Некуда больше мне

Многочисленные сколы, моментами напоминающие пейзаж с холмами, навязчиво, вероятно, от отчаяния, цепляли одежду, словно нарочно обращая внимание на себя. Любой из них молча повествовал о каждой посиделке, видавшей за свою мёртвую жизнь. Тут же к ним подключались частые червоточины, намеревавшиеся дополнить что-то от себя. Правды ради, Боков их всерьёз не воспринимал. Глядишь, а перед глазами рисуются те же дыры в зелёных партах тусклого кабинета. Те, что часто были залиты чернилами, сквозь которые бугрились пригорки ДСП. Поэтому, сидя за барной стойкой и глотая новую рюмку водки, его лицо морщилось, скорее, не только от спиртного, ну и представления красного галстука с надеждой на счастливое будущее, которое, по прошествию лет, так и не наступило. Надежда. Если уж говорить о женщине, уже сороковую минуту сидевшей рядом... После того, как последний раз содержимое бокалов качнулось, а стекло прозвенело, диалог иссяк. Растворился в дыме от очередной сигареты, прах которой сыпался в уже заполненную пепельницу. Тёмные зеницы, наверное, напоминали кота, угодившего в схватку с непомерно большой крысой. Кота бы стоило пожалеть, но не Надю. Одна только подобного рода мысль уже уничтожала всю суть женской натуры. На коньяк она даже не смотрела. Глаза то и дело водили по круглому отпечатку чужого бокала на столешнице. О чем думала? Женя сказать не мог. Может, смотрела на круговую метку и видела в ней масштаб своей катастрофы. А может, не крутила в голове ничего. Или собиралась уйти, а единственное, что держало — почти полный бокал оплаченного коньяка. Последние сутки рассказали о всех. Кроме Нади. Про Райкину всё было понятно еще при первой встрече. Вроде как. Одинокий мент, у которого кроме бухла и сигарет за душой никого нет. Как он. Но чем дольше Женя сидел рядом с ней, тем больше сомневался в схожести сортов. Смотреть не решался. Неприлично что ли было. Пару раз затянулся и глянул на коньяк. Взгляд, годами наученный алкоголем, мгновенно вынес вердикт: десятилетний. Иметь на запястье что-то тяжёлое с годами вошло в привычку или отдельный вид мазохизма. Стрелки на изгибе руки уже как двадцать минут убежали за полночь, когда Надежда обратила взгляд вверх, залпом допивая содержимое бокала. После чего рывком поднялась, покачнулась, конечно, но виду не подала. Боков движение справа уловил сразу. Глаза мгновенно принялись выискивать что-то на столешнице. Только кроме последней сигареты в целлофане без пачки и слегка уставшей зажигалки ничего больше не оказалось. В ту же секунду мужчина ухватился за рукав пальто, привлекая внимание. Затем протянул набор на одну затяжку. Не оборачивался. Спиной чувствовал, что замерла на миг. После чего аккуратно вытянула из пальцев связку и не спеша покинула бар. Кабак опустел. Нет, конечно, тут как сидело пару калек, так после Надиного ухода ничего особо и не поменялось. Просто только что над головой был купол. Сейчас же он раскрошился в тяжёлые осколки, ударившие в голову шумом подвыпившей компании рядом и тошноты. Именно в этот момент была заложена точка отчёта, обещающая на финале конец двухчасовому разложению в прокуренном помещении со слабым освещением и спиртным духом. Потому что последнюю сигарету, да еще и зажигалку в довесок, Женя преподнёс в дар минуту назад. Откуда только столь щедрое изобилие милосердия в нем пробудилось? Можно сомневаться во многом, но в том, что сигарет нет, а водка плещется на дне графина... Тут хуй поспоришь. Да и в одиночестве сидеть Боков желанием не горел. Ладно, похуй. Правда что, самому пора бы съебывать отсюда. Грубая рука в шрамах приподняла хрусталь, разглядывая последние блики водки на дне. Жидкость, застрявшая в узорчатых углублениях, стекала по стенкам, собираясь в одном углу. Через мгновение рука дёрнулась, а косорыловка расплескалась по столешнице. Напитка там и так было пустяк на фоне пустоты, а теперь даже рюмка набралась с трудом. В любой другой ситуации мужчина бы крепкого выражения не пожалел, но прямо сейчас бухое сознание решило оставить его на стоявшую прямо перед глазами рюмку. Нет, вообще настолько ужасную водку Боков видел только в Курортном. Очистка у спирта была отвратительной, поэтому в первый раз, чуть было не подавившись, возникло ощущение, что эту дрянь можно использовать вместо воспламенителя. Дешманское и горькое дерьмо продавали с двойной наценкой. За красивым графином скрывалась ацетоновая кислота. Тем более эта поебень оставляла на языке что-то подобное жирной, противной плёнке. Потому сегодня, глядя на Надежду с бокалом коньяка, Женя лишь хмыкнул. Ведь на Бокова с рюмкой она глядела так, будто тот бензин хлыщет. Раздумья, кажется, длились вечность. Взгляд за всё время так и не был отведен от рюмки. Наверное, она уже давно должна была лопнуть, но от представления этого дерьма у себя в горле угроза взрыва была только у Жениной черепушки. В конце концов потребность в свежем воздухе взяла свое. Да и сидеть здесь надоело уже остервенело. Ну всё? Раз. Два... Мужчина запрокинул голову и разом вылил содержимое в глотку. — Отрава ебаная. — не удержался от комментария он, голос был хриплым, а лицо не успела покинуть сморщенная гримаса. — Пить невозможно. Молодой паренёк, наблюдавший за Женей сначала в одиночестве, потом в компании Райкиной и вот сейчас, не удивился ни на секунду. Мальчишка лишь облокотился локтем на барную стойку. — У нас местные ее годами пьют. Мы другой не видим, если кто привезёт. А так все привыкли. — Он отвел взгляд, возвращаясь к бокалам. — Она либо вставляет, так что имени своего не помнят... — Либо закапывают без имени. — хрипло продолжил Женин голос. — Либо так. — мальчишка развёл руками, в одной был стакан, а в другой тряпка. — Ещё что-то брать будете? — Хуй с ним, — Боков помотал головой. — А то щас и меня завтра закопают. Пара потрёпанных купюр прилетела на стол. После чего ножка табуретки издала противный скрежет по плитке, швы которой давно окрасились в темный цвет уличной грязи. Мужчина наклонился вперёд, руки оперлись на стойку, а стопы ровно приземлились на ту самую плитку В моменте осознал, что проебал куртку. Ан, нет. Не проебал. Сию же секунду кисти утонули в карманах потрёпанной кожанки. Привычка проверять ключи. Сознание подсказало, что ключи от московской квартиры в ебенях земли русской не найдут применения. Высвободил руки из карманов. Сигарет, кстати, там тоже не нашлось. Надо же... Дверь показалась неподъёмной. Ясен хуй для пьяного. Будь Женя в трезвости ума, даже не подумал бы об этом. А с улицы эту рухлядь, бар, вроде как, даже обозвать язык не поворачивался. Нечто. Минус первый этаж. Крутая лестница вниз и хмурая вывеска над входом. Впрочем, Женя долго на это глазеть и не стал. Ночной курортный имел свой запах, атмосферу и красоту. Хуевые пятиэтажки, грязь и развал стояли на контрасте с новыми ресторанами, плажами и весьма сносными гостинными. Еще с первого взгляда Женя понял, что власть здесь из числа тех, кому лишь бы свои карманы набить и съебать далеко и навсегда. Похуй им на людей. Да таких-то и не наебать? Грешно. Им в уши ссут, они и рады. Вообще и Райкина при первой встрече показалась одной из числа чиновничьих ненасытных харь. Потом, естественно, Боков понял, что ошибся. Стыдно было? Нет. Ни капли. Вообще не привык он испытывать что-то кроме безразличия. А тут удар в районе рёбер: досада. Потому что Надя, изначально приписанная к числу истуканов в мундирах, оказалась не больше, чем их основная жертва.

«Я не могу сделать экспертизу. И Ершову отдадут не мне, а в детский дом».

Пока мэр обсуждала вывеску собственного лица на рекламных щитах. Надя молча приняла звание «Исполняющего обязанности» и ярлык, прибитый гвоздями к репутации. Ее же за спиной никто даже по имени не называет. Либо «И.О», либо «баба Морозова». Женя замер посреди улицы. Взгляд обвёл обстановку вокруг. Ни души. Мужчина резко провел рукой по короткостриженым волосам. Ладони снова скрылись в карманах, а голова опустилась вниз. Он шёл по знакомой дороге. Запах знаний и впечатлений даже пьяному разуму напоминал о извилистом повороте, который должен был привести к отделу. Коридор там прямо сейчас тонул бы в темноте. На входе сверкал бы единственный островок дежурного. А дверь кабинетов безмолвно хранили бы тишину за своими замками. Память иллюстрировала вчерашний вечер. Он, Боков, облокотился на стол. За углом спрятался Злобин. Напротив предстал Козырев. И в сторонке Надя...

«— Надежда Райкина. Начальник милиции.

— И.О»

Женщина тогда поправила его с таким невозмутимым видом, будто не знала, какое значение имеют эти буквы у нее на затылке. Сейчас же Боков тяжело вздохнул, но не остановился. Язык беспокойно скользил по зубам. Пальцы нашли ключи. Указательный мгновенно примерил кольцо. Связка села как влитая. Привычка включает автопилот. Тело продолжает идти, голова же в свою очередь остаётся где-то ещё.

«Боков, а зачем я живу?»

Ответ Евгений Афанасьевич искал, кажется, всю жизнь. Нашёл ли? Да нет. Разочаровался. Перестал искать. А жить-то ему и не хотелось. Только после смерти жены, когда голова была тяжёлой, а сердце то билось бешено, то не ощущалось вообще, мужчина был уверен, что и самому недолго осталось. Странно то, что за жизнь хватался. Не осознавал. Но умирать не хотел. Искал бытие в солнце, в яме, образованной ногами, под качелями, в выцветших обоях в кабинете. В тот момент Боков решил, что всё, у чего была история — живое. Только себя живым не видел. Но и к трупам не относил. Труп — это когда ноги холодные. У Жени пока ходят. А потом в Курортном ощутил себя призраком. Тело есть, но ему не принадлежит. Вот оно двигается, а сам Боков будто со стороны наблюдает. Большой стол в Надином кабинете. Вот он. Вот Райкина напротив. Только физически он плоть и кровь. А ментально рядом с женщиной сидит и на себя смотрит и слушает: — Я когда в армии служил, мне 19 лет было... И вот он себя слушает и видит человека. Живого человека. Этот человек сидит и говорит. О прошлом. О жизни, которая была до и продолжается после... Булыжник. Под ногами оказался булыжник, вернувший в ненавистную реальность. — Блять. — прохрипел он, потом занёс ногу как можно выше и с размаху ударил. Но камень лишь слегка качнулся. Мужчина пошатнулся, с трудом удерживаясь на ногах. Ступня заныла. Огляделся. Гостиница. Та, из которой его выдворили сегодня. Пятиэтажная коробка без архитектурных особенностей, на ней прямоугольные щели со ставнями. Некоторые из них светились огнями сквозь жалюзи, опущенные наполовину. Приземлился на стационарную скамейку. За ней произрастало дерево. Ветки свисали прямо над лавочкой. Возможно, летом они заслоняли от солнца, но сейчас... Жене показалось, что даже они смотрят укоризненно. Путешествие подошло к концу. Только идти все равно некуда.

***

Время было около двух, когда напротив вестибюла остановился навороченный автомобиль. Чуйка что ли сработала... Но Женя сразу понял, кто оттуда выползет. И не ошибся. Знакомая тараканья походка. Плащ. И уверенность, обычно не свойственная существам с кривыми ногами. Козырев. А этого кукарачу каким хуем сюда занесло? Валера выбрался из тачки. И почему-то остановился. Может, уловил чужой взгляд? Стеклянные от алкоголя глаза Бокова не отрывались ни на секунду. Будто по кухне бегала муха, а он с газетой в руках всё ждал, когда же она наконец потеряет бдительность. Только даже у мух интеллекта побольше будет. Они, когда замечают недоброжелателя, прячутся, стараются из виду пропасть или с темным слиться. А Козырев, приглядевшись к субъекту под деревом, направился прямо в его сторону. — Какая честь лицезреть столь блистательную особу. — Посмеиваясь, пробормотал Козырев. — Что грустный такой? Темный силуэт навис над скамейкой. Да лишь бы он так оставался тёмным, но Боков чувствовал, что лицо, смотревшее на него, натянуло привычную придурковатую улыбку. — А ты че тут забыл? — Женя наклонил голову, опираясь корпусом на бедра. — Живу я здесь. Слышал, что дом — это крепость спокойствия? И этот дом нужно искать даже там, где ты всего на пару ночей. Тебе тоже советую. — Хоть Козырев и так смотрел свысока, голова его все равно была закинута вверх. Всегда. Даже было интересно, насколько еще он может её откинуть. Спина напряглась. Женя мгновенно попытался скрыть это, развалившись на лавочке. Живет здесь... «В гостинице ресторан есть хороший». Здесь нет ресторана. Конечно, наблюдая за пустым флиртом вчера, Боков всё понимал. Тяжело не понять, когда обезьяна уже мысленно стоит за занавеской. Но как-то смирился. А сейчас, осознавая, где это всё происходило, во рту было сухо, хотя, скорее всего, от бухла. А тело ощущалось мерзко, будто бы этой ночью он был участником того самого игрища, о котором даже думать не хотел. — А шо ты один сегодня спишь? — Боков осмотрел колесообразные ноги собеседника. — И не холодно ль тебе будет? — Знаешь, Жень... — Существо с повадками мокрицы опустилось на скамью. — Полудохлые псы, когда умирать им надоедает, они же воют. Вот лаять пытаются, и сами не живут. — Ага, а тараканы, когда чувствуют, что их огреть собираются, жмуриками прикидываются. — Мужчина закинул щиколотку на бедро другой ноги. Валера замер на секунду, но почти тут же продолжил. — И лай у них похож на кашель, — Козырев поперхнулся. — Громко не получается. Но характер же свой надо показывать. Хотя бы на полголоса. Женя точно знал: еще чуть-чуть и чайник свистанет. Потому что процесс закипания начался, прежде чем это уебище заговорило. — Хуя се, а тебе, я смотрю, даже черепушка не очень-то и нужна. — Мужчина провел рукой по волосам. — Вы ж еще десять дней без нее прожить можете, а? Он сделал паузу. — Ой всё, — снова наклонил корпус вперёд. — Иди спи уже. Валера долго церемониться не стал. Поднялся и так же навис над скамьёй. Вот Бокову будто дерева мало было. Оно голое, если сейчас и Козырев разденется — кастрирован будет мгновенно. — Вот если ты так и продолжишь бухать, то жизнь свою никчёмную закончишь в блевотине из собственной крови. — Валера лениво повернулся, шагал медленно, ожидая ответа. — Вали уже. — Женя с трудом поднялся на ноги. — Не замёрзни. — Он сплюнул на асфальт. После этого резко развернулся и с силой пнул скамейку. Вспомнилось, что ступня болит, теперь она загорелась еще больше. Рука потянулась к затылку, расчёсывая его с силой. Сколько Женя без сигарет? Хер его знает. Но сейчас это проблема. Вариантов нет. Только идти и искать курево. Ебаный рот. Утырок, блять. Хуйню несёт, зато с таким умным видом, нахуй. Ебать профессор. Ебет всё, что движется, зато хуеглотства-то сколько... Мать твою. Настанет время, и это насекомое кто-нибудь прирежет в его же постели

***

Дворы Курортного друг от друга не отличались. Идентичные пятиэтажки. Зашарпанный узор из мозаики. Детские площадки были далеко не повсеместно, а там, где и были, площадкой назвать это не получилось. Развалины. Зато грязные беседки с бутылками из-под спирта являлись обязательной составляющей. Краска на них облезла. В каждой такой перголе, проходя мимо, Боков видел по одному спящему бомжу. Вот наконец, завернув в очередной двор, глаз упал на компанию алкашей. Мужики весело распивали самогонку и закуривали сигареты. Выглядели они потрепанно и потерто. Впрочем, как любая особь, обитающая в дворовых павильонах. Раздумывать Боков долго не стал. — Кон мэрд та гель хуй гель. — Мужчина закинул руки в карманы джинс и вальяжно направился в их сторону. Столь широкий жест внимания лишен не был. Три пары глаз разом обернулись на ебнутого француза. — Мужики, сигарету не стрельнете? — Остановился он возле самого большого. Встал настолько близко, что чувствовал вонь изо рта и смердящий запах пота. Но, говоря откровенно, от Жени и самого несло далеко не цветами. — Кончились. — Тут же тот бугай отвернулся. — А шо вы злые-то такие? — Наигранное удивление. — Мужик, вали отсюда нахуй. — Кинул через плечо другой. И в ту же секунду ему прилетел удар со спины. — Гросьеман. — Женя, будучи не трезвее их, сам чуть было не повалился. Ответный всплеск насквозь бухущих мужиков был с признаком психомоторной заторможенности. — Ты че, дубина? — Другой мужик мгновенно бросился на дебошира. Координация у всех до единого отсутствовала напрочь. Оба повалились на холодную землю. Тот, что кинулся, усевшись сверху, принялся избивать Женю. Удары приходились на лицо, ноздревую арку и щеки. К тому моменту, как мамонт дотянулся до бутылки, разбивая ее об асфальт, оттаскивать его принялись остальные болваны. Как раз это спасло Женю от пустых глазниц. Боков даже на секунду представил, как будет глядеть в темноту, потому что одного из органов чувств его лишило стекло. Двое оттащили приятеля и бросились запинывать скандалиста ногами. Мероприятие это длилось непродолжительно. Третий час тишины, а драка под окнами мало кому понравится. У людей дети как-никак. После того, как какой-то мужчина, распахнув окно, стал орать, чурбаны разбежались. Оставив Бокова валяться в крови. Женя любил это ощущение. Когда после очередной драки ты лежишь, точно камень, и встать не можешь. В такие моменты он чувствовал себя на своем месте. Трупом. Но почему-то не сейчас. Сейчас нос и скулы горели огнем. Ребра и живот стреляли болью. А ноги... А что они были, что их не было... Он их не чувствовал Чуть ли не хрипя, Боков поднялся на локти. Сплошной синяк. Не в первый раз. Но почему же сейчас так больно? Тело жгло, ломало. Больше всего пострадали ребра. Но Женя все-таки оказался на ногах. Придерживаясь за прутья беседки, он встал на передышку. Рот заполнился металлом. Из носа хлестала кровь. Все тело пробила дрожь. Но голова была пустой. Значит, полегчало. Он оглядел место происшествия в последний раз. Беседка. Карусель. Бутылки. Скамейка. Мусор, кровь. А приоритетная цель так и не потеряла важность. Сигареты. Мужчина оттолкнулся от опоры. Тряхнул головой, отгоняя наваждение. Потом руки взмылись вверх, ладони плотно закрыли глаза. Женя болезненно застонал. Но путешествие продолжил. Походка теперь была еще тяжелее. Он шел по таким же дворам. Стоит ли заново описывать пейзаж, который не меняется, и фонари, которые горят с перебоями? Даже им на эту монотонность смотреть надоело. Хотя вообще... Жене было по душе. Уютно, что ли даже. Очередной бомж и мысль: Может, в пизду это всё? Может, в пизду это всё? Лечь рядом с ним и наконец-то поспать? Вот снова двор. Пустая скамья. Женя замер. Но многолетняя зависимость взяла вверх, и, оглядевшись вокруг, мужчина заметил знакомый двор. Все одинаковые. А этот знакомый. Злобин. Машина его у подъезда. И круглосуточный ларек. Постучал в окно. Почти было ушел, но женщина в ларьке все-таки открыла. Напугал ее до полусмерти. Но сигареты купил. И зажигалку к ним.

***

Часы в кромешной темноте было не видно. Предположительно... Десять минут четвёртого. Когда она пару часов назад вернулась домой, Саша уже видела десятый сон. Постоянные склоки на пустом месте — самый страшный вид психологического насилия. Каждый раз. Каждый раз ей хотелось разбить голову об стену и выть, ибо держаться уже становилось нестерпимым. И беспокоилась она именно о сестре. Поэтому, зайдя сегодня в тихую квартиру, Надежда выдохнула с облегчением. Сашка выспится перед свадьбой, на утро всё забудет. И у самой Нади время на тишину и сон есть. Только не срослось. Духота в комнате становилась невыносимой. Одеяло прилипало к телу. Голова раскалывалась. Грудь сдавливало. Тошнило. Наконец Надя поднялась с кровати, одним шагом добираясь до окна, и распахнула его на всю. После чего, медленно развернувшись, сползла на пол под подоконник. Теперь головная боль взяла еще больше, как будто череп сжимают тисками. Воздух все так же был спертым. Когда спина ощутила весь жар пылающей батареи, Надежда придвинулась к ней вплотную, закрывая лицо руками. Сейчас ветер начнет трепать окно, и Райкиной придётся его закрыть. Можно было бы подпереть его цветком, но комнатные растения Надежда не любила всю жизнь. Не любила забитые подоконники, зеленое нечто в горшке, постоянно поливать это. Поэтому еще с детства решила: Домашних цветов у нее не будет. Вообще многое Надя решила до 18 лет. Многое. Потому что после смерти родителей кроме нее этим заниматься было некому. И о стольком же пожалела. Хотя... Вся Надина жизнь состояла из сожаления. Начиная еще с того, что при первой же возможности не уехала отсюда. Все бегут, а она осталась. Думала людям помогать будет, справедливость восстанавливать. А теперь в тридцать четыре года жгет спину о батарею рядом с распахнутым окном и надеется, что завтра не найдут очередную жертву. У нее завтра официально выходной, и этот день она все так же проведёт в кабинете с бумагами, которые уже долгое время ждут своего часа. Комната наполнилась сигаретным дымом. Каждая затяжка ощущалась как удушье. Но лучше уж голова будет кружиться от табака, чем духоты.

***

Лучше не сработало. Запах сигарет выветрился, а дышать легче не стало. Подъезд. Резко потянуло в подъезд. Надя не ожидала, что там будет легче. Просто когда ничего не помогает, ты начинаешь пробовать всё. Натянув кардиган, Райкина направилась к двери. Дверь заскрипела, открывая взор на темный коридор. Тут была лампочка, она не работает. Декоративный элемент, который никому не нужен, чтобы его чинили. Переступив порог, тело пробило дрожью. Холод. Но холод — это не воздух. Воздуха тут как раз таки не было. Сырость. Кошачья моча. И сигареты. Кислороду тут места не осталось. Силуэт на ступеньках с уже четвертым окурком в руках был как раз одной из причин ухудшения качества воздуха. Его руки были сложены на груди, из правой торчала уже потушенная сигарета. Он облокотился спиной на стену и прикрыл глаза. Надя-то его и не сразу узнала. Только когда в темноте разглядела знакомый прищур глаз. Боков именно так один глаз открывает, смотрит и поудобнее устраивается. Запомнила это, когда в своем кабинете полуспящим застала. Просто потому что тогда ахерела от такой наглости. Женщина замерла. Потом, опомнившись, закрыла входную дверь и принялась аккуратно со стороны осматривать гостя. — Еб твою мать, — она подошла ближе. — Она-то те че сделала? — Женя не смутился, даже глаза не открыл. Надежда обречённо вздохнула и встала рядом со стеной напротив. Молча. Молча оценивала тяжесть повреждений. Кровоподтёки на лице. Опухшие скулы, будет синяк. Руки на груди сложил так, будто придерживал рёбра, чтобы не рассыпались. Так устало сверлила взглядом, что у Жени по телу пробежали мурашки. — Ваню в разведчиков не возьмут. — намек понятен, Боков стал объясняться. — Ляпнул как-то, что у тебя дом полосатый. Надя продолжила молчать. Мол, я слушаю. — Окно. — голос был хриплым, будто он задыхался. — Окно открытое. Все. Оправдываться надоело. Взрослый мужик, не школьник. Женя открыл глаза и уставился на собеседницу. Если и есть в нем что-то неизменное, то это брови, которые всегда сведены к переносице. — Что? — лениво произнесла Надежда. Имелось ввиду: От меня что требуется? Ну впрочем Боков понял. — Некуда больше мне. — он все так же не отводил глаз. Надя охнула. Потерла глаза и замерла с рукой, подпирающей лоб. — Санька разбудишь, — тон стал строгим. — я тебя еще лучше разукрашу. Женя промолчал, но стал подниматься на ноги. Стонал. Держался за стену. Вздыхал. Одной рукой все так же придерживал рёбра. Ужасная картина. Много страшного она видела. А здесь стояла и отводила глаза, потому что смотреть на калеку было невозможно.

***

— Душь прямо, там первая дверь. — начала женщина, закрывая замок. — В холодильнике что-то было. Но ты тихо не сможешь. — она повернулась к нему. — У тебя вещи есть? — Сумка в отделе, — на ходу бросил Боков. — Завтра переоденусь. В ванной зашуршала вода. Защелкал переключитель режимов. Плохо закрепленная фурнитура стала дребезжать. Когда Женя вышел, Надя застыла у подоконника, положив голову на скрещённые руки. Она внимание обратила на него не сразу. Когда повернулась, мужчина был в джинсах. Голый торс хорошо открывал взор на множественные синяки и ссадины. Невольно скривилась. Но буквально тут же ее взгляд стал таким, будто она ощущает их на себе. — Пошли. — женщина не оглядывалась на него. В комнате стояла аптечка. В корзинке были бинты. Перекись. Какая-то мазь. Множество таблеток. Ну это всё нахуй не нужно. — Давай. — она взяла вату. Боков, превозмогая усталость, с усилием вырвал ее из рук. — Сам. Ну сам, так сам. В комнате было небольшое зеркало на стене, поэтому даже самостоятельные кабаны вполне могли бы справиться. Она молча легла на кровать, наблюдая за ним. Зрелище невыносимое. Женя хуярил всё, что мог. Лил на раны одну жидкость за другой. Намазывал густые составы, не разбирая, что это и как действует. Еще и кряхтел от боли, как медведь, придавленный упавшим деревом. — На кухне эссенция уксусная, — уткнула голову в подушку. — Ей всё залей. Он промолчал. Лишь зыркнул косо в зеркало.

***

Фыркая, кое-как, Женя закончил. — Дезинфицировать надо, — Райкина лежала в позе эмбриона, уткнувшись в свои руки. — Мылом продезинфицировал, — с пренебрежением кинул Боков. Он замер у зеркал. Руки положил на тумбочку, на нее и опирался. Вдруг в другой комнате раздался шум. Надя мгновенно вскочила с кровати, осматривая обстановку вокруг. — Свет выключи, — голос стал совсем тихим, но приказ слышался. Комната погрузилась в ту же темноту, что и была до. — Ты можешь не как бегемот топтаться? Мужчина нахохлился, как воробей, и грузно опустился на кровать, от чего та старчески застонала. — Что случилось? — наконец задала вопрос она и снова улеглась на кровать, согнув ноги в коленях. — С кем? Боков то ли не сочел вопрос достойным ответа, то ли проворонил и не среагировал. — Че молчишь? В стоячем положении кони спят. — возмутилась она. — Где ты был? Женя скукожился и мотнул головой. — Тя ебет? Надежда же от возмущения сначала застыла. Потом перевернулась на бок к нему. — Нет, поэтому ты сейчас отправишься в подъезд.

***

Прошло может десять минут. Может больше. Райкина вернулась в исходное положение. Единственным светом было окно. Редкие машины и яркий фонарь подсвечивали то самое зеркало в комнате. Боков остался сидеть. Он уложил локти на бедра, ладони разместились на щеках. Надя уже задремала, когда из этого состояния ее выдернул голос. — У всех стенка пыль собирает, — женщина вздрогнула, — а у тебя нет. Она потупила взгляд, разбирая смысл слов. Потом с губ сорвался короткий смешок. — В детстве отец заказал такую стенку, — Райкина закрыла глаза, — её привезли. Она долго стояла в коробках по всему залу, — пауза, — в них тараканы были. — голос выдал омерзение. Потом Надя снова замолчала. Диалог должен был быть исчерпан, но все же продолжила. — Саша маленькая как-то решила, что мартышка. — она вздохнула. — Полезла по этим полкам. Они на нее. Вместе с хрусталём. Все перебила, осколки из головы вынимали и зашивали. У Жени у самого квартира не отличалась уютом. После того как Фишера поймал, государство, так сказать, наградило. Три комнаты. Центр Москвы. Площадь хорошая. Только кому она нужна была в одиночестве? Поклеил обои. Навел порядок. А холодильник все равно всегда пустовал. Пару месяцев назад помещение наполнилось топотом маленьких лап, и единственное, что стало в доме стабильным — собачий корм. До этого, на протяжении двух лет, Боков возвращаться туда не хотел. А теперь кто-то ждал. Ждал вечернюю прогулку. Будил по утрам. Шо постоянно лез в кровать. Женя сначала прогонял. Воспитывал. А потом смирился. Поэтому вторая подушка всегда была тёплой. Что с ним сейчас? Чем думал, когда на Козырева скинул? Теперь Козырев здесь, а ребенок неизвестно где. — Ну ты не борщи, а? В детстве с будки электрической не падала? У них еще поверхность как черновая шкурка была. Надежда повернула голову в сторону собеседника. На полспины, помимо свежих ран, красовался старый круглый шрам. На губах заиграла легкая улыбка. Ее прорвало на тихий смех. — Падал? — она слегка коснулась его спины. Женя дернулся и зашипел. — Смешно не было, — хмыкнул он. — Ну если ты единственный спину содрал, то было, — Надя сжала губы. Задняя часть туловища расправилась, руками оперся на кровать. Потом лег. Ноги оставил согнутыми к полу. А голова плавно приземлилась союзнице на живот. — Я и предложил залезть. Женины руки вытянулись вдоль головы. Он простонал, конечно, но в этой позе застыл теперь надолго. Потому что, чтобы сменить положение, придётся во всех красках оценить весь спектр своего болевого порога. В окне замелькал свет фар очередной машины. Сейчас женская рука прижмётся к его лбу. Скоро усталость возьмёт свое, а через пару часов Курортный начнет приходить в себя. Будет греметь подъездная дверь. На улицах появятся дети. Саша испугается измалеванного гостя. А в отделе Женя натянет черные брюки и свитер, потому что излюбленный прикид уже не спасти.