Пепел и порох

Мешки с деньгами висели на седле. Три доли: его, Оливера, Кирпича. Больше пятидесяти тысяч. Нужно было только доехать. Но нога распухла, штанина пропиталась кровью, и Джозеф предполагал, что пуля Айзека задела кость. Лошадь потихоньку трусила, уставшая, с пеной на боках, и в какой-то момент он понял, что они оба сдохнут посреди прерии, если не остановятся. Укрытие Оливера было недалеко и по дороге. Люси он нашёл случайно. Точнее, лошадь нашла. Она потянулась к воде в ручье, и Джозеф, ковыляя за ней, увидел девушку у камней. Живую. Она сидела, привалившись спиной к валуну, с ногой, вытянутой перед собой, и нога была распухшая, синеватая, вдвое толще обычной. Она подняла голову, когда услышала лошадь, и на её лице было такое облегчение, что Джозефу стало не по себе. — Пожалуйста, — сказала она. — Я не могу идти. Помогите мне добраться до дороги. До железной дороги. Тут не так далеко, Оливер говорил. Джозеф стоял над ней и считал. Посадить её на лошадь — значит идти пешком. С раненой ногой, по камням. Он не дойдёт. Сесть вместе — лошадь не выдержит двоих, она и так еле несла его одного. Она смотрела на него, и в её глазах медленно гасло облегчение, сменяясь пониманием: — Вы ведь не поможете мне, — сказала она. Джозеф не ответил. Он набрал воды из ручья во флягу, потому что своя была пуста, сел в седло, и боль в ноге была такой, что он стиснул зубы до скрипа. Он не оглянулся. Почти не оглянулся. На повороте тропы лошадь сама повернула голову к ручью, он увидел, что Люси смотрит ему вслед, и поехал дальше. *** Донован и Тайлер нашли её к вечеру следующего дня. Следы вели на запад, через каньон, мимо обмелевшего русла. Лошадь Донована остановилась первой. Шериф спешился, подошёл, присел на корточки. Тайлер увидел из седла и почувствовал, как желудок подкатил к горлу. Люси лежала так, будто заснула, только лицо было восковым и неправильного цвета, серо-жёлтого, какого не бывает у живых. Рядом — раздавленная камнем змея и пустое ведро. Донован смахнул муху с её щеки, снял шляпу. Они осмотрели следы. Лошадиные копыта подъехали к ручью, остановились. Следы сапог рядом с телом, тяжёлые, с волочением, значит раненый. Он стоял тут. Стоял и уехал. — Гремучая змея. Он был здесь, — сказал Донован. — Спешивался. Видел её, живую или нет, и поехал дальше. Донован снял с седла одеяло, накрыл тело, придавил края камнями. — Мы её не заберём? — спросил Тайлер. — Ей уже некуда спешить. А тот, кто её здесь бросил, уходит всё дальше. Ехали молча. У Тайлера в голове крутилась мысль, от которой хотелось отмахнуться, но она возвращалась: дядя Айзек приехал в Эшфорд за несколько недель до ограбления. Он занимался «делами» и просил не рассказывать отцу об их встречах. Совпадение, может быть. Тайлер не знал наверняка и не хотел знать. Тайлер внимательно следил за следами копыт и мелкими признаками того, что бандит тут проезжал: окурок сигары, консервная банка. — У тебя хорошая хватка, — сказал Донован. — Хочешь, чтобы я тоже стал шерифом? — спросил Тайлер. Донован не повернул головы. Смотрел вперёд, на тропу, на скалы, на которых сгущались тени. — А ты хочешь? — Не знаю. Я думал, ты решил за меня. Как с армией. Донован помолчал. Потом заговорил, и голос был тише обычного, без командирской жёсткости. — Армия была глупостью. Я не знал, что ещё тебе предложить, и предложил то, что знал сам. Это не одно и то же, хотя выглядит похоже. — Он помолчал. — Шериф это не профессия, Тайлер. Это выбор, который ты делаешь каждый день, и если ты его не сделаешь, он тебя сожрёт. Я видел таких. Решай сам. Тайлер посмотрел на отца, на его прямую спину, на седые виски под шляпой. В этой погоне они поговорили глубже, чем за весь прошлый год. — Я подумаю, — сказал Тайлер. — Подумай, — ответил Донован. Они ехали, пока солнце не начало садиться за хребет. *** Айзек шёл к Мелоди пешком, через переулки, мимо задних дворов, прижимая раненую руку к груди под пальто. Боль была такой, что на первом же повороте он достал флягу и сделал глоток. Потом ещё один. К середине пути фляга опустела наполовину, и мир начал размываться по краям, звёзды поплыли, а боль отступила куда-то вглубь, не исчезла совсем, но перестала быть главным. Ноги подгибались, потому что пустой желудок, кровопотеря и сердце, которое и так еле тянуло, делали из половины фляги целую бутылку. Он помнил, как стучал в дверь, как Мелоди открыла, и как её лицо стало белым. Помнил, что она затащила его внутрь и усадила на стул. Мелоди увидела кровь на полах пальто, его серое лицо с запавшими глазами и поняла, что он ранен, пьян и что-то с сердцем, всё сразу. Она уложила его на кровать. Сняла пальто, размотала бандану на руке, и когда увидела рану, у неё сжались губы, но она не вскрикнула. Промыла водой из чайника, перевязала чистой тканью. — Лежи тихо, я за врачом. Айзек пытался возражать, но она отмахнулась, и сказала, что врач свой человек. Она вернулась через сорок минут с невысоким мужчиной, который нёс потёртый кожаный саквояж и имел лицо человека, привыкшего к ночным визитам. Доктор Эллис. Мелоди знала его давно, он помогал девушкам из борделя в деликатных вопросах, тех, о которых не говорят в приличном обществе, и именно поэтому умел держать рот на замке крепче, чем любой сейф. Эллис осмотрел руку. Два пальца не двигались, значит нерв был повреждён, но кость цела. Потом достал из саквояжа тёмную склянку. — Лауданум. От боли. Двадцать капель, не больше. Через шесть часов можно повторить. — Он пьян, — сказала Мелоди. Эллис пожал плечами. — Ну, значит, будет спать крепче. Если дыхание станет слишком редким, тряси его. Рука заживёт, если не будет заражения, через два-три дня станет ясно. Повязку меняй каждые восемь часов. Если краснота поползёт выше запястья, зови меня сразу. Пока они говорили, Айзек глотнул из склянки, горечь смешалась со вкусом виски, и через десять минут мир окончательно расплылся. Доктор Эллис промыл рану карболовой кислотой, и Айзек дёрнулся так, что Мелоди пришлось навалиться ему на плечо. Он наложил швы, перевязал. Мелоди заплатила и проводила его до двери. Айзек лежал, а потолок дышал, лицо Мелоди то приближалось, то уплывало, и он путал её с Франсуазой, звал сестру, потом ругал Джозефа, потом затихал и дышал тяжело. Его сердце стучало неровно, спотыкаясь, как часы с разболтанным маятником. Мелоди сидела рядом, меняла повязку, прикладывала мокрую тряпку ко лбу, потому что от виски и лауданума его бросало в пот. Следила за дыханием. В какой-то момент он схватил её за руку здоровой левой, крепко, до боли, и сказал отчётливо, как будто на секунду вынырнул из бреда на поверхность: — Надо забрать Валентину. Скажи Раулю, пусть заберёт Валентину. Нельзя ее там оставлять. — Кто такая Валентина? — спросила Мелоди осторожно. Но он уже ушёл обратно, в опиумный туман, бормотал что-то бессвязное, и не отпускал её руку. Мелоди лежала рядом и думала: кто такая Валентина? Женщина? Ещё одна? Мысль была горькая, привычно горькая, и она запретила себе додумывать её до конца, потому что додумывать в три часа ночи, когда рядом лежит человек, которого ты любишь, а он зовёт другое имя, это дорога в никуда. Ещё недавно он угрожал ей револьвером, а теперь она смотрит, чтобы он не забывал дышать. Айзек полез в карман жилета, висевшего на стуле рядом с кроватью, левой рукой, неловко, роняя. Достал что-то маленькое, тускло блеснувшее в свете лампы. Перстень. Серебряный, с конём, фамильная вещь, из тех немногих, что остались от Найтов после разорения. Айзек взял её руку и надел перстень ей на палец. Он был велик, соскальзывал, и Мелоди прижала его другой рукой, чтобы не упал. — Будь моей вдовой, — сказал он, и в его бреду это звучало абсолютно серьёзно, как деловое предложение, последняя сделка человека, который умеет считать. — Вдове никто не задаёт вопросов. Фамилия, деньги, уважение. Всё, что ты хотела. Позовёшь мирового судью утром, он нас поженит. Мелоди посмотрела на перстень на своей руке и ей хотелось одновременно рассмеяться и закричать. — Спи, ты бредишь, — сказала она и прилегла рядом. Мелоди проснулась поздно, от того, что Айзек пытался встать. Сидел на кровати, бледный, с тёмными кругами под глазами, но они были ясные, без вчерашнего тумана. Она поставила перед ним кофе и хлеб с сыром. Он ел медленно, левой рукой, и молчал. Перстень лежал на столике у кровати. Мелоди давала ему выход: не помнить того, что он сказал ночью. Но что у него оставалось? Банда распалась, он, вероятно, не сможет больше ни стрелять, ни вскрывать сейфы. Тайлер — тут, может быть, ещё не всё потеряно. Но сколько бы Айзек ни пытался сопротивляться, он всё равно возвращался к ней. — Я помню, что говорил ночью, — сказал он. — Ты предложил мне стать твоей вдовой. — Да. Я передумал. Не вдовой. Женой. Мелоди подняла на него глаза. Он не улыбался и смотрел на неё так, как смотрел на карты перед решающей ставкой. — Еще ты говорил, что надо забрать Валентину, — сказала она ровно. — Кто она? Айзек посмотрел на неё: — Валентина это моя лошадь, — сказал он. — Вороная, четырёхлетка. Я оставил её у конюха, когда не смог скакать дальше. Мелоди смотрела на него, и что-то горячее поднялось в груди, облегчение такое сильное, что от него щипало глаза, и она рассмеялась, в первый раз за эту ночь, по-настоящему, прижав ладонь ко рту, она плакала от смеха и не могла остановиться, потому что всю ночь она думала о женщине по имени Валентина, а это была лошадь просто, кобыла. — Ты назвал лошадь Валентиной? — повторила она, вытирая глаза. — Да, у неё глаза красивые. — У тебя странные приоритеты. — У меня отличные приоритеты. Я же тебе замуж предложил. Она протянула руку: — Хорошо. Мы уедем, поженимся в ближайшем городе, и купим дом с садом. Айзек взял её руку и поцеловал пальцы рядом с перстнем: — Всё, что захочешь.

***

Джозефа они нашли у заброшенной хижины, оставшейся от старателей. Лошадь стояла у коновязи, не расседланная. Из щели в ставне пробивался свет. Донован остановился в ста шагах. Спешился. Проверил револьвер. Посмотрел на Тайлера, и в его глазах был вопрос: Ты готов? Тайлер кивнул. Он не был готов, но кивнул. Они подошли с двух сторон, Донован к двери, Тайлер к окну. Шериф встал у косяка, постучал рукоятью револьвера. — Выходи. Руки на виду. У меня нет желания тратить на тебя больше одной пули. Внутри зашуршало. Голос Джозефа, хриплый, с той ленивой насмешкой, которая не исчезала даже когда он истекал кровью: — Шериф, если бы у тебя было подкрепление, ты бы не стучал. Донован не ответил. Ждал. Тайлер стоял у окна, ружьё в руках, ствол вниз, сердце стучало так громко, что казалось, Джозеф слышит его через стену. — Сдавайся. Суд, может, и пожалеет. Я не пожалею. — Суд меня повесит, шериф, мы оба это знаем. Так что давай по-другому. Тишина. Потом раздался выстрел, прямо через дверь, и щепки полетели в сторону Донована. Шериф отшатнулся, ответил дважды через доски. Внутри грохнуло, будто опрокинулся стул, но потом тишина, и Тайлер понял, что Джозеф не двигается, он лежит, лежал с самого начала, на лежанке у стены, откуда видно и дверь, и окно, и ждал, когда кто-нибудь подставится. Тайлер осторожно заглянул в щель ставни. Джозеф лежал на боку, опёршись на локоть, револьвер в руке, раненая нога вытянута и замотана тряпками. Он смотрел на дверь, ствол направлен туда, но глаза его метнулись к окну, и он увидел Тайлера, тень и движение, и развернул дуло так быстро, что Тайлер не успел отпрянуть. В это время Донован вышиб дверь. Мир замедлился. Чёрная дыра дула, круглая, как зрачок, смотрела ему в лицо, и в этой медленности тело сделало то, чему его учил отец: вскинуть ружьё, прижать приклад к плечу, нажать. Ружьё толкнуло в плечо, звук ударил по ушам. Пуля прошла через ставню, и Джозеф дёрнулся назад, уронил револьвер, схватился за грудь. Посмотрел на Тайлера с выражением удивления, которое стало последним выражением на его лице. Потом уронил голову на лежанку, и больше не двигался. Тайлер стоял, держа ружьё, и смотрел в разбитое окно на тело. Руки дрожали. Не от отдачи, просто дрожали, потому что он только что убил человека, и это знание входило в него медленно и болезненно. Донован вошёл в хижину, проверил пульс. Выпрямился и вышел к сыну. Шагнул к нему, и Тайлер ожидал приказа, рапорта, чего-то шерифского. Но Донован просто обнял его, крепко, неуклюже, как обнимают мужчины, которые разучились это делать, и Тайлер вцепился в него, ткнувшись лицом в жёсткую ткань мундира, и они стояли так, пока ружьё не выскользнуло из онемевших пальцев и не стукнулось о землю. — Ты всё сделал правильно, — сказал Донован, и голос его дрогнул, потому что он только что видел, как ствол смотрит в лицо его сыну, и знал, что опоздай мальчишка на полсекунды, и он хоронил бы второго близкого человека. Донован вернулся в Эшфорд с телом Джозефа на его же лошади, с мешками денег, которые нашли при нём, и с сыном, который за двое суток постарел на несколько лет. По дороге они забрали Люси, там, где оставили, под одеялом и камнями, нетронутую. Деньги он вернул Аддамсам, большую часть, всё, что удалось найти. Не хватало, и Донован знал, что остальное рассеялось вместе с бандой. Тела Оливера и Кирпича нашли позже в сарае. Аддамсы оплатили похороны в благодарность «зато что сами себя перестреляли». Тайлера он хвалил сдержанно, как умел, но слово «горжусь» произнёс, и Тайлер запомнил его навсегда, потому что отец говорил его впервые.

***

Похороны Люси были тихими. Мать плакала у могилы, весь Эшфорд пришёл. Тайлер стоял в стороне, у ограды кладбища, и думал о том, что он убил человека, который, может быть, был виноват в её гибели, а может быть, и нет, потому что змея не разбирает, кого кусать. Венсдей подошла незаметно, как она умела. Встала рядом, в чёрном, как всегда, и в этот раз чёрное было уместным. — Я его застрелил, — сказал Тайлер. Не шерифу, не отцу, а ей, потому что ей единственной он мог сказать это так, как оно звучало у него внутри. Венсдей посмотрела на него. Её тёмные глаза не выражали ни жалости, ни осуждения, только внимание: — Вопрос не в том, хороший ты или плохой. Вопрос в том, что ты будешь с этим делать. — Мне нужно рассказать тебе кое-что. Про наши семьи. И он рассказал. Про Найтов и Аддамсов. Про землю, про сфабрикованное дело, про мать, которая вышла за шерифа от безысходности, по словам дяди, или по любви, по словам отца. Про то, что он до сих пор не знает, какая версия правдивая, но знает, что обе причиняют ему боль. Венсдей слушала не перебивая. Когда он закончил, она молчала минуту. — Я не знала этого. Мои отец и дед делали вещи, о которых не говорят за ужином. Если Аддамсы виноваты, я раскопаю это. У отца в кабинете есть документы, архивы, письма. — И что тогда? — Тогда я буду знать правду. И ты будешь знать. — Она посмотрела на него прямо. — Но я не буду защищать мою семью, если они виноваты. Лояльность по крови это не добродетель, а лень. Могильщик закончил свою работу, люди начали расходиться. Ветер шевелил сухую траву, и где-то каркала ворона. Венсдей повернулась к нему. Посмотрела снизу вверх, потому что он был выше на полголовы, её тёмные глаза на мгновение за туманились, и от этого у Тайлера перехватило дыхание. Она встала на носочки, положила ладонь ему на грудь, чтобы удержать равновесие, и поцеловала его. Коротко, сухо, почти невесомо, едва коснувшись губами его губ. Тайлер положил ладонь ей на щёку и поцеловал в ответ, осторожно, едва касаясь, как целуют что-то хрупкое, чему боишься навредить. Её губы были сухие и теплые, она пахла чем-то книжным, бумагой и чернилами. Венсдей отстранилась, опустилась на пятки и посмотрела на него с тем выражением, которое у другой девушки было бы смущением, а у Венсдей Аддамс было спокойной констатацией факта. — Не думай об этом слишком много, — сказала она. — Или думай. Мне всё равно. Ей было не всё равно. Тайлер это видел. Но он не стал говорить об этом, потому что Венсдей из тех людей, которым нужно время, чтобы признать собственные чувства, и торопить её значило бы потерять. Она развернулась и пошла к дому на холме. Тайлер смотрел ей вслед, и ветер нёс пыль вдаль.

***

Айзек и Мелоди сели на утренний поезд через четыре дня. Деньги поместились в один саквояж, который Мелоди несла сама, потому что его правая рука была всё ещё перевязана и спрятана под пальто. Она была в простом дорожном платье, с волосами, убранными под шляпку, неузнаваемая. Он был в пальто, в шляпе, с серебряной булавкой в галстуке, потому что некоторые привычки сильнее здравого смысла. Тайлер пришёл на станцию случайно, по делам отца. Он посмотрел на Мелоди, на саквояж, на дядю, пальто расстегнуто, перчатки на обеих руках. Ничего необычного. Тайлер не знал о ране, не видел перевязанной руки, но знал другое: дядя Айзек приехал в Эшфорд за три недели до ограбления и уезжает через несколько дней после. Совпадение? Наверное. Они стояли на перроне, пахло углём, и железом, и тем особенным запахом дороги, который обещает что-то новое и никогда не уточняет, хорошее или плохое. — Про Аддамсов, — сказал Тайлер. — Ты рассказал мне правду? — Правду. Мою. - Айзек посмотрел на него. Глаза сестры, и её же интуиция. Тайлер кивнул: — Пиши. — Хорошо, буду. Паровоз дал гудок. Мелоди показалась в дверях вагона, посмотрела на них, не торопя, но давая понять, что уже пора. — Уезжай, дядя Айзек, — сказал Тайлер. — И на этот раз не пропадай на шесть лет. Айзек улыбнулся, криво, виновато, той улыбкой, которая появлялась у него только когда он чувствовал что-то настоящее и не знал, что с этим делать. Он поднялся в вагон. Мелоди взяла его под локоть, и они прошли к своим местам. Поезд тронулся, и Эшфорд поплыл назад, пыльный, золотой в утреннем свете, со своим банком, своим кладбищем, и белым домом на холме. Айзек смотрел в окно. Мелоди положила голову ему на плечо. — Ближайший город? — спросила она. — Да, а потом в Денвер. Там никто не спрашивает, откуда ты приехал и чем занимался раньше, лишь бы платил по счетам и вёл себя прилично.​​​​​​​​​​​​​​​​ Снимем дом с садом, — сказал он приобнимая ее здоровой рукой. Поезд набирал скорость. Пыль Эшфорда оседала на рельсы, и вкус железа таял на языке, сменяясь чем-то другим, чему он пока не нашёл названия.