Пепел и порох

Денвер встретил их дождём. Не пыльным западным ливнем, который обрушивается на час и уходит, а мелким, серым, осенним дождём, от которого мокнут воротники и портятся настроения. Айзек снял дом на Шерман-авеню, двухэтажный, каменный, с садом и видом на далёкие горы, которые в ясную погоду стояли на горизонте, белые и равнодушные. Дом был больше, чем нужно двоим, но Айзек Найт никогда не выбирал ничего меньше, чем заслуживал. Они жили тихо. Деньги из сейфовой ячейки банка «Колорадо Нэшнл», оформленной на имя миссис Найт, Айзек вложил в земельные участки к югу от города, скупая по дешёвке наделы, которые через год-два, когда железная дорога протянется дальше, будут стоить втрое. Он считал, анализировал, вёл бухгалтерию. Мелоди вела переписку с агентами и юристами, потому что правая рука Айзека так и не вернулась полностью. Они наняли кухарку, и горничную, жизнь приобрела ту форму, о которой Мелоди мечтала в борделе, а Айзек вспоминал из детства: утренний кофе в столовой, свежая газета, чистые скатерти. Они поженились у мирового судьи без церемонии, без гостей, только судья, его секретарь и они двое. Мелоди была в тёмно-зелёном платье, том самом, в котором он увидел её впервые, Айзек подумал, что она сделала это нарочно, и был прав. Правая рука заживала медленно. Два пальца так и не обрели подвижности, Айзек привыкал писать левой, неловко, с кривыми буквами, которые бесили его больше, чем сама рана. Сейфы остались в прошлом. Иногда по ночам он просыпался и шевелил пальцами в темноте, проверяя, и каждый раз два из них молчали, и он ложился обратно, Мелоди придвигалась ближе, не просыпаясь, и клала голову ему на плечо. В октябре Мелоди купила печатную машинку. «Ремингтон» номер два, чёрная, тяжёлая, с круглыми клавишами и запахом машинного масла, которую установили в кабинете на отдельном столике. Айзек посмотрел, как она распаковывает её, и ничего не сказал. Он по прежнему не доверял людям, деловая переписка росла с каждой неделей, и кто-то должен был печатать письма. Мелоди решила, что этот кто-то будет она. Она училась по самоучителю, купленному в книжной лавке на Лаример-стрит, и первые дни стук клавиш перемежался тихой руганью на датском. Через две недели она печатала быстрее, чем он диктовал. Через месяц его письма к агентам и юристам выглядели так, будто их отправила контора с тремя клерками, а не один человек с покалеченной рукой и жена, которая ещё полгода назад жила в борделе. Он диктовал, Мелоди печатала, и это стало их ритуалом: вечером Айзек ходил по кабинету под стук клавиш, она слушала его голос. Иногда он наклонялся через её плечо, чтобы проверить формулировку, она чувствовала его дыхание на шее, пальцы замирали над клавишами, и письма к юристам откладывались до утра, а горничная, поднимаясь в шесть, складывала все обратно на стол. Денвер был правильным городом для такой жизни. Он вырос за тридцать лет из палаточного лагеря золотоискателей в столицу штата, и аристократических традиций здесь не успело накопиться. Деньги решали больше, чем происхождение, а практичность ценилась выше этикета. Никто не спрашивал, откуда ты приехал и чем занимался раньше, лишь бы платил по счетам и вёл себя прилично. Жёны шахтовладельцев и железнодорожных подрядчиков занимались благотворительностью, вышивали, устраивали чаепития и обсуждали друг друга, как положено приличным женщинам их достатка. Мелоди от вышивания хотелось лезть на стену. От благотворительных чаепитий тоже, хотя она ходила, потому что понимала правила игры. Но когда соседки спрашивали, чем она занимается днём, Мелоди говорила, что помогает мужу с перепиской, бедняжка, рука, и это вызывало не осуждение, а лёгкое сочувственное одобрение: какая преданная жена, мистер Найт так удачно женился. Она улыбалась, благодарила и возвращалась домой, к своему «Ремингтону», к цифрам, контрактам и земельным сделкам, и чувствовала себя живой так, как не чувствовала никогда. Письма от Тайлера приходили раз в две недели. Короткие, сдержанные, мальчишка писал, как отец разговаривает, в основном фактами, но между строк Айзек читал то, что племянник не умел выразить словами. Венсдей нашла в архивах отца документы, которые подтверждали часть того, о чём говорил Айзек, и опровергали другую часть. Правда оказалась, как всегда, сложнее любой версии. Но документы дали ей рычаг, и она им воспользовалась. Тайлер писал об этом скупо, но Айзек, который всю жизнь манипулировал людьми, узнавал почерк мастера даже в чужом пересказе. Ограбление ударило по Аддамсам больнее, чем те показывали на людях. Донован вернул чуть больше половины, но тридцать с лишним тысяч испарились вместе с бандой, и Гомесу пришлось покрывать недостачу из собственных средств, чтобы вкладчики не побежали забирать деньги. Он был вынужден продавать земельные участки быстро и ниже цены, и Айзек, прочитав об этом в письме Тайлера, усмехнулся, потому что один из этих участков купил он сам, через подставного агента, и земля Найтов теперь опять принадлежала ему. Мир тесен, особенно когда ты этого хочешь. Аддамсы остались богатыми, но чуть поджавшимися, и именно в этот момент Венсдей пришла к родителям с папкой бумаг. Она сказала, что знает, как Аддамсы обошлись с Найтами. Не кричала, не обвиняла, просто положила документы на стол и объяснила, что если семья хочет сохранить репутацию, то было бы разумно проявить великодушие. Например, допустить, чтобы их дочь встречалась с сыном шерифа Галпина, который, к слову, приходится племянником тем самым Найтам. Гомес, по словам Тайлера, долго молчал, потом рассмеялся и сказал, что девочка вся в него. Аддамсы приняли Тайлера. Не сразу и не с распростёртыми объятьями, но приняли, потому что Венсдей не оставила им выбора, а Тайлер оказался достаточно умён, чтобы не злоупотреблять ситуацией. Он приходил на ужины в белом доме на холме, ходил на рыбалку с Пагсли, и не спорил с Мортишей, и через два месяца Гомес предложил ему работу. Не из милости, а потому что Аддамсы всегда предпочитали держать полезных людей близко. Тайлер стал чем-то вроде помощника в земельных делах, ездил по участкам, проверял границы, разговаривал с арендаторами. Работа, которую он понимал, потому что вырос на Западе и знал, как разговаривать с людьми, которые носят револьвер привычнее, а не галстук. Донован отнёсся к этому спокойно, что в его случае означало одобрение. Тайлер не писал, что они с Венсдей вместе, но упоминал её в каждом письме, и этого было достаточно. В последнем письме он обмолвился, что Венсдей играет ему на виолончели, и что он ничего не понимает, но ему нравится слушать. Айзек прочёл эту строчку Мелоди, и она улыбнулась так, что он понял: с мальчишкой всё будет хорошо. Айзек отвечал. Левой рукой, коряво, но отвечал. Каждый раз.

***

В конце ноября он пошёл на почту. Почтовое отделение на Блейк-стрит было тесным, с деревянной стойкой, за которой сидел усатый клерк в очках, и запахом сургуча и чернил. Айзек подошёл к окошку «до востребования» и назвал имя, не своё, а то, которым он пользовался для переписки, которую не хотел вести через домашний адрес. У каждого есть такие письма, он был уверен. Клерк порылся в ящике и протянул конверт. Тонкий, помятый, с нечётким штемпелем. Айзек узнал почерк сразу, хотя не видел его давно, и что-то сжалось у него в животе от предчувствия. Он вскрыл конверт прямо у стойки, и клерк деликатно отвернулся, потому что у мужчины, который только что прочёл первые строчки, изменилось лицо так, что смотреть на это было неловко. Айзек вышел на улицу. Дождь моросил, и он стоял под козырьком, держа письмо в левой руке, а правая висела вдоль тела, он смотрел на мокрую мостовую и не видел её. Письмо было написано пару месяцев назад. Штемпель размыт, и точную дату не разобрать, но по тому, через сколько почтовых контор оно прошло, Айзек понял: Кэтрин писала это в сентябре. А сейчас конец ноября. Домой он пришёл молча. Снял пальто, повесил шляпу, прошёл в гостиную. Письмо положил на стол, разгладил здоровой рукой. Мелоди сидела у окна с книгой, в кресле, подобрав ноги под себя, и свет падал на её волосы и шею, открытую, потому что даже дома она часто убирала волосы наверх, он знал это место на её шее, знал его на ощупь, на вкус, и от мысли, что надо ей все рассказать, Айзеку стало физически нехорошо. Мелоди подняла глаза от книги. Посмотрела на него, и выражение её лица изменилось мгновенно, как меняется небо перед грозой. — Что случилось? Он не ответил сразу. Потёр лоб левой рукой, и жест вышел непривычным, неуклюжим, он всё ещё путался, забывая, что правая не работает. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Мелоди отложила книгу и пересела за стол, напротив него. Она знала это выражение его лица, видела его несколько раз: когда он рассказывал о Франсуазе, когда признался, что использовал Тайлера. Лицо человека, который собирается сказать правду и ненавидит себя за то, что не сказал её раньше. — Помнишь, я рассказывал тебе о своём прошлом? В ту ночь, когда мы решили, что будем честны друг с другом. — Помню каждое слово. — Я не всё рассказал. Мелоди сцепила руки на столе и ждала. Она умела ждать лучше, чем кто-либо из людей, которых Айзек знал. — Шесть лет назад, в Канзас-Сити, у меня была женщина. Кэтрин. Мы были вместе несколько месяцев, потом я уехал, как всегда, потому что я никогда не задерживался нигде дольше, чем нужно. Через полгода она написала мне, что у неё ребёнок. Девочка. Мелоди не шевельнулась. Только пальцы сжались чуть крепче. — Она сказала, что ребёнок мой. Я не был уверен, но она попросила денег, и я посылал, на почту до востребования, в Канзас-Сити, потом в Сент-Луис, куда она переехала. Я ни разу не приезжал. Ни разу не видел девочку. Присылал деньги и считал, что этого достаточно. Он замолчал. Потом подвинул письмо к Мелоди. Она взяла его, развернула, и читала медленно, потому что почерк Кэтрин был мелкий, торопливый, с наклоном влево, почерк человека, который пишет через боль. Кэтрин писала, что больна. Что доктор сказал, осталось недолго, и она не уточняла, сколько, но по тону письма было ясно, что счёт шёл на дни. Что девочку зовут Франсуаза, ей пять лет, она спокойная и умная, и она любит рисовать лошадей. Что Кэтрин пыталась найти родственников, которые могли бы её взять, но те отказались. Что если Айзек не заберёт ребёнка, Франсуазу отправят в приют при церкви Святого Патрика в Сент-Луисе, и Кэтрин просит, умоляет, чтобы он этого не допустил, потому что она знает, что такое приюты. Последняя строчка была размытой, то ли от воды, то ли от слёз: «Она похожа на тебя. Глаза тёмные и и волосы вьются так, что ничего с ними не сделаешь». Мелоди дочитала и положила письмо на стол. Сложила ровно, по сгибам, как складывают важные документы. Потом подняла глаза на Айзека. — Она назвала её Франсуазой, — сказала Мелоди тихо. Айзек кивнул. Кэтрин знала про сестру, он рассказывал ей в одну из тех ночей, когда виски развязывает язык, а темнота делает откровенность возможной. И она запомнила. И назвала девочку этим именем, может быть, чтобы привязать его к ребёнку крепче, чем любой документ, а может быть, потому что слышала, как он произносит это имя, и поняла, что оно значит для него больше всех остальных. — Письмо старое, — сказал он. Голос был глухой, ровный. — Сентябрь. Два месяца. Кэтрин, скорее всего, уже умерла. И девочка уже в приюте. Если ее не забрали… Он не договорил. Айзек Найт, который вскрывал сейфы, планировал ограбления и просчитывал каждый шаг на пять ходов вперёд, сидел за столом и не мог закончить фразу. Мелоди встала. Обошла стол. Взяла его лицо в ладони и повернула к себе, как делала всегда, когда хотела, чтобы он смотрел ей в глаза и не прятался. — Айзек. Послушай меня. Мы едем в Сент-Луис. Завтра. Первым поездом. — Но я даже не знаю, моя ли она. — Мне всё равно. Ей пять лет, и она в приюте. Этого достаточно. И тут её голос сломался. Не от горя и не от злости, а от чего-то другого, что Айзек не сразу распознал, потому что видел это редко, потому что Мелоди себе не позволяла. Она плакала, и слёзы шли не так, как тогда, в Эшфорде, от обиды, не горькие, не злые. Она плакала так, как плачут от облегчения, от того, что невозможное вдруг стало возможным, и от счастья, которое приходит в форме измятого конверта с нечётким штемпелем. Айзек смотрел на неё и не понимал. Потом понял. Они никогда не говорили об этом напрямую. За все время в Эшфорде, за все жаркие ночи, за все разговоры о будущем, о доме и саде, ни разу не прозвучало слово «дети». Айзек не спрашивал, почему, потому что есть вещи, которые женщина расскажет сама, если захочет, а если не захочет, то и спрашивать нечего. Но он помнил, что она рассказала ему, когда он позвал ее замуж. Она выросла в маленьком городке, в строгой религиозной семье. В шестнадцать лет отец застал её за поцелуем с соседским мальчишкой, на крыльце, летним вечером, и ударил так, что она упала со ступеней. Сказал, что у него больше нет дочери. Она украла деньги из его кабинета, и уехала первым дилижансом. В большом городе она купила красивое платье, потому что не знала, что ещё делать с деньгами и свободой, и пошла в театр. В этом платье её заметила женщина, одна из красивых дам в компании немолодых мужчин. Через восемь лет она оказалась в заведении в Эшфорде, с планом наконец-то построить свою жизнь почти так, как ей хотелось. Айзек не стал уточнять. Мелоди плакала, прижавшись лицом к его груди, и он обнимал её левой рукой, а правая лежала на столе рядом с письмом, и два мёртвых пальца не шевелились, но остальные три сжимались и разжимались, как будто искали, за что ухватиться. — Мы заберём её, — сказала Мелоди сквозь слёзы, отстраняясь, вытирая глаза тыльной стороной ладони, и улыбаясь той улыбкой, которую Айзек видел только раз, когда она стояла перед мировым судьёй и говорила «да». — Мы заберём её, и привезём сюда, и у неё будет дом, и сад, и своя комната. Она сможет кататься на Валентине. Ты сказал, она любит лошадей? — Она любит рисовать лошадей, — поправил Айзек, и его голос тоже был не совсем ровный. — Значит, ей нужна настоящая лошадь. Чтобы не только рисовать. Айзек посмотрел на свою жену, которая десять минут назад читала книгу у окна, а теперь уже составляла в голове список: поезд, приют, документы, детская одежда, лошадь, и улыбалась так, что у него ныло в груди, но не от сердца, а от чего-то другого, от чего-то, для чего у Айзека Найта до сих пор не было слова, хотя Мелоди знала его давно. — Завтра, — сказал он. — Первым поездом. Мелоди кивнула. Вытерла слёзы, наклонилась к нему, поцеловала долго, страстно, взяв его лицо в ладони, он почувствовал на её губах соль от слёз, его здоровая рука легла ей на поясницу, и несколько секунд в мире снова были только они двое, как в первые ночи в Эшфорде. Потом она отстранилась, поправила волосы и пошла наверх собирать вещи. Айзек сидел за столом, смотрел на письмо, слушал её шаги и думал о девочке с тёмными глазами, которая рисует лошадей в приюте Святого Патрика и не знает, что к ней едет поезд.