Ему с этим жить

***

      Ноги немного тонут в вязкой грязи, заставляя ботинки при движении громко чавкать, несмотря на попытки оставаться тихим, чтобы не привлекать лишнего внимания. Оно и так приковано к толпе людей, одетых в униформу и сжимающих в руках автоматы.       Сергей Костенко пытается лишний раз не дышать, чтобы не сбивать сосредоточенность на окружении. Всё застелило туманом, из-за чего ничего из того, что находилось дальше пятнадцати сантиметров от лица, не удавалось различить. Всё будто утонуло в молоке, щедро разлитым неуклюжем ребёнком. И ведь незнающий человек не скажет, что на климат повлияла авария на атомной электростанции, что этот туман смертельно опасен, что большая часть из тех, кто сейчас идёт за Костенко, в итоге умрёт от быстро развившегося рака в страшных мучениях.       Правда о степени опасности известна лишь правительству, парочке приближённых людей и самому Костенко, руководящему операцией. Он не любит врать людям, но сейчас просто умалчивает о неприятной правде, чтобы не распугать, не сбить боевой настрой и не устроить угрозу ещё большего масштаба. Ответственность слишком большая, тяжёлая, но Костенко готов взвалить её на плечи и тащить, пока те не хрустнут.       Он резко поднимает руку, намекая, чтобы люди за ним остановились. Кто-то из конца отряда недовольно подкатывает глаза и громко цокает языком. Кажется, это Игорь — молодой альфа, не сумевший смириться, что находится в подчинении у омеги, чей возраст перевалил за сорок.       Недовольных назначением Сергея на роль командующего и вообще допущением его до этой операции изначально было много, причём не только в отряде, но и в управлении — и среди тех, кто был равен ему по должности, и среди товарищей свыше. Особенно первое время, когда только заговорили о формировании отрядов «ликвидаторов», а Костенко стал одним из кандидатов в руководители — тогда только ленивый не сказал, что это плохая идея: отправлять нерожавшего омегу в Зону. Сергей, возможно, и согласился бы с этим утверждением, если бы речь не шла о нём.       К своим годам он уже смирился, что его никто и никогда не выберет. Даже запасным вариантом. Виной тому скверный характер, его своеобразный запах или что-то ещё — не так важно. И это не принижение себя, а простая констатация факта: он не был кому-то нужен предыдущие двадцать лет, вряд ли что-то изменится в следующие.       Ещё до непосредственной подготовки к операции Сергей был примерно с десяток раз осведомлён обо всех рисках и возможных побочках — всё равно не слился, вписался. Он считал себя идеальным кандидатом: имея определённый опыт в ведении военных операций, он совершенно не имел причин беспокоиться о своей сохранности. Его, наверное, только немой не предупредил о том, что при соглашении на операцию он больше никогда не сможет родить. И это не пугало, не расстраивало и не отторгало. Снова простая констатация факта и подтверждение, что никому более молодому не стоит соваться в это дело. Костенко не не любит детей, просто не планировал и уже не планирует бросать службу и посвящать себя воспитанию кого-то, кто вылез из него.       Намного ценнее в понимании Костенко не ребёнок, а заслуги перед Родиной, отданный ей долг, который наверняка войдёт в историю. Конкретно это дело точно не придастся никакой огласке: слишком грязная история, которая только и сделает, что испортит имидж государства на мировой арене. Но, может быть, повышение выдадут, и тогда Костенко точно убедится, что существует не для типичного «омежьего счастья», а для работы, на которую другие не пойдут.       Костенко перестаёт дышать, слышит откуда-то сбоку сдавленное рычание и медленно поворачивается в сторону источника звука. Разглядеть, что именно рычит, не удаётся, но руки сильнее сжимают ружьё. Кажется, существо шумно и жадно принюхивается, словно смакуя запах, словно чуя перед собой течную омегу. Таковых в отряде Костенко нет: он строго следит за тем, чтобы его люди принимали блокаторы, а сам… а сам он порой вынужден отдавать свои таблетки неопытной молодёжи, что сжирает капсулы слишком быстро.       Сколько Сергей себя помнит, это никогда не было большой проблемой — «малышам» порой нужнее, а ему ещё ни разу не выходило боком. И страха из-за этого он не испытывал точно.       Сергей вообще завидно редко испытывает страх: последний раз нечто подобное случалось давным-давно, наверное, ещё в Академии — на одном из экзаменов или вроде того. Но то был страх не оправдать надежд — в первую очередь подвести себя. А опасности его никогда не пугали, особенно к настоящему возрасту — какое там, когда такой багаж опыта за плечами? Не то что Сергей много о себе мнит, он предельно честен с собой: за жизнь в самом деле повидал столько и такого, что хватило бы на роман, и ещё тележка осталась бы для внепланового продолжения.       Только вот этот рык, отдалённо, но всё же напоминающий человеческий, поднимает из глубин первородное чувство, заставляет холодок пробежаться по позвоночнику — от холки до копчика. Всё его существо настойчиво советует немедленно отступать. Желательно, бегом и как можно дальше. Разум же, напротив, говорит атаковать. В совокупности эти две противоречивые команды выливаются в ступор, и Костенко застывает на месте. Он моментально находит себе оправдание: прежде, чем стрелять, нужно понять куда.       Слышится, как что-то в тумане шумно втягивает воздух и выдыхает, потом склизкое облизывание, а следом по носу бьёт странный, острый и кислый запах, проникающий глубоко в лёгкие. Костенко не знает, почему чувствует это, но ему кажется, словно его пытаются подчинить, продавить его силу духа запахом так, как это обычно делают альфы. С подобным Костенко приходилось сталкиваться на протяжении всей жизни, но тогда он мог преспокойно противостоять, скалиться в ответ и отстаивать себя. А теперь ему и даже страшно. Сущность готова бросить автомат в грязь и покорно вытянуть шею, сдаться, прекратить любые попытки защитить себя.       Снова утробное рычание, отдающее чем-то похотливым?       Костенко мгновенно принюхивается, пытается понять, началась ли у кого из отряда течка, но ощущает лишь два запаха: чужую «ядерную смесь» и свой, отдающий мясом, подгнившим на солнце. Значит, это нечто хочет конкретного омегу — Костенко.       И тут внутри что-то всклокочивается, и он, прислушавшись не к голове, а к инстинктам быстро отдаёт жестом команду, чтобы отряд отступал, а сам открывает огонь, пусть и не особо понимает, по чему именно. Просто бездумно стреляет, ведёт себя похуже любого новобранца, но отряд этого не замечает, все слепо доверяют Костенко и отступают.       Он и сам хочет одного — истерично бежать, пока не откажут ноги.       Но почему-то не бежит.       Он бездумно палит по туману и тихо сглатывает, когда вместо выстрела раздаётся только глухой щелчок. На мгновение повисает тишина, которая после автоматной очереди кажется оглушительной. На мгновение Костенко думает, что попал. У него даже успевает проскочить мысль, что стоит бы развернуться и нагнать свой отряд — они и так уже далеко отошли — но обрывается эта мысль так же быстро, как и появилась.       Сергей слышит короткий, предупредительный рык, перед тем как из густой мглы на него выпрыгивает его обладатель. Костенко не успевает увернуться и валится на влажную землю.       Над ним нависает монструозная тварь, едва ли походящая хотя бы на одного известного человечеству зверя, и Сергей машинально тянется к запасному магазину на поясе. Только рука хватает пустоту там, где обычно находится запас — Костенко чувствует, как внутри него обваливается последний барьер, к горлу подкатывает паника. Он в ужасе таращится на безобразную пасть, истекающую слюной, вдыхает кислый запах, который, кажется, заполонил собой весь окружающий воздух, и старательно пытается взять себя в руки и сосредоточиться.       Не на том, что слюни вот-вот зальют его лицо, а на том, что автомат ещё можно использовать в качестве холодного оружия.       Не на том, что терпкий запах настолько силён, что уже проник внутрь и теперь отдаётся кисловатым привкусом во рту, а на том, что прежде всего нужно попытаться встать.       Не на том, что его прижали, как какую-то добычу, а на том, что на поясе закреплён нож и что даже в текущем положении у него есть шанс отбиться.       Можно сделать много чего, чтобы спасти свою шкуру, но тело не слушается, а в животе резко теплеет, когда существо ставит колено(?) между его ног, прижимает его к промежности, довольно порыкивая, утыкаясь носом(?) Костенко в шею. Того перебирает дрожью, страхом и непонятным, скользким возбуждением от которого хочется вопить в отвращении. Вспоминается, как знакомый врач рассказывал про своё исследование, вывод которого заключался в том, что омеги при страхе могут начать течь, чтобы «задобрить» альфу и надавить на жалость. Ещё мозг, вроде как, может перепутать страх с возбуждением и спровоцировать соответствующие реакции.       Ни от одной Костенко не в восторге.       — Мой, — не то рычит, не то хрюкает существо и по-хозяйски вылизывает шею Костенко, будто подготавливая того к метке.       Метка.       Зрачки Костенко резко увеличиваются от страха перед тем, от чего он бежал столько лет. Метка испортит жизнь, сломает, уничтожит карьеру… Странно заботиться о последнем, когда высока вероятность после секса с этой тварью склеить ласты. Наверняка существо разорвёт, а потом оставит истекать кровью или съест. Поведение нельзя предугадать, это не просто неизвестный науке вид, это чёртов мутант, один из многих, что подлежал уничтожению. Костенко здесь именно для этого, а не для того, чтобы сношаться с тварью.       Но тварь, продолжающаяся ластиться, явно плевать хочет на планы «партнёра». Зубы постепенно вонзаются в шею, вынуждая Костенко начать унизительно скулить, брыкаться, хныкать и по-омежьи давить на жалость. Он никогда не опускался до подобного, всегда старался держаться ровно, не позволять другим видеть в нём не профессионала, а омегу. А тут просто не сдержался, сломался, поддался жалкой попытке достаточно надавить на жалость и сбежать.       Острые зубы немного отпускают и слышится противный голос:       — Паша защит тебя.       Костенко надсадно пыхтит, сжимая челюсть. Хочется то ли взвыть от обиды, совсем по-детски, то ли высказать всё, что он думает об этой ошибке природы — истерично, резко, на благом матерном. Ткнуть это чудовище мордой в то, что защищать тут нужно только от него самого.       Но слова застревают в горле вместе с плачем навзрыд. Получается только позорно всхлипывать и без слов просить о пощаде. Только вот вряд ли эту тварь впечатлит его жалобный скулёж.       Шея ноет, и будто что-то расползается от рваного клейма ниже, отзывается непонятным зудом под кожей и стягивает грудную клетку тупой болью.       Костенко стискивает зубы, чувствуя, как щёки опаляет щедрой порцией слёз, до этого копившихся в уголках глаз. Он жмурит глаза и содрогается. Его накрывает понимание, что он слишком долго медлил, слишком мало сопротивлялся — этого было недостаточно, а теперь он чувствует слабость, словно руки медленно оплетают верёвки. Изнутри жрёт досада, которая вот-вот даст мощный откат в отвратительное смирение.       Сергею это не нравится, он злится и на себя, и на монструозное существо, и на весь этот грёбаный мир. Он соскребает со стенок сознания последние остатки гордости и отваги, чтобы поднатужиться и, чудом извернувшись, вслепую лягнуть мутанта подошвой сапога.       Однако это не помогает, как и брошенная в океан зажжённая спичка ничего не иссушает. «Паша» недовольно рычит, сильнее сжимает руки Костенко едва ли не до хруста, вырывает с чужих губ истеричное хныкание и скулёж. Сейчас не до гордости, пошла она к чёрту. Мозг отчаянно пытается вспомнить все приёмы, которые использовали омеги, когда пытались разжалобить альф. Это Костенко откровенно презирал, но сейчас он бы всё отдал, чтобы уметь проворачивать нечто подобное. На его памяти остался сослуживец, дослужившийся до офицера чисто за счёт того, что умел манипулировать альфами, давая им поверить, будто они умнее, сильнее и лучше.       Костенко так не может.       Он пытается отвернуться от «морды», пытается воззвать к жалости, совести, стыду, ко всему на свете, уже зная, что это не поможет, но цепляясь за призрачную надежду спастись, не остаться униженным и меченным непонятной тварью.       «Она» снова рычит, а её хвост(?) обвивается вокруг ноги Костенко, покрывая того неприятной слизью, источающей противный запах. Он проникает глубоко в кожу, впитывается в неё, остаётся в ней навсегда, превращаясь в часть организма.       Склизкий язык снова проходится по укусу. «Паша» будто смакует то, что сделал, гордится этим. Животные так себя не ведут. Может быть, то был когда-то просто человек, которому не очень-то повезло оказаться жертвой радиации.       О таком их не предупреждали. Отрядам, отправлявшимся в Зону, устраивали обзорные лекции, назначенным на роли командующих, проводили отдельную встречу, на которой информации было больше, но даже там не говорили о мутировавших людях. О животных — да, о лучевой болезни — тоже, о влиянии радиации на деторождение — особенно. Последней темой Сергею по ушам проездили, а про такое не сказали. То ли о мутировавших людях, утративших свою антропоморфность, учёные в самом деле не знали, когда шла подготовка к этой операции, то ли просто делали вид. И, имея опыт общения с оными, Костенко склонялся ко второму.       Чем бы там ни был этот «Паша» — в своих намерениях он настойчив и конкретен. Продолжая вылизывать его шею и подбородок, иногда задевая кончиком языка уши, он прижимается ближе, трётся о бёдра, будто пристраивается.       Сергей снова дёргается, чувствуя через грубую ткань штанов что-то плотное. Шевелиться теперь труднее прежнего — вес существа явно больше его собственного, поэтому импульс получается скорее внутренним и не приводит ни к чему, кроме бесполезной траты энергии.       Он загнанно дышит, вдыхает ядерную смесь — их общий запах, от которого становится дурно.       — Не плачь, — рычит «Паша», снова лижет, а подобие руки тянется к штанам Костенко, которого пробирает отвращение до костей.       Он не думает, насколько тварь умна, но почему-то надеется, что недостаточно, что не осознаёт, что творит, что не мучает специально. Последнее ощущается намного позорнее. Животное можно как-то оправдать, списать половое влечение на банальные инстинкты, а разумное создание… Нет, пожалуйста, пусть этот «Паша» сошёл с ума, а не сделался садистом. Никому, чёрт подери, никому Костенко не позволял себя унижать на протяжении всей жизни: он зубами, ногами рвал и метал за право быть уважаемым членом общества, чтобы в нём видели не просто омегу, а человека, равного себе. А тут… тут ничего сделать не получается.       Беспомощно, поддавшись истерике, Костенко отворачивает голову, чувствуя, как «хвост» отпускает ногу, а что-то острое слегка касается горла: на конце «хвоста» оказывается жало. Возможно, оно ядовитое, и Костенко рискует проверить это, если не прекратит елозить. С одной стороны, быть убитым и трахнутым избавит немного от позора. С другой стороны, что-то внутри Костенко противится, будучи не готовым умирать насколько унизительно.       А штаны всё же спускают вниз, оголяя ноги, исполосованные шрамами — следами того, сколько Костенко отдал ради своей яркой карьеры.       Вместе со штанами стягивается и бельё — самые простые хлопчатые трусы. Сергей рефлекторно приподнимает бёдра, чтобы не касаться задницей мокрой земли.       Оголённые участки тела мгновенно покрываются мурашками — то ли от холода, то ли от страха. «Паша» на мгновение опускается вниз и щедро проходит шершавым языком по внутренней стороне бедра, слегка задевая мошонку и смачивая кожу склизкой слюной. Костенко пробирает лёгкая дрожь — теперь уже однозначно от холода: горячая слюна быстро стынет даже от слабого ветерка.       Отвращение никуда не девается, но Сергей чувствует предательский спазм. Он почти осознанно отзывается на эту незамысловатую ласку, отбросив начавший было обволакивать изнутри стыд. Перед смертью, как известно, не надышишься, но кто ему запретит попробовать?       «Паша» урчит, тыкаясь безобразной мордой то в шею, то в живот, а Сергей чувствует, как какая-то из частей существа трётся о его промежность. Грубо, грязно, по-животному.       Из горла вырывается болезненный стон, и Сергей постыдно жмурится — совсем неподобающе человеку его возраста и, тем более, его профессии. Он чувствует, как от бездумного трения твердеет его член. Бёдра сами собой дёргаются вверх, усиливая контакт с... чем бы там ни был этот монструозный орган.       Тот входит достаточно легко не то от количества смазки, не то из-за малой ширины. Однако длина оказывается достаточно крупной. «Паша» вводит член постепенно, а Костенко готов взвыть: он не понимает, насколько орган большой, когда это прекратится, кажется — тот вот-вот достигнет желудка. Это заставляет нервно сжаться, всхлипнуть и зажмуриться.       — Тер-терпи, — шепчет «Паша» и в конце концов останавливается.       Костенко тяжело дышать, его трясёт, колотит, знобит и мутит. Но смазка всё продолжает течь, а возбуждение не спадает. Вроде как, потому что мозг имеет свойство путать его со страхом. Костенко точно не знает, но он готов откинуть свои атеистические взгляды и начать молиться, чтобы никто из отряда не решил вернуться за ним. Такого позора пережить не удастся. Лучше просто быть изнасилованным и убитым, чем изнасилованным и спасённым.       Из мыслей Костенко выбивает резкий толчок. Он отдаёт волной ноющей боли по всему телу, вынуждая немного вскрикнуть. Звук явно не нравится существу, и оно словно пытается извиниться: криво лижет шею и что-то бормочет.       Следом за тем толчком идёт следующий, потом ещё и ещё. «Паша» выбирает удобный для себя ритм, а Костенко старается отключиться, поверить, будто он сам того хочет, будто его не насилуют, как малолетнего омегу, перебравшего на вписке у одногруппников.       В топи, подобной этой, совсем нет эха, словно звуки поглощает сам воздух, густой-густой, поэтому Сергей слышит глухие, но отчётливые омерзительные звуки — влажное ритмичное хлюпанье и собственный скулёж, срывающийся на короткие болезненные стоны. Это не позволяет ему вырубиться, отлететь в более приятные мысли. Все сенсорные ощущения будто тычут его лицом в происходящее, крича: «Ты здесь и сейчас!».       Сергей чувствует, как лапа монстра парадоксально нежно вытирает с его щеки влагу.       — Хор-роший... — в тон действию рычит «Паша».       Костенко только кусает губы и щёки изнутри и пытается регулировать дыхание, но вдруг участившиеся толчки снова и снова выбивают из лёгких воздух.       Сергей сжимает зубы и выгибает спину, чувствуя болезненные спазмы внизу живота — член, вероятно, сейчас можно было бы назвать каменным, но окончательно терять гордость и дрочить, пока в него вбивается странное существо, не хочется. Вообще никак себя трогать не хочется. Вместо этого Костенко хватается за жухлую траву и ещё сильнее изгибается, прикрывая глаза.       Уже не колышет, что он позорно подставляется и стонет — Сергей просто хочет, чтобы это поскорее закончилось. Чтобы «Паша» оставил его в покое и убежал обратно вглубь леса. Или перед этим вспорол его живот, перерезал горло, свернул башку — плевать, лишь бы не было этого мучительного, тянущего ощущения внутри.       А «Паша» ускоряется, начав откровенно вколачиваться в тело под собой, пыхтя и хрюкая при этом. Костенко кажется, словно его намеренно унижают, словно в моменте сбылись все проклятия, которыми осыпали люди на протяжении всей жизни. Возможно, оно и справедливо. Нужно было, действительно, выскочить за альфу, родить ребёнка и сидеть в секретарях, а не тащиться неизвестно куда «очищать зону». Если подумать — зона сама сейчас очистит себя от тех, кто не вписывается. А теперь к числу лишних преспокойно можно отнести «нормальных людей».       В конце концов случается то, что должно было рано или поздно произойти — «Паша» кончает. Его сперма (или что это за жидкость) ощущается особенно горячей. Она растекается внутри и словно выжигает себе путь в матку, а член, ощутимо пульсируя, разбухает, увеличиваясь в размерах. Сцепка. Сергея, действительно, повязал мутант.       Снова хочется кричать от боли и унижения.       Мерзко.       Особенно от того, что удалось и самому кончить. Костенко кусает губы, но мычит, едва ли не хныкая. Он кончил от того, что его, как последнюю шлюху, драл на грязной земле не менее грязный мутант, у которого от человека ничего не осталось.       «Паша» довольно не то мурлычет, не то урчит, лижет в щёку и теснее прижимается, словно стараясь подольше удержать контакт:       — М-мой!       Голос всё такой же противный.       Сергей чувствует, как его собственная сперма пропитывает край трикотажной футболки, торчащей из-под задранной куртки — ткань отвратительно липнет к животу. Сергей чувствует, как чужая сперма липнет к внутренностям. Сергей чувствует, как живот скручивает до тошноты — на языке противный привкус рвоты, и он почти уверен, что его вот-вот вывернет наизнанку.       Урчание монстра эхом отражается в черепной коробке, звенит в ушах и делает ком в горле ощутимее, плотнее. Сергей чувствует, насколько щёки мокрые от слёз. Сергей чувствует, насколько он весь мокрый. Он чувствует-чувствует-чувствует — и всё эти чувства вкупе прижимают его к сырой земле безысходностью, не позволяя и на секунду отлететь из «здесь и сейчас» куда-то «туда». В серое небо. За пределы зоны.       Сергей думает о том, как вернётся в лагерь — конечно, если ему позволят это сделать. Он думает об отряде: получится ли скрыть произошедшее и просто прикинуться, что всё путём, а что исчез во время операции — так это он оступился и скатился в овраг, когда отступали, вон, одежда вся в земле.       Думает о возвращении в Москву после серии зачисток — о том, как хорошо будет одеться в домашнюю одежду и лечь в свою кровать. Взять коробку конфет, а лучше — лоток пирожных, заняться чем-нибудь примитивным и глупым.       Сергей думает о том, как начнёт развиваться зародыш, а через время выйдет выкидышем, кровавым сгустком нелепых клеток. Ещё одной ошибкой природы, самопроизвольно уничтожившейся. Потому что не приживётся.       А он будет с этим жить.       Как будет жить с мыслью, об этом дне, когда он, перепачканный и взмокший, кончил под сальными ласками, как был помечен омерзительным порождением Зоны.       Зона присвоила его, и он будет жить с этим. Ему придётся с этим жить.

***