Напряжение, выросшее в груди до невиданных масштабов, отчаянно желало выхода — долгожданного покоя. И всё же, негромко бурча колкие слова, злилась она вовсе не на Илью.