Эффект присутствия

Одри старалась быть очень тихой, почти незаметной, передвигаясь на цыпочках и даже переступив каждую из трех ступенек лестницы, которые всегда скрипели. Однако, едва оказалась на первом этаже, все же не сдержала любопытства, заглянула в дверной проем и расплылась в неконтролируемой улыбке — Малек Синнер, спящий на расправленном диване, который оказался ему невыносимо мал, выглядел в ее небольшой гостиной просто очаровательно. Девушка еще несколько секунд постояла на месте, переступая с ноги на ногу, но все же аккуратно скользнула в комнату, на ходу застегивая молнию рашгарда под самую шею. Нежно-желтое постельное белье с маленькими голубыми цветочками смотрелось на мужчине презабавно, но при этом общий их вид творил с Одри что-то странное, заставляя растягиваться во все более широкой улыбке, наблюдая за тем, как равномерно поднималась и опускалась грудь мужчины под одеялом, пока его прямые черные ресницы, отбрасывая тени на лицо, слегка трепетали. Это заставило ее прищуриться, немного наклониться и заметить, какими подвижными оказались веки при ближайшем рассмотрении. И все же шепотом, все еще до конца не уверенная, Одри спросила: — Ты ведь не спишь, да? — Что меня раскрыло? Голос Малека оказался немного хриплым и тихим, а восхитительная серость открывшихся глаз моментально увлекла ее, заставив сначала вновь вспомнить о прошедшем вечере и собственных губах — припухших с легкой болезненностью и не излечившихся даже к утру, а затем медленно опуститься на корточки рядом с диваном. Мужчина тут же повернулся, устраиваясь на боку, подставляя ладонь под ухо и поправляя одеяло, вознамерившееся соскользнуть вниз. Но Одри все же проводила то взглядом, обратила внимание на остро выпирающие ключицы и россыпь сразу нескольких мелких родинок на правом плече и только затем, поймав себя на этом и смутившись, вновь встретилась с глазами лениво улыбающегося на одну сторону, подобно очень большому коту, Малека. — Не хотелось верить, что ты выглядишь настолько хорошо, когда спишь, — усмехнулась Одри. — Вот если бы ты пускал слюни на подушку или храпел на весь дом… Мужчина рассмеялся, коснувшись свободной ладонью ее лица, словно обнимая, и она безо всякого сопротивления потянулась навстречу, опускаясь на пол коленями и перенося вес на них. Кончики носов встретились, а Одри не удержалась, позволив векам закрыться, и с удовольствием потерлась об него, прежде чем губы Малека накрыли ее, приятно ловя своими и сжимая. Знакомый мятный аромат зубной пасты тут же заполнил легкие, удивив, но найти в себе силы, чтобы отстраниться и спросить, оказалось непросто — не когда Малек целовал, заставляя забыть обо всем на свете, и так до безумия приятно гладил шею костяшками пальцев, соскользнув на нее со щеки и пуская мурашки от затылка к копчику. — Ты уже умылся? — все же поинтересовалась Одри, сумев чуточку отпрянуть. — Я разбудила? — Нет. Я проснулся раньше. Ее брови дрогнули в удивлении, а Малек вновь повел ладонь выше, в ласке коснулся подбородка, заставив приподнять голову, и мягко сжал пальцами с двух сторон щеки. Губы Одри сложились в «уточку», и слова прозвучали искаженно, почти нелепо: — И что ты делаешь? — Очевидно, любуюсь, — прищурился он, а девушка поспешила вернуть ему точно такой же взгляд. — А еще — наблюдаю за тем, как ты пытаешься выглядеть спокойнее, чем чувствуешь себя на самом деле. Сегодня выходит уже лучше, чем вчера. Одри невольно вновь вспомнила события прошедшего вечера: то, как попросила остаться рядом; то, как первая потянулась за поцелуем, не совладав с самой собой и ощущением благодарности за то, что он позволял не торопиться со вступлением в официальные отношения; то, как они ужинали на ее кухне, сидя даже слишком близко; и то, насколько хорошо целовался этот мужчина, заставляя думать о его опыте, ревновать к причинам этого опыта, старательно держать себя в руках, несмотря на теплые ладони, легко скользящие по телу, вызывающие мурашки и слишком однозначное желание большего и близкого… Девушка сглотнула, выныривая из этого состояния, попробовала еще спрятаться за вроде бы очень безопасным: — А я даже не слышала, что ты просыпался и вставал… — но моментально проиграла губам Малека, лишь громко выдохнув в них и успев зацепиться ладонями за край дивана. Противиться этому не было ни сил, ни даже желания, и Одри ответила, вновь прикрывая в удовольствии глаза и чувствуя, как мужчина аккуратно сжал зубами нижнюю губу, оттягивая ее и касаясь уже самым кончиком языка. Дыхание сбилось, рот будто сам собой приоткрылся пошире, впуская его, позволяя поцелую углубиться, и тело задрожало изнутри, толкая еще ближе, вынуждая тихонько промычать и все же опустить руки на обнаженные крепкие плечи. Чувство легкого головокружения даже нравилось, как нравилось и ощущение нехватки кислорода в легких, а потому Одри не хотелось отрываться. Малек еще и соскользнул губами ниже, заставив на мгновение растеряться, а затем — раствориться в новом прикосновении его поцелуев к уголку рта, правее — к щеке, затем — ниже, спускаясь к линии челюсти, уходя к чувствительной зоне под самой мочкой уха и касаясь шеи, словно намеренно добиваясь от нее все более громкого дыхания и слишком очевидно растягиваясь в улыбке в ответ на каждый такой «проигрыш». И не кажись его утренняя щетина такой колючей, раздражающей и щекочущей нежную кожу, едва ли девушка нашла бы в себе силы сжать его плечо и отстраниться, тут же пересекаясь взглядами с заволоченными уже знакомой томной дымкой глазами. — Что такое? — выдохнул Малек, огладив линию челюсти подушечками пальцев. — Думаешь, оставлю следы? Не буду. Одри постаралась проигнорировать то тепло, которое новым горячим потоком разлилось по животу от тона его голоса, и скользнула рукой с плеча мужчины выше — легонько провела ногтями в опасной близости от заметного кадыка, с улыбкой поймала высыпавшие на выделяющихся ключицах мурашки и мягко накрыла щеку, тут же почувствовав ставшую к утру заметной на лице щетину. — Ты колешься. Брови Малека дернулись вверх, и на мгновение в его глазах появилась такая сладкая растерянность, что Одри показалось, будто у нее защемило сердце. Правда он очень быстро вернул себе привычный вид, усмехнулся, мягко обхватив за затылок, и притянул к себе, заваливаясь на спину и вынудив нависнуть над ним. Стало физически трудно удержать взгляд и не соскользнуть им вниз — на сдвинувшееся одеяло. — Есть вещи, которые мне не подконтрольны, — признался Малек. — Например, одноразовые бритвы, которые я нашел в шкафчике. Поверь, ты не хотела бы видеть меня после попытки использовать эти орудия пыток. Одри не сдержала улыбки, подумав о том, что это было чертовски мило, и попробовала поддержать: — Все приходит с опытом. Видел бы ты мои ноги в четырнадцать… — Кровавое месиво? — Мои опекуны подумали, что я пытаюсь устроить суицид в ванной, — негромко рассмеялась Одри, вспомнив выражения лиц мужчин, когда она, переборов себя, все же решилась обратиться за помощью и попросить аптечку. — Надеюсь, обошлось без шрамов? — уточнил он и, перехватив ладонь на своей щеке, мягко надавил ее указательным пальцем на место, где можно было разглядеть совсем маленькую белую отметину. — Потому что я себя наградил. Уголки ее губ дрогнули, заставляя вспомнить уже куда менее приятное, и в ушах будто бы раздался запомнившийся на всю жизнь свист розог, всегда предшествующий разрывающей боли на икрах ног, заставляющей кусать изнутри щеки и язык, лишь бы не вскрикнуть и не дать сестре Маргарет узнать о том, насколько невыносимым было терпеть это. — Ну… Всего парочка. И даже не из-за бритвенных станков, — выдохнула Одри и удивилась тому, насколько легко оказалось признаться в этом Малеку, подушечкой пальца поглаживая его собственный след. Мужчина казался таким внимательным и словно жаждущим узнать больше, что она не сдержалась, щекой опустившись на твердую под одеялом грудь: — До того, как меня усыновили в двенадцать, я воспитывалась в приюте при церкви. Там было… весьма так себе, а наказания — соответствующие. Пальцы Малека скользнули в волосы, собранные в высокий хвост, поднырнули под шелковую резинку и аккуратно потянули ее, ослабляя давление и приятно поглаживая кожу головы. Девушка прикрыла глаза, наслаждаясь этим, и лбом прижалась к его колючему подбородку, неожиданно подумав о том, что именно этого, кажется, не хватало всю сознательную жизнь. — Что насчет опекунов? — аккуратно спросил он. — Официально меня удочерили, — призналась Одри. — Просто я так и не смогла научиться относиться к ним, как к родителям, потому что до сих пор помню своих настоящих. Да и не уверена, что от меня этого ждали. Я устраивала их и просто... собой. — В приемной семье было лучше? — Намного. Меня по-своему любили, — чуть улыбнулась она, вспоминая вечно недовольное лицо Фурия, который при этом первым догадался о том, что в школе были проблемы и даже попытался разрешить их в своем фирменном стиле, и закатанные глаза Сомнуса, стоило ляпнуть, что ее взяли из приюта, и получить в ответ: «Ты — не бездомная собака, а "удочерили" — вроде бы не такое уж сложное слово». — А что насчет твоего детства? Одри мягко потянулась, чтобы снова нависнуть над его лицом и встретиться взглядами, но телефон в кармане рашгарда зазвонил, разгоняя приятную утреннюю тишину, заставляя чертыхнуться и вспомнить о делах. Девушка выпрямилась, поспешив подняться на ноги и ответить на звонок Фелонии. — Я уже завязываю шнурки, — солгала она, вдруг смутившись того, как Малек всего лишь поцеловал в щеку, позволяя затем сбежать в коридор и подцепить пальцами задники кроссовок. — Супер, — отозвалась подруга, лишь слегка запыхавшись. — А я в трех минутах от твоего дома. Выходи. Одри кивнула самой себе, прежде чем Фелония закончила звонок, и опустилась на колено, чтобы затянуть шнурки. Уже громче она объявила: — Я на пробежку! — Долго бегаете? — послышался голос Малека из гостиной. — Завтрак не обещаю, но справлюсь с тем, чтобы сходить за кофе. — Уверена, ты не раздерешься и с моей кофеваркой. Не обязательно куда-то идти. Удержаться от растягивающей губы улыбки не вышло, но затем Малек появился в дверном проеме, на ходу застегивая на себе брюки и не потрудившись хотя бы накинуть на плечи свитер, и девушка замерла, раскрыв рот, с запутавшимися в шнурках пальцами и застрявшим в горле дыханием. Вдруг вспомнилось, как она позволяла себе думать об этом еще в университете. Как почему-то засматривалась, подложив ладонь под подбородок, на двигающиеся под белой рубашкой лопатки, как отмечала, что профессор Синнер явно держал собственное тело в форме, и как потом ругала себя за эти мысли, ловя его ироничный взгляд и демонстративно отворачиваясь в сторону высокого окна… Сейчас у нее не было никакой необходимости прятаться, но Одри все равно зажмурилась. — Я ничего не видела. — Это был протестантский приют? — усмехнулся Малек, и девушка приоткрыла один глаз, одновременно и не справившись с любопытством, и поддавшись его откровенному поддразниванию. — Придерживаешься пуританских взглядов? Одри хотела ответить что-то язвительное, привычно отгородиться шуткой, но нужные слова не хотели ни находиться, ни срываться с губ, потому что взгляд уже вовсю скользил по красивой линии плеч, по плавному переходу к груди с четко очерченными мышцами, по строгим линиям подтянутого живота, которые вели под пояс брюк и скрывались там, совсем как аккуратная полоска темных волос, спускающая вниз от впалого пупка. Она резко втянула воздух, вспомнив, наконец, как это вообще делалось, и поспешно опустила взгляд, сосредоточившись на шнурках, которые по ощущениям вдруг разучилась завязывать. Пришлось приложить некоторые усилия. — Это был приют при католической церкви, — ответила она. — И я придерживаюсь тех взглядов, при которых люди хотя бы предупреждают, прежде чем устраивать подобные утренние провокации. — «Провокации»? — переспросил Малек со смешком, и Одри снова подняла на него, облокотившегося о дверной проем и сложившего руки на груди, взгляд. Вдруг показалось, что слюны во рту стало так много, что необходимо было сглотнуть. — Я всего лишь вышел проводить тебя на пробежку. — В таком виде? — Я еще не определился с дресс-кодом. Девушка прищурилась, пристально глядя на него снизу вверх, стараясь смотреть исключительно в глаза, справилась со шнурками наощупь и, выпрямившись, намеренно скопировала его позу, тоже скрестив руки на груди. — Ты ведь специально, — поняла она. — Специально, — кивнул Малек, не став ни отрицать, ни изображать из себя невинность, и шагнул вперед, медленно приближаясь и вынуждая этим все сильнее запрокидывать голову, чтобы продолжать следить за хитрыми бликами в его глазах. — Ты так старательно пыталась не смотреть под одеяло, что мне стало интересно понаблюдать за реакцией. — И? — тихо спросила Одри, когда мужчина оказался почти вплотную к ней. — Я удовлетворила твой научный интерес? — Это совсем не научный интерес, — мягко поправил Малек, немного наклонившись, и почти невесомо коснулся губами виска, заставив прикрыть глаза. А еще, не удержавшись, опустить руки и самыми подушечками на пробу коснуться удивительно горячей кожи его живота, дрогнувшего в ответ на это. — Одри. Под пальцами ощущалась приятно напряженная ткань мышц — податливая и гибкая, как у человека, который привык не столько нагружать тело, сколько владеть им, удерживать в равновесии и чувствовать каждое движение. И ей вдруг подумалось, что, наверное, Малек отдавал предпочтение кардиотренировкам. — М? Он выпрямился, отодвигаясь от ее виска, и вместе с этим его ладони легли на запястья, не пытаясь оттолкнуть или остановить, а знакомо фиксируя на месте. — Осторожнее, — тихо произнес Малек, и в голосе послышалась та самая интонация, от которой в животе становилось особенно жарко. — Что ты сейчас собираешься делать? — Бежать, — честно выдохнула она, подняв на него взгляд и поймав улыбку. — В буквальном смысле. — Звучит разумно. Малек отпустил запястья, и девушка сделала пару шагов вперед спиной, прежде чем развернуться, смущенно махнуть рукой на прощание и выскочить на улицу, где ее уже ждала Фелония, притоптывая ногой и рассматривая что-то на экране своего телефона. Шаги по ступеням вышли чуть быстрее, чем обычно, дыхание — глубже, и девушка поймала себя на том, что пыталась вернуть его привычный ритм еще до начала пробежки. — Доброе утро! — как всегда улыбнулась она и внезапно угодила в слишком крепкие объятия, оторвавшие от земли и заставившие тихо вскрикнуть от неожиданности. — Привет. И вместе с этим на уровне самих ощущений Одри вдруг осознала, что привычный на протяжении нескольких лет порядок ее жизни начал медленно меняться одновременно с появлением — возвращением — Малека Синнера, аккуратно смещаясь сразу во всех направлениях...

***

Кассиэль позвонил после обеда — Одри как раз вернулась в свой кабинет после нравоучений Давида, недовольного тем, что узнал о ситуации с анонимными сообщениями от Рафаила, которому, в свою очередь, сообщил старший брат, и успела отправить Фелонии в сообщении список лекарств в ответ на ее очень эмоциональное: «Срочно! Что надо покупать, когда течет из носа? И температура походу высокая. Микаэль пытается откинуться». Так что девушка лишь вдохнула и выдохнула, подарив себе короткое промедление, прежде чем ответила на звонок друга и приложила к уху телефон. — Не буду ходить вокруг да около, — произнес Кассиэль одну из любимейших своих фраз. — У меня новость и хорошая, и плохая. Неприятное волнение тут же тронуло ее бедра, начав медленно подниматься вверх по телу, и Одри обняла себя одной рукой, мимолетно подумав о том, как же сейчас не хватало Малека, которого достаточно было коснуться, чтобы почувствовать себя увереннее и спокойнее. Правда, она тут же качнула головой, прогоняя мысль, которая — показалось — моментально сделала ее слабой и недостаточно самостоятельной, и предположила: — Начнем с хорошей? — Не, — отозвался Кассиэль, заставив плечи опуститься, и, судя по характерному звуку, затянулся сигаретой. — Новость всего одна, и я просто сам еще не решил, хорошая она или не очень. — Но ты же в Лондоне? — уточнила Одри, коротко поджав губы. — Утром звонил Микаэль и сказал, что безо всяких проблем получилось дать ход делу, так что ты теперь не ограничен возможными дисциплинарными последствиями. Друг на той стороне фыркнул, и она не удержалась от легкой улыбки, представляя, как тот поморщился, больше всего ненавидя в своей работе именно это. — Даже если бы не вышло, срать я хотел на эти дисциплинарки, когда это касается тебя. Микаэль, может, и строит из себя заносчивого придурка с переменным успехом, но в этой ситуации тоже поддержал бы нас с Фел. Ты — наша подруга. — Спасибо, Кассиэль, — тихо выдохнула Одри, почувствовав, как чуть скорее забилось сердце в куда более приятном и комфортном ритме, заставившем пальцы на собственном плече немного расслабиться. — Сочтемся, — наигранно равнодушно кинул он в ответ, а затем коротко кашлянул и продолжил: — В общем, хорошо это или плохо, но Монтгомери точно ни при делах, придется списывать его с горяченьких. Одри и сама до конца не смогла понять, что почувствовала по этому поводу, и лишь качнулась с пятки на носок, прежде чем двинуться в сторону окна, за которым сегодня было удивительно тепло и сухо, несмотря на пасмурность с самого утра. — Он все еще в «Гудлам»? — Да, и… — начал Кассиэль, но осекся, будто бы пытаясь подобрать правильные слова. Девушка поняла, в чем было дело, еще до того, как он все же произнес: — Монтгомери и себя-то не осознает, дошел до состояния «овоща», так что… Ну, сама понимаешь. Одри угукнула, прижавшись виском к оконному проему, и, слушая Кассиэля, рассказывающего о том, что запросил всю детализацию по уже известным номерам у оператора связи и будет отрабатывать их, пытаясь найти хоть что-нибудь, а сама поймала себя на мысли, что чувствовала странное разочарование. Будто уже успела смириться с тем, что это был Артур Монтгомери, настроиться именно на его виновность и угодить в объятия Малека, со спокойствием всего лишь ожидая того, когда все это закончилось бы. Но по итогу, узнав, что он не мог быть тем самым отправителем, вновь почувствовала себя не в безопасности и ужасно подвешенном состоянии, даже не зная, на кого могла бы подумать. Она прикрыла глаза, прижавшись уже к окну и позволяя прохладному стеклу на секунду остудить разгоряченный лоб, и поймала себя на том, что привычная логика, на которую так комфортно было опираться в подобных вещах, сейчас будто бы рассыпалась на отдельные, не складывающиеся между собой фрагменты. Если не Монтгомери — и правда слишком очевидный, слишком удобный вариант, — то кто тогда? И главное — зачем? Почему этот «Доброжелатель» сначала поймал за изменой Артура и раскрыл этот факт для нее, а затем прислал такие неприятные, такие будто бы обвиняющие в чем-то Малека сообщения? Она не дала им хоть сколько-то смутить ее, заставить вдруг сомневаться в мужчине, предполагать и искать что-то плохое, но теперь очень явно чувствовала слишком неприятное напряжение. — Одри, ты меня слушаешь? — Да, — отозвалась девушка, моргнув, насильно возвращая себя в реальность, и провела ладонью по волосам, словно это могло помочь собраться. — Ты сказал, что возьмешься за детализацию и попробуешь вытащить цепочку через номера. И что обсудишь все с ребятами, когда вернешься. — Ага, — коротко подтвердил он. — И что мне не нравится вся эта история. Одри усмехнулась, опустив взгляд на улицу, где редкие прохожие спешили по своим делаем, и отвлеченно подумала о том, что предпочла бы прямо сейчас оказаться среди них под руку с Малеком, не думая ни о чем серьезном, не поддаваясь тревоге и не зная ничего об анонимных сообщениях. И это неожиданно помогло почувствовать себя лучше. — Тебе вообще редко что-то нравится. — Очень смешно, — буркнул он, но без настоящего раздражения. — Ладно. Я скину тебе, если что-то найду. И… будь аккуратнее, хорошо? — Постараюсь. — Я серьезно, — добавил Кассиэль тише и строже. — Если появится что-то новое — сразу говори. Без вот этих твоих «Я сама разберусь, не буду никого напрягать». — Договорились, — кивнула она, улыбнувшись тому, насколько нелепо прозвучала его попытка передразнить ее голос, сделав его выше и тоньше — Фелония справлялась с этим намного лучше, а сам Кассиэль наверняка подхватил эту привычку именно у нее. — Смотри у меня. Звонок оборвался, оставив после себя слишком неоднозначное послевкусие, и Одри еще несколько секунд продержала телефон у уха, прежде чем медленно опустила руку и вернулась к столу. К счастью, в дверь постучали уже в следующее мгновение, и в проеме показалось улыбающееся лицо двенадцатилетней Мэри МакМиллан, а следом — фигура ее матери, и девушка широко улыбнулась в ответ, подхватив со стола блокнот и обходя его вокруг, искренне радуясь возможности отвлечься от не самых радужных мыслей и — одновременно — в очередной раз ругая себя за этот ужасный непрофессионализм. Следом за Мэри в ее расписании был Дэвид Браун — немногословный и очень тихогласный мужчина двадцати восьми лет, который перешел под ее крыло после отстранения Давида от работы и которого она все никак не могла разобрать, подступая то с одной стороны, то с другой, но не достигая с ним того аккуратного доверия, которым мог похвастать, видимо, только предыдущий его психолог. А затем Одри не без удовольствия растворилась в беседе с суматошной Элизабет Чамплтон — низенькой, слегка полноватой женщиной средних лет, никогда не приходящей с пустыми руками и не скрывающей того, что, потеряв свою единственную дочь в автомобильной аварии, не всегда воспринимала ее лишь своим психологом. Улыбаясь в ответ поджатыми губами, мягко замедляя вечно тараторящую миссис Чамплтон, девушка не могла не вспоминать собственных родителей, погибших при похожих обстоятельствах, но и отказаться от ведения Элизабет, намеренно пришедшей по рекомендации именно к ней, — тоже. Проводив ее до двери и обменявшись на прощание привычными и дежурными фразами, Одри вернулась в кабинет и оставшиеся полчаса рабочего дня потратила на то, чтобы собрать разрозненные данные и переместить их в карты своих клиентов, стараясь не отвлекаться на темный экран телефона, лежащего рядом и не воспроизводящего ни звука. Накидывая на плечи тренч и поправляя волосы ровно в шесть часов вечера и ни минутой позже, девушка еще поймала себя на мысли, что отсутствие оповещений даже немного обижало, потому что она, может,и не ждала новых анонимных сообщений, зато жаждала внимания от другого весьма конкретного человека. Правда, когда Одри начала спускаться вниз, стуча квадратными каблуками коротких ботильонов по лестнице, все встало на свои места. Ведь Малек Синнер обнаружился здесь же — опирающийся бедрами об администраторский стол и смотрящий на нее с одной из тех своих улыбок, которым невозможно было противостоять. — У тебя входит в привычку находиться здесь, — произнесла она, замечая, как мужчина плавно оттолкнулся от своего места, чтобы двинуться навстречу и встретить ее у последней ступеньки, с готовностью перехватывая пальцы и слишком приятно сжимая в своих. Одри не смогла вовремя остановить себя, проконтролировать, и собственный голос зазвучал куда тише, почти интимно: — Что дальше? Устроишься в «Астрею» психиатром на полставки? — Как минимум, теперь обязательно рассмотрю подобную возможность, — хмыкнул Малек. — Ага, ага. И пустят нас по миру за ненадобностью, — раздался голос Давида, и Одри, выглянув из-за плеча мужчины, только теперь разглядела его, сидящего на маленьком кожаном диване и удерживающего на руках маленькую собаку. От неожиданности она моргнула, не сразу поверив своим глазам. — Смотри, кого тут тебе привезли. Хотя я на грани украсть и забрать себе это абсолютное собачье великолепие. Не отрывая взгляда от прехорошенькой чихуахуа в объятиях друга, девушка отпустила ладонь Малека и обогнула его, чувствуя, как по лицу расплывается улыбка. В дутых ботиночках, желтого цвета дождевике и зеленой вязаной шапочке, прикрывающей длинные уши и завязанной под мордочкой на бантик, это крошечная собака с почти белого цвета шерсткой выглядела невыносимо очаровательно, отворачиваясь от Давида, всячески избегая его попытки поцеловать ее и характерно пофыркивая, но даже не пытаясь при этом вырваться. — Это… Кира?.. — выдохнула Одри и бросила взгляд на кивнувшего с усмешкой Малека. — Леди Кира, я попрошу, — поправил ее Давид, поднявшись с дивана и шагнув навстречу. — Только посмотри на нее. Одри и так не могла оторвать взгляда, но, когда друг аккуратно протянул ей собаку, растерялась, не уверенная, как следовало бы повести себя. А потому, почувствовав, как Малек перехватил запястье, позволяя носу Киры с интересом ткнуться в ладонь, принюхиваясь, расслабилась и призналась: — Я ожидала немного… не этого… — А чего? Малек бросил всего один прищуренный взгляд, прежде чем перехватил Киру у Давида и настолько обыденно передал в ее собственные руки, что Одри вздрогнула всем телом, подхватывая очень легкое тельце и тут же оказываясь под атакой тщательного обнюхивания в районе шеи, которое окончилось влажным прикосновением языка и довольным похрюкиванием. Контролировать собственную наиглупейшую улыбку оказалось чем-то невозможным. — Ты сказал, что Кира похожа на тебя, — тихо напомнила девушка Малеку, когда друг отошел от них, тоже начав медленно собираться домой. — Так что я думала о чем-то большом. — «Большом»? Одри посмотрела на него, запрокинув голову, и уже привычно обвела взглядом красивое лицо, отмечая вновь абсолютно гладкие подбородок и скулы, которых тут же захотелось коснуться ладонью, и убранные в строгости назад волосы. Малек поправил на маленькой голове чуть съехавшую в сторону шапочку, а у нее тут же заныло в груди от мысли, насколько привычным движением он это сделал, и от того, что он сам же и надевал ее, щепетильно завязывая бантиком. — Ну, знаешь, — пожала она плечами и, почувствовав, как Кира продолжила с любопытством тыкаться в изгиб ее шеи, посмотрела на нее. — Кого-то вроде добермана или ротвейлера… Я даже переживала, как мы разместим ее дома. Их с Малеком взгляды снова пересеклись, и Одри позже нужного поймала себя на том самом «мы», которое слишком легко сорвалось с губ. Мужчина, кажется, тоже уловил это, потому что правый уголок его рта дернулся вверх. — Вот как? — Я имела в виду… — постаралась исправить ситуацию девушка. — В моем доме. Твою собаку. Кира в этот момент то ли профыркала, то ли прохрюкала в руках, привлекая к себе внимание, и Одри на пробу коснулась ее ладонью, почесав в районе шеи. Собака дернула головой, уткнулась носом в подбородок и лизнула снова... А потом еще и еще, на этот раз увереннее, даже навязчивее и напористее, оставляя влажный след и заставляя со смехом поморщиться, пытаясь отстраниться от внезапного приступа такой любвеобильности. — И ты скажешь, что Кира не похожа на меня? — шепотом раздалось над самым сухом, а на поясницу опустилась восхитительно тяжелая ладонь. — Разве не такая же тактильная? Одри в одно мгновение вновь почувствовала себя вспыхнувшим факелом.

***

— День рождения? — Тринадцатое февраля. — Козерог? — предположила Одри и по одному лишь взгляду мужчины, посмотревшего на нее с нескрываемой улыбкой, поняла, что угадать не вышло. — Кажется, ты не особо хорошо разбираешься в гороскопах. — Буквально ткнула пальцем в небо, — призналась она. В супермаркете, где гул людских голосов казался громче шума потолочных ламп, было тепло, но девушка все равно прятала руки глубоко в карманах своего тренча, чувствуя мягкое стеснение от того, что шагала рядом с Малеком Синнером, легко ведущим по торговым рядам тележку, в которой с абсолютно царским видом сидела Кира и со спокойным интересом оглядывалась по сторонам. Одри десятки или даже сотни раз уже бывала тут одна, реже — с Фелонией или Давидом, а иногда они появлялись в этом магазине всей большой компанией, готовясь выехать куда-то за город и провести время вместе. Но с Малеком это ощущалось совсем иначе и, пусть очень нравилось, все же заставляло чувствовать словно ласкающее внутреннюю сторону ребер смущение. Успев обсудить прошедший день, начиная с рабочих моментов и заканчивая сложившейся ситуацией с Монтгомери, о которой он, оказывается, узнал от позвонившего ему Кассиэля, они плавно перешли на легкие взаимные расспросы, но и такое вроде бы простейшее все равно отзывалось внутри приятной, слегка томной и волнительной нежностью. Возможно, от того, что каждое слово Малека казалось пропитано изящным и умелым флиртом. — Водолей, — поправил мужчина, притормозив у бакалеи, и взял с полки пачку пасты. — Промахнулась всего на один знак, так что я готов засчитать на «С». — Всего на «С»? Даже не на «В»? — Ты торгуешься со мной за оценку? — усмехнулся Малек, и Одри, пусть и поджала губы, все равно не смогла сдержать улыбку в ответ на его иронично поднятую бровь. — Не стоило признаваться в том, что ты пыталась угадать. Я мог об этом и не узнать и почти поверить в твою случайную оговорку. Девушка закатила глаза, но, заметив на полке неподалеку консервированную фасоль с ярким, бросающимся в глаза красным ценником, взяла короткую паузу в разговоре, чтобы урвать сразу четыре банки и, придерживая подбородком, вернуться к тележке, позволяя Малеку сложить их внутрь. — Сколько ты проработал в университете, что приобрел настолько выраженную профессиональную деформацию, и теперь восемьдесят процентов всего, что ты говоришь, звучит таким… профессорским тоном? — Недолго. Учебный год до тебя, год твоей магистратуры и год после твоего выпуска. Итого — всего три, — произнес Малек, а затем подушечки его пальцев коснулись виска, заправляя за ухо прядь волос, и Одри вмиг ощутила, как по телу прошла уже знакомая волна. — Так что куда более увлекательным мне кажется определить причину, по которой восемьдесят процентов моих слов воспринимаются тобой именно так. Девушка почувствовала себя пойманной на месте крайне сомнительного преступления и повела плечами, опустив взгляд с его лица вниз, но попав, к собственному невезению, прямо на едва дернувшийся кадык, видимый из-за пары расстегнутых пуговиц белой рубашки. А затем — еще ниже, делая все только хуже и подмечая на животе следы складок на ткани, появившиеся в течение рабочего дня. Перед глазами тут же воскрес образ Малека в дверном проеме ее гостиной, застегивающего пуговицу на брюках и хитро смотрящего своими невозможными серыми глазами, и Одри подумалось, что где-то здесь собственное сознание начало медленно подводить, готовое составить компанию телу и тоже поднять белый флаг. — Я забыла молоко, — солгала она, потому что и не собиралась его покупать, а затем быстрым шагом сбежала от мужчины, вырывая себе драгоценные минуты на то, чтобы вдохнуть, выдохнуть, постараться привести в порядок мысли и перестать, черт возьми, вестись на каждую из его провокаций. Одри даже не отдавала себе в полной мере отчет, куда именно шла, двигаясь скорее по привычке, и замедлилась, лишь когда яркие упаковки товаров вокруг сменились на более пастельные тона, а воздух стал прохладнее, знаменуя собой нужный отдел. Пальцы подцепили первую попавшуюся упаковку молока, и девушка уставилась на состав, даже не разбирая букв, будучи сосредоточена только на том, чтобы мысленно отхлестать себя по щекам и перестать думать хотя бы о Малеке Синнере без одежды, раз уж о нем самом не получалось. — Одри? — вдруг раздалось за спиной как-то очень знакомо, и девушка, обернувшись, столкнулась взглядами с женщиной в черной широкополой шляпе. — Миссис Аттвуд, — без удовольствия отозвалась она, но все же постаралась улыбнуться бабушке Артура, привычно глядящей на нее сверху вниз, возвышаясь на несколько сантиметров и сжимая пальцами в черных кожаных перчатках корзинку с продуктами. — Не ожидала вас здесь увидеть. — Аналогично, — хмыкнула женщина, и тонкие губы в бордовой помаде скривились в полуулыбке, тогда как глаза претензионно скользнули по ней сверху вниз и обратно, прежде чем коснулись пачки молока в ладони. — Вижу, ты так и не отказалась от употребления всех этих сомнительных продуктов? Одри едва сдержала внутри себя внезапный порыв огрызнуться, и вспомнила, как Кэтрин Аттвуд, стоило Артуру их познакомить, снова и снова пыталась указать на неправильное питание и научить верному, по ее собственному мнению, подходу. Впрочем, даже внук не слишком-то горел желанием прислушиваться к этим непрошенным советам. — Пыталась, — безразлично пожала она плечами. — Но, как видите, безрезультатно. — Ох, детка, — закатила глаза миссис Аттвуд, перенеся вес на одну ногу, и продолжила, заставляя почти привычно теряться в догадках, пыталась она, не умея при этом, поддержать или — наоборот — ущемить своими словами: — Очевидно, это потому что ты не способна довести дело до конца. К счастью, этому еще можно научиться. Как и перестать травить себя. Я ведь говорила: лактоза, казеин… Твоей фигуре это не нужно. Одри чуть усмехнулась, подумав о том, что женщина советовала отказаться едва ли не от всего ассортимента супермаркета, включая сахар, глютен и даже кофе, который при этом сама пила не без удовольствия. — Думаю, мой организм, — посчитала нужным выделить она, — сам сможет разобраться с тем, что ему нужно и не нужно. Я не собираюсь избавляться от всего хоть сколько-то вкусного в своем рационе. — Полезное редко бывает вкусным, — поморщилась миссис Аттвуд. — Полезное для кого? — хмыкнула в Одри, вложив в вопрос тот самый подтекст, который будто бы еще с начала разговора, на самом деле, висел в воздухе. Между ними повисла тяжелая, даже неприятная тишина, заставившая девушку сильнее сжать пальцы на упаковке молока. Однако через несколько мгновений из-за стеллажей появилась знакомая тележка с собакой, вставшей на задние лапы и виляющей хвостом, и Одри выдохнула, тут же двинувшись навстречу Малеку, опирающегося о ручку локтями, и успев пожалеть о том, что вообще посчитала хорошей идеей сбежать от него, нуждаясь в тайм-ауте. — Было крайне жестоко с твоей стороны бросить меня в большом супермаркете, где я не ориентируюсь. Он произнес это со странной, непривычной интонацией, и девушка на мгновение растерялась. А затем обратила внимание на то, как он смотрел за ее спину — кажется, как раз на миссис Аттвуд, — и поняла, что Малек слишком хорошо и слишком быстро считал атмосферу, сделал очень правильные выводы и, пусть даже очевидно видел женщину и застал часть их разговора, не спешил ни вступать в него, ни хотя бы здороваться. И от этого Одри почувствовала себя переполнившейся благодарностью, опуская пачку молока в тележку и автоматически поправив снова съехавшую шапочку на голове Киры, ткнувшейся носом в ладонь и лизнувшей ее. — Но ты отлично справился, — чуть улыбнулась она, прежде чем обернуться и коротко бросить женщине, глядящей на них с внимательным прищуром: — Всего доброго. Не дожидаясь ответа, Одри шагнула к Малеку и позволила мужчине мягко коснуться локтя, уверенно направляя дальше по магазину, толкая тележку с продуктами и уводя от этой неприятной атмосферы и чужого взгляда. И только когда они отошли на приличное расстояние, а шум супермаркета вновь заполнил все пространство вокруг них, мужчина спросил, скользнув ладонью с локтя на пальцы на переплетя их со своими: — Кто это был? — Ничего такого, — повела Одри плечами. — Бабушка Артура. Малек хмыкнул, сжав ее пальцы чуть сильнее, и прикоснулся губами к виску, аккуратно останавливая тележку перед образовавшейся перед кассами самообслуживания очередью. Жар снова вмиг коснулся сразу всего тела, но девушка не отстранилась, дав себе на мгновение закрыть веки, вслушиваясь в шепот: — Это заставляет меня думать о том, что Уинчестер — слишком маленький, а я, судя по всему, — слишком ревнивый. Одри почему-то до безумия захотелось улыбаться, и она не придумала ничего лучше, чем спрятаться в его плече, вдыхая восхитительный запах парфюма с мягкого пальто. — Уверена, ты справишься с этим. — Или украду тебя в Лондон? Девушка тихо рассмеялась в ответ, чувствуя, как по груди нежным теплом расплывалось то, чему она, кажется, все же нашла название. И, видимо, именно это же через пару часов заставило их обоих забыть о планах на совместное приготовление ужина, Малека — вжать всем своим телом прямо в кухонный стол, а ее — ответить на этот порыв, цепляясь пальцами за твердые плечи и поднимаясь на носочки, отвечая на каждый из поцелуев, на каждое из касаний и млея под ними, чувствуя, как голова кружилась все больше, а спина покрывалась мурашками от того, насколько приятно и правильно ощущались теплые ладони Малека на голой коже, забравшиеся под домашний свитер и с восхитительной силой стиснувшие в своих объятиях. Поцелуи больше не казались ни выверенными, ни хоть сколько-то осторожными, а с каждым разом лишь становились все глубже, горячее и настойчивее. И в этой особенной тишине, нарушаемой лишь тихим бубнежом новостей по телевизору и хрустом сухого корма на зубах Киры, решившей отужинать, собственные чувства казались невыносимо громкими и очевидными… Совсем как внезапно зазвонивший телефон. Одри вздрогнула, впервые услышав, как выругался Малек, и с трудом отстранилась, пытаясь сориентироваться в пространстве и понять, откуда вообще доносился звук. — Клянусь, однажды я случайно потеряю твой телефон, — выдохнул он, роняя лоб на ее плечо, а девушка коснулась кармана своих штанов и с удивлением осознала, что стандартная трель доносилась не оттуда. — А это не мой. У Малека ушло несколько секунд на то, чтобы осознать услышанное, чуть отстраниться и вытащить из кармана собственных брюк смартфон, на котором значилось: «Доктор Левис». Одри не успела проконтролировать свое лицо, поморщившись в ответ на увиденное имя, но тихий, грудной смех мужчины, раздавшийся над ухом вместе с обещанием: — Ладно, потеряю свой, — мигом переменил настроение. Она согласно прижалась к нему щекой, в очередной раз ловя себя на том, насколько же хорошо было в объятиях Малека, ответившего на звонок, и прикрыла глаза от приятной ласки пальцев по чувствительному позвоночнику в районе копчика. Одри слушала их разговор, касавшийся Филиппа Моора, буквально вполуха, куда более заинтересованная частым ритмом биения сердца мужчины, и вспоминала слова Фелонии о том, что позволить человеку стать небезразличным тебе — значит проиграть. Вот только она не чувствовала себя хоть сколько-то «проигравшей». Как не чувствовала себя и «выбранной кем-то», как было тогда, с Артуром. Убаюканная сердцем Малека Синнера и его ласковыми поглаживаниями, Одри была готова признать его правоту — кажется, она действительно ощущала себя влюбленной. Совсем немного.