Яд и лекарство

Приходить в этот сад — опасно. Елена знает. Ей и Дмитрий говорил, и Варвара. Они заботятся, они волнуются. Но Лена — взрослая девочка. Она в праве сама распряжаться своей жизнью. Поэтому она вновь и вновь советуется с Татьяной Гуриеловой, пьёт эликсир и попадает в этот сад. Сад цветущих роз и горьких слёз. Сад пограничья. Пусть Дмитрий заботится о Татьяне — их циничная, острая, но настоящая любовь видна невооружённым глазом. Пусть Варвара заботится о Диане — сестрёнке-сирене с волшебным голосом — и своём милом Дон Гуане. Графиня Елена Лаваль будет заботиться о себе сама. В этом саду множество роз. Алые и розовые, жёлтые и белые. Елене думается, что эти розы растут из её слёз, подобно розам дома, что растут на крови Маргариты. Елена чувствует, что стебли, листья и шипы, и разумеется сами бутоны налиты ядом, а сладостный аромат обращается мучительным дурманом. Елена сама ядовитая, пропитанная ядом, и быть с ней — чувствовать что-то к ней — значит медленно отравляться. Павел, её любимый муж, рассказывающий такие удивительные вещи и даровавший подлинное блаженство в постели, сгорел из-за любви к тёмной девице Воронцовой. Николай Ставрыгин вовсе умер из-за одной лишь страсти к ней, хотя Елена пыталась оттолкнуть его всеми силами. Она яд, она мучение и пытка. Лучше бы ей не жить, залпом принять дозу одного из своих шедевров и умереть. Ни искушать, ни плодить потенциальных несчастных, которые вздумают отдать ей своё сердце. Это так просто. Но Елена не может. Она не хочет разбивать сердце Дмитрию, не хочет печалить Варвару, не хочет доводить до слез Маргариту. А ещё, несмотря на несчастья, что она принесла, несмотря на кровь на её руках, Лена всё ещё хочет жить. Она не может сдаться смерти полностью. Но и не может отказать себе в искушении заглядывать за черту. Нахальная Татьяна Гуриелова и жизнь повидавшая пожилая ритуалистка понимают её, как никто другой. Однажды похороненная и всю жизнь дружная со смертью — они рассказали Елене все о той стороне. Благодаря им графиня Лаваль сумела сварить зелье. Благодаря им знает, когда нужно вернуться, чтобы не застрять там на веке. Елена Лаваль долгое время ходит на тот свет, как к себе домой. Этот сад, где есть только розы, посыпанные гравием дорожки и беседки из мрамора — её будущие посмертие. У каждого человека оно разное. Татьяна поделилась однажды, что часть её, отколовшаяся во время погребения, блуждает где-то на том свете, и иногда княгиня слышит её тяжёлую поступь и холодное дыхание. Елена ничего подобного не видела. В её саду встречаются только те, кто связан с ней, кто дорог ей. Пару раз она разговаривала с отцом — его внушительный рост и пронизывающей взгляд заставили Лену вновь ощутить себя пятилетней девочкой, разбившей дорогую вазу. Он обнимал дочь и благословлял на долгую жизнь, и она обещала, что ни отравится, ни вскроется и ни утопится. Несколько раз, вдали, мелькали тени Николая Ставрыгина. Он не подходил к ней, не говорил с ней — оно и к лучшему. Елена до сих пор не знала, что ему сказать. Елена не знала, как объяснит тот поцелуй жалости, не разбив ему сердце. Но приходила сюда она в первую очередь ради одного человека. Иногда ей не удавалось его встретить, и она возвращалась к живым ещё более печальная. Но сегодня ей повезло. Ещё на подходе к самой большой беседки, крыша которой была увита шипастыми плетнями роз, графиня Лаваль увидела силуэт. Одинокий мужчина в сером костюме и белых перчатках. Ухоженный, красивый, интеллигентный. Совсем как при жизни. — Паша! Елена подбирает юбку и бежит, кидается ему на шею. Здесь не нужно соблюдать приличия, и в моменты воссоединения она может побыть собой: Еленой Лаваль, Леной Воронцова. Улыбчивой девочкой с беспорядком в душе. Паша, Пашенька, Павел Лаваль, её супруг, её возлюбленный, её лучший любовник обхватывает тонкую талию, обнимает в ответ. Его грудь твёрдая и жилистая, и на миг можно позволить себе обмануться, представить, что он всё ещё жив. Но только на миг. Они усаживаются в беседке: он на скамейке, она у него на коленях. Лена говорит, говорит, говорит. О том, что Дмитрий сделал Татьяне предложение, что Варвара с Дон Гуаном продолжают играть в горячо-холодно, что у Дианы по-прежнему самый чистый голос Петербурга и что между ней и директором театра чувствуется определённая связь. Что химик все ещё исследует, что пожилая ритуалистка до сих пор жива, а Маргарита начала лучше понимать чувства людей и продолжает выращивать розы. Поток её речей прерывают поцелуем, и Лена тут же подаётся навстречу, отвечает. Павлу нравится получать новости из мира живых, но Елена нравится ему больше прочих. Они так редко видятся, каждая их встреча как драгоценный камень, с трудом добытый из пласта пород. После случая с зельем Афродиты их близость полнилась страстью и огнём. Но смерть добавила в неё новые краски: бережливую нежность, медлительность, печаль. Павел целует её медленно, чувственно, долго и касается почти возвышенно. От его касаний, от его действий по щекам Елены текут слёзы. Она обхватывает его подбородок, и покрывает поцелуями щёки, но, глаза и брови. — Пашенька, Пашенька, любимый, родной. Мне так жаль. Я скучаю, Паша. Каждый день, каждый миг. Я яд Паша, от меня нет лекарства. Прости меня, милый, родной. Он открывает руки от её талии, проводит по щекам. Тянется, собирает слезы губами. — Тише, душа моя. Не плачь, на тебе нет вины. Не рви мне сердце, не грусти. Радуйся, что сейчас мы вместе. Не думай о разлуке, Леночка, душа. Она внемлит, собирается, утирает слёзы. Силится не думать, силится не грустит. Целует медленно, с чувством. Опускается к мужской шее, кусает. Чтобы остались следы, похожие на розы. Чтобы напоминание было. Она не знает, но бесконечными днями одинокого посмертия Павел действительно рассматривает поставленные метки, относится к ним, как к драгоценным дарам. И иногда, когда от тоски выть хочется, жалеет, что не может их обновит. Такое Леночке знать и не надо. Она и так полна печалью и болью. И так несчастна. Павел берет её как-то возвышенно. В поцелуях в шею, в касаниях рук к груди чувствуется светлая тягучесть, лёгкость, поклонение. Елена не чувствует себя земной женщиной. Частично это так и есть. Они на территории мёртвых, здесь всё подчиняется иным, неземным законам. Веет лёгкий ветерок, похожий и не похожий на ветер живой. Розы колышутся. Скоро, скоро. Внизу Павел раскрывает её пальцами. Как розу. Касание. Удовольствие проносится по телу, заставляет поджать кончики пальцев. Елена целует его подбородок, путается в пуговицах рубашки, но понимает: полностью слиться они уже не успеют. Она корит себя: за слишком долгий разговор, за излишнюю медлительность, за слёзы. Павел ни в чем не обвинил, Павел относится к ней как к ангелу снизошедшему, но Елена знает, знает что он до сих пор ей травится. Пусть её яд не способен навредить ему, как при жизни, пусть мёртвые не чувствуют боли — женщина понимает, почему он не выходит каждый раз, когда она здесь. Елена хочет ему отплатить. Она должна ему отплатить. Его прикосновения внизу такие простые, такие человеческие. Но и в них есть эта возвышенность, эта медлительность, эта тоска. Павел тоскует и ласкает её до упоительного, до болезненного. Павел всегда был таким: интеллигентным, возвышенным, всю жизнь посвятившим Отечеству. Елена не такая, она урождённая Воронцова с их тёмными мыслями и кровавыми богатствами, с их дьявольской красотой и грязью в душе. Она может плакать, может осыпать поцелуями, может чувствовать вину, но стать такой чистой, хрустальной — нет. Елена Лаваль для этого слишком живая. Но она попытается. Женщина представляет себя розой. Не алой, скорее розовой. Будто она вся — роза, и кровь её — сок растений, и вены — тонкие нити под лепестками. А рука — розовый бутон, который хочет приласкать понравившегося юношу. Нежно, осторожно, всеми лепестками. От уха по скуле, шее, плечу, груди. Вниз. По напряжённой плоти. Даже стон его неземной, возвышенный. Он смотрит на неё, и продолжает двигаться. Они успеют только так — сплестись не змеями, но розами. Розами на соседних ветвях. Даже так хлюпающие звуки и сдавленные стоны, касания, нити слюны — слишком всё земное, человеческое. Елене думается, что это из-за неё, из-за её несовершенства, из-за её яда. Из-за жизни, крови, бьющегося сердца. Но Пашенька не возмущается, Пашенька лишь давит, и кружит, и ласкает, и целует. И шепчет на ухо: «Душа моя. Любовь моя». Любовь. Любовь к Елене — яд, чувства от которого нужно избавиться всеми силами. Но она, словно розовый куст — если проросла в сердце, чрезвычайно трудно выкорчевать. Елена — яд, но когда хлюпанье оканчивается вскриком, а стон удовольствия тонет в женском плече, Павел шепчет другое: — Тебе пора, лекарство моё. Слышишь, как поют розы. Иди, иди. Живи за двоих, Леночка. И возвращайся, только не навсегда. Елена не хочет уходить. В объятиях Паши так хорошо, надёжно. Они муж и жена, им вместе быть и в горе, и в радости. Но он прав. Она обещала жить слишком многим, чтобы остаться. Елена Лаваль определённо не ангел, но она и не эгоистка. Потешить свои чувства, перейти черту на время — да. Но бросить Диму и Варю, Марго и Татьяну, и других, ждущих её — нет. Елена уходит и гравий скрипит под её ногами. По щекам бегут слезы, но она утирает их рукавом: обещала же. Маргарита смотрит на неё боязливо. Который раз уже, а она всё волнуется, печется. С каждым днём она всё больше и больше понимает чувства, с каждым днём сильнее и сильнее походит на человека. Скоро она сможет сама упорхнуть в свободную жизнь, и Елена останется одна. Графиня отмахивается от этой мысли, идёт в свою комнатку для работы. В глазах до сих пор стоят слезы, но как солнце после дождя на хмуром лице появляется улыбка. Павел Лаваль, гениальный и элегантный, всё же был инженером. Он не знал того, что Елена выучила, когда только начинала готовить яды. Всякий яд есть лекарство, важна только доза. Думать об этом не стоит, можно обнадёжить себя, но, может быть, если потреблять её порционно, люди не будут травиться. Тогда, она сможет обрести счастье хотя бы на том свете