тише воды

Перемен требуют наши сердца! Перемен требуют наши глаза! В нашем смехе, и в наших слезах, и в пульсации вен Перемен! Мы ждём перемен! Любимая песня играла из старенького магнитафона. Предвкушая следующий день, Женька разбирала чемоданы. Вид пустой комнаты её не устраивал. Хотелось комфорта и уюта. Она приехала с отцом всего час назад, но дом с белыми стенами казался палатой психбольницы. Хотелось что-нибудь украсить. Не теряя ни минуты, Женя принялась хозяйничать. Предвкушая следующий день, она быстро разобрала чемоданы: развесила в новый большой шкаф кофточки, а джинсы и штаны аккуратными стопками сложила на полку. Чтобы комната перестала казаться пустой, Женя протерла пыль на деревянном столе, помыла зеркало и достала самое дорогое — старый, но мягкий розовый плед и большого плюшевого медведя, подарок отца на шестнадцатилетие. С ними в доме сразу стало теплее. Первым делом Женя развесила на окна гирлянды с теплым желтым светом. После целого вечера уборки силы Жени были на исходе. Она опустилась на пол прямо рядом с чемоданом, чувствуя, как в теле разливается тяжелая, гудящая усталость. Спина ныла, а ладони до сих пор покалывало от чистящих средств, но физическое изнеможение было ничем по сравнению с той липкой тревогой, что ворочалась где-то под рёбрами. Завтра ей предстояло вернуться туда, откуда она когда-то уехала, — в старую школу. В голове навязчивым роем крутились вопросы: Узнают ли её бывшие одноклассники? Женя подошла к окну, за которым в свете гирлянд кружились редкие снежинки. Сердце колотилось так, будто ей снова было десять лет и она впервые шла на линейку. — Женя, идём ужинать! — голос папы донёсся из кухни вместе с аппетитным запахом домашней еды. Она нехотя поднялась с ковра, стряхнула невидимые пылинки с джинсов и вышла в коридор. Папа уже вовсю хлопотал у стола, расставляя тарелки. Он выглядел бодрым и явно гордился тем, как быстро они обживаются на новом-старом месте. — Ну что, боец, мандраж перед завтрашним днём присутствует? — подмигнул он, пододвигая ей порцию. — Да ты не переживай. Школа знакомая, учителя тебя помнят. К тому же, ты там не одна будешь. Женя замерла с вилкой в руке, предчувствуя, куда он клонит. — Там же твоя лучшая подружка, эта... как её... Катя Смирнова! — Александр Сергеевич довольно улыбнулся своим воспоминаниям. — Помню, как вы в детстве вечно хвостиком друг за другом бегали, всё время вместе что-то замышляли. Вдвоём-то вам завтра веселее будет, она небось ждёт не дождётся. В памяти папы они остались неразлучными девчонками из песочницы, а не заклятыми соперницами, которые соревновались за каждое слово учителя и за каждый взгляд одноклассников. «Подружка»... Если бы он только знал, сколько слёз в детстве она пролила из-за Катькиных ехидных замечаний. Она открыла было рот, чтобы сказать: «Пап, да мы ненавидели друг друга!», но, взглянув в его добрые, полные надежды глаза, просто промолчала. Ей не хотелось разрушать его идеальную картину мира, где всё было просто и дружелюбно. — Да,Катя, — тихо ответила она и уткнулась в тарелку, механически пережевывая ужин. — Наверное, завтра будет интересно. Несмотря на гудящую в ногах усталость, Женя не могла уснуть. Образ Катьки Смирновой — вечной соперницы с острым языком и вечно прищуренными глазами — всплыл в памяти сам собой. В детстве их противостояние было легендарным: кто быстрее пробежит стометровку, у кого больше пятерок в дневнике, чей рисунок вывесят на школьном доске "творений" младших классов. . Катька никогда не выбирала выражений, умея уколоть в самое больное место своим фирменным ехидством. Женя задумчиво перебирала край того самого розового пледа: Остался ли у Катьки тот же надменный взгляд, от которого хотелось провалиться сквозь землю? Нашла ли она себе новую «жертву» для подколов за годы Жениного отсутствия? Или, может быть, время стерло это колючее ехидство, превратив его в нечто другое? Больше всего Женю пугала мысль, что Катя уже «выросла» из их детской вражды, а сама Женя всё ещё несет в себе эти старые обиды. Ей было до боли любопытно увидеть нынешнюю Смирнову: осталась ли она той же язвительной девчонкой или превратилась в кого-то, с кем можно просто… поздороваться? «Завтра узнаю», — подумала Женя, глядя на выключенную гирлянду. Страх перед встречей странным образом смешивался с азартом, как перед решающим раундом старой игры. *** Утро в начале двухтысячных пахло морозным воздухом и дешевым лаком для волос. Женя застегнула крючки на короткой шубке: мех был густым и лоснился, храня едва уловимый аромат дорогих маминых духов. Эта вещь была не просто одеждой, а её броней. Мать-певица всегда знала толк в эпатаже, и сейчас этот «звездный» шлейф должен был защитить Женю от колючих взглядов в школе. Она повязала на голову шелковый платок — так, как это делали иконы стиля того времени, — оставив челку на виду. Финальный штрих — сапоги на каблуке. Каждый их стук по паркету отдавался в ушах звонким вызовом. Она знала: в старой школе её помнят застенчивой девчонкой, но сейчас, в этом образе , она выглядела как гостья из другого, более яркого мира. Женя бросила последний взгляд в зеркало. Губы, подкрашенные перламутровым блеском, были плотно сжаты. Пусть Катька Смирнова только попробует что-то вякнуть — сегодня Женя выглядит так, будто сошла с обложки журнала, присланного из самой столицы. Утро в посёлке дышало колючим морозом. Александр Сергеевич вышел во двор первым, кутаясь в тяжёлую кожаную куртку. Снег под его ботинками не просто скрипел — он хрустел, как битое стекло. У забора, припорошённая за ночь свежим настом, затаилась черная BMW 5-й серии. Её хищный силуэт в рассветных сумерках казался вырезанным из куска обсидиана. Папа вставил ключ в замок, и тишину разорвал низкий, властный рокот двигателя. Машина не сразу привыкла к местному топливу и холодам, но спустя минуту мотор заурчал ровно и грозно, выплевывая в морозный воздух густые клубы седого пара. Пока машина прогревалась, Александр Сергеевич привычным жестом, который Женя видела сотни раз, проверил бардачок. Там, среди документов и старых кассет Марины Викторовны, тускло поблескивала вороненая сталь ТТ. Он поправил его, прикрыв ветошью, и коротко глянул на окна дома. Женя вышла на крыльцо, кутаясь в свою коричневую шубку. Платок на её голове ярко выделялся на фоне серых бревен дедовского дома. Она видела, как папа, заметив её, сразу преобразился: суровые складки у губ разгладились, а взгляд из «боевого» стал просто усталым и любящим. — Садись, Женька, — бросил он, приоткрыв тяжелую дверь, от которой пахнуло теплом печки и дорогим табаком. — Дороги сегодня дрянь, занесло всё. Но на этом звере прорвемся. Он похлопал по приборной панели, как по шее верного коня. БМВ медленно двинулась с места, сминая нетронутый снег широкими шинами. Женя прислонилась лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как мимо проплывают покосившиеся избы и черные лапы елей. Папа молчал, внимательно вглядываясь в зеркала заднего вида — старая привычка бандитских времен не отпускала его даже здесь, в глуши. Он не просто вез дочь в школу, он патрулировал их новый, хрупкий мир. Расставание с шубкой в школьной раздевалке стало для Жени настоящим испытанием. Это была не просто одежда, а её осязаемая связь с мамой и единственная защита от холодного школьного мира. Гордероб встретил её привычным хаосом: криками младшеклассников, запахом мокрой шерсти и железными сетками-загородками. Женя с сомнением посмотрела на хлипкий крючок. Оставлять здесь мамину вещь, это сокровище из другой жизни, среди заношенных курток и пуховиков казалось почти кощунством. Она медленно стянула шубку, ощущая, как по плечам пробежал озноб — не от холода, а от внезапной беззащитности. На ней был строгий, но идеально сидящий чёрно-белый сарафан — классика 2000-х, которая выгодно подчеркивала её повзрослевшую фигуру. Стук каблуков по лестнице на третий этаж звучал как метроном, отсчитывающий секунды до начала новой главы. Ей стало абсолютно плевать на чужое мнение. Пусть шепчутся, пусть рассматривают её платок и каблуки. Она больше не была той испуганной девочкой. Женя миновала рекреацию с фикусами в пыльных кадках и остановилась на третьем этаже прямо перед дверью 204-го кабинета. *** За углом школы, где обычно курили старшешаковские компании, воцарилась странная тишина. Ромка и Бяша стояли у самого крыльца, привычно озираясь по сторонам в поисках человека, у которого можно стрельнуть сигу. Из-за поворота, мягко покачиваясь на ухабах, вынырнул чёрный силуэт. BMW 5-й серии, чистая, несмотря на слякоть, с глухо затонированными стеклами. Машина смотрелась на фоне деревянных домишек как инопланетный корабль. Пацаны притихли. Ромка медленно вынул руки из карманов косухи, прищурившись. — Это ещё что за делегация, на? — вполголоса спросил Бяша, вытягивая шею. Машина плавно затормозила прямо перед школьными воротами. Водительское стекло не опустилось, зато открылась задняя дверь. Из салона, пахнущего дорогим парфюмом и кожей, вышла фигура, которая заставила Катьку Смирнову подавиться сплетней на полуслове. Это была девчонка. Она выглядела так, будто сошла с обложки журнала, который Катька тайком разглядывала в райцентре: высокая, с ледяным взглядом и в норковой шубе такого густого, насыщенного цвета, что она казалась почти чёрной. Девчонка небрежно перебросила через плечо сумку, и, не удостоив местную «элиту» даже мимолётным взглядом, направилась к входу. — Ни фига себе прикид... — выдохнул кто-то из толпы. — Городская шаболда — Катька скривилась, поправляя свою простенькую кртку. — Гляньте на неё, вырядилась. В норковой шубе в нашу бурсу? Это чья такая, Ром? Ромка молчал. Он заметил, как BMW не уехала сразу, а осталась стоять с работающим двигателем, пока незнакомка не скрылась за тяжёлыми дверями школы. — Не знаю, чья она, — бросил Ромка, провожая взглядом хищные очертания машины. — Но по ходу, тихая жизнь в нашей дыре закончилась. *** Женя коротко и твердо постучала в дверь 204-го кабинета. Не дожидаясь ответа, она решительно вошла внутрь. Стук её каблуков по старому полу мгновенно оборвал гул голосов. Лилия Павловна, застывшая у доски с мелом в руке, медленно повернула голову. Её строгое, поджатое лицо, так похожее на лицо дочери, на мгновение дрогнуло. Она поправила очки на переносице, вглядываясь в вошедшую девушку. - Здравствуйте, я Евгения Воронцова, — голос Жени прозвучал чисто и звонко. Лилия Павловна замерла. На её лице отразилось искреннее, нескрываемое удивление, которое она тщетно пыталась замаскировать под маской педагогической строгости. Она бросила быстрый, почти встревоженный взгляд на свою дочь, Катьку, которая сидела на второй парте и буквально почернела от злости. — Воронцова?.. — переспросила Лилия Павловна, и её голос чуть дрогнул. — Женя? - Да, Лилия Павловна. Я вернулась, — спокойно подтвердила Женя. - Учительница замялась, её пальцы нервно перебирали края классного журнала. Любопытство взяло верх над неприязнью. — Я слышала... — она замолчала на секунду, подбирая слова. — Пол посёлка говорило об отъезде вашей семьи. Твоя мать — это ведь Марина Викторовна? Та самая, которая " Золотой соловей "? Лилия Павловна произнесла это с какой-то странной смесью благоговения и затаенной обиды за собственную дочь. Она видела, как Катька Смирнова судорожно сжала ручку, едва не сломав её, и как весь класс затаил дыхание, ожидая ответа. — Да, — коротко ответила Женя, не опуская глаз. — Марина Викторовна — моя мама. Учительница сглотнула, пытаясь вернуть себе самообладание. — Что ж... — она натянуто улыбнулась, стараясь сохранить лицо. — Проходи, Воронцова. Садись на свободное место. Надеюсь, твои успехи в учебе будут столь же блестящими, как и... имидж твоей матери. Так как у жени не было времени сходить в библиотеку за учебниками, то пришлось просить у двух оболтусов, сидящих спереди. На перемене Смирнова медленно подошла к парте Жени, картинно поправив воротничок. Весь класс затих, предчувствуя фирменную порцию яда. — Ну надо же, какие люди в нашем болоте! — голос Катьки сочился фальшивым дружелюбием. — Воронцова… Фамилия-то какая звонкая. И шубка, я смотрю, знакомая? Неужели у «великой» певицы Марины Викторовны дела пошли так плохо, что дочке приходится донашивать старьё из прошлого века? - Мамаша её — та самая Марина Воронцова. Певичка из телевизора. Помните, как она по всем каналам распиналась, как ненавидит свою «малую родину» и это захолустье? Как мечтала отмыться от нашего навоза в московских фонтанах?» — «Ну и что, Воронцова? Прибежала обратно, поджав хвост? Мамаша твоя там, в Москве, допелась, что её теперь только в новостях криминала вспоминают? Что, все бриллианты на долги ушли, остался только этот сарафанчик и папина подержанная тачка?» - пропела Катя, опершись ладонями в Женин стол. По классу пронёсся неловкий шепоток. Все знали — или догадывались, — что голос Марины Воронцовой умолк три года назад навсегда. Но Катьку это не останавливало. Женя не отвела взгляд. Она поднялась, и теперь, на своих каблуках, оказалась чуть выше Смирновой. — Эта шубка стоит больше, чем весь твой гардероб, Кать, — голос Жени был не надменным, а скорее уставшим - И в отличие от твоего ехидства, она никогда не выйдет из моды. А маму мою... — она сделала паузу, и в классе стало слышно, как тикают часы над доской, — маму мою до сих пор помнят и любят. В отличие от тех, кто умеет только шипеть из-под маминой юбки . Лицо Катьки пошло некрасивыми красными пятнами. Она не ожидала, что Женя ударит так точно — по её зависимости от авторитета Лилии Павловны. — Ты... ты приехала сюда жалость вызывать своим сиротством? — прошипела Смирнова, переходя все границы. — Думаешь, тебе здесь поблажки будут, потому что ты «дочка звезды»? Мы все росли здесь, только вашу семейку что-то не устроивало. Женя чувствовала, как внутри всё дрожит от боли за память о матери, но внешне оставалась непоколебимой скалой. — Я приехала учиться, — отрезала Женя. — А ты, кажется, за пять лет так и не научилась ничему, кроме как пытаться привлечь к себе внимание. Катя подошла почти вплотную к бывшей сопернице, и прошипела: - Я тебе это припомню, подруга. *** Голос учителя на следующем уроке превратился для Жени в однообразный шум, похожий на помехи в старом радиоприемнике. Она сидела, уставившись в раскрытую тетрадь, но перед глазами всплывали не формулы, а картины их поспешного отъезда. Женя крутила в пальцах ручку В мыслях восстала хроника их «падения»: Отец ведь не просто бизнесмен. Александр Сергеевич Воронцов в те лихие годы был человеком, чьё имя произносили чуть ли не шёпотом. Он был из тех «авторитетов», кто решал вопросы одним кивком, кто носил тяжёлые золотые печатки и умел заставлять людей бледнеть. Но после смерти Марины Викторовны три года назад из него словно вытащили стержень. Смерть матери изменила всё. Жена и дочь были его единственной слабостью, его «чистым небом». Когда Марины не стало, папа потерял бдительность. Конкуренты, почуяв его слабость , начали забирать бизнес, устраивать поджоги и угрожать семье. Месяц назад во дворе их городского особняка прогремел взрыв. Папа тогда зашёл в её комнату весь бледный, и коротко бросил: «Собирайся, Женя. Мы уезжаем. Там нас не достанут, пока я не закрою все вопросы». Женя лишь вздохнула, вспоминая, как слышала, что ее папа вчера прятал в сейф старый ТТ, прежде чем звать её ужинать. Для всего посёлка они были «богатыми выскочками», «звёздной семьёй». А на деле — они были беженцами. Папа, бывший грозный бандит, теперь пытался стать обычным предпринимателем в провинции, чтобы просто сохранить жизнь единственной дочери. А она носила мамину шубку не из пафоса, а потому что это было всё, что ей позволили взять с собой в ту роковую ночь, когда они бросили всё и уехали в неизвестность. Женя бросила короткий взгляд на Катьку. Та что-то усердно строчила, явно воображая себя центром вселенной. «Смешно, — подумала Женя, сжимая ручку. — Ты боишься, что я отниму у тебя статус королевы школы. А я боюсь, что однажды утром у наших ворот остановится чёрный "БМВ" с тонированными стёклами и приветствием из прошлого папы». На следующей перемене одноклассники перешёптывались, бросая на Женю косые взгляды, но подойти не решался никто. Женя медленно собирала тетради, стараясь, чтобы руки не дрожали. К её парте подошла смутно знакомая девушка — тонкая, изящная, с мягким взглядом и длинными черными волосами. Это была Полина Морозова. На фоне колючей Смирновой она казалась существом из другого мира — спокойного и светлого. — Привет, — тихо сказала Полина, и её голос прозвучал как глоток чистой воды после яда Катьки. — Не обращай внимания на Смирнову. Она всегда такая, когда чувствует, что кто-то сильнее её. Я Полина. Женя подняла голову, удивлённая этой неожиданной поддержкой. — Да, я тебя помню. — она слабо улыбнулась. - Моя мама очень любила песни твоей мамы. У нас даже была пластинка Марины Викторовны... была. В этом «была» прозвучало столько искреннего сочувствия, что Женя впервые за утро почувствовала, как комок в горле немного отступил. Полина понимала её потерю без лишних слов. — Послушай, — Полина заправила прядь волос за ухо, когда прозвенел звонок на арифметику. — Скоро уроки закончатся. Хочешь, погуляем после школы? Я покажу тебе наши окрестности. Здесь красиво, если знать, куда смотреть. Да и тебе полезно будет немного проветриться после такого «приёма». Женя кивнула, ощутив странное облегчение. Ей чертовски не хотелось идти домой , а предложение Полины казалось спасательным кругом. — С удовольствием, — ответила Женя. — Вот и отлично. Встретимся у ворот, — Полина ободряюще коснулась её плеча и поспешила к своему месту. Но стоило им разойтись, как дверь с грохотом распахнулась. В класс вплыла женщина в возрасте, и идиллия мгновенно закончилась. Учительница уже сверлила класс тяжёлым взглядом, а Ромка Пятифан на задней парте вовсю разогревал Бяшу новой порцией шуточек. У доски замерла Эльвира Петровна — грузная женщина с лицом, похожим на застывшую маску из серого гипса. Её мел скрипел по доске с таким звуком, будто она царапала когтями по стеклу. Она медленно повернулась, и её тяжелый взгляд из-под нависших век уставился на задние парты. Там Пятифан и Будаев зашлись в беззвучном, но наглом приступе хохота. Бяша прикрывал рот ладонью, а Ромка, сощурившись, что-то шептал ему. — Пятифанов... — голос Эльвиры Петровны был низким, клокочущим, как закипающая смола. — Тебе, я вижу, арифметика не по зубам, раз ты решил в клоуна поиграть? Она не кричала, но от этого звука по спине Жени пробежал настоящий мороз. Учительница двинулась к ним, и каждый её шаг заставлял половицы неприятно скрипеть. — Живо собрал свои тетрадки, — отрезала она, остановившись у парты Ромки. — Пересаживаешься к новенькой. Будешь сидеть смирно, как мышь под веником. А ты, Будаев, если еще хоть раз вякнешь — пойдешь к директору за справкой об умственной отсталости. Понял, на? — передразнила она его говор. Ромка медленно, даже лениво встал, накинув рюкзак на одно плечо. Его взгляд встретился с тяжелым взглядом Эльвиры Батьковны, и на секунду в классе повисло опасное напряжение. Но Ромка сдался — спорить с «Людоедкой» было себе дороже. Он прошелся мимо рядов и с грохотом приземлился на свободный стул рядом с Женей. От него пахло холодным табаком, дешевой виноградной жевачкой и чем-то металлическим. Ромка демонстративно отвернулся к окну, подперев голову кулаком. Он игнорировал учителя так активно, что Женя кожей чувствовала стену ледяного презрения. Ромка даже не достал учебник, всем видом показывая: он здесь по принуждению. А Эльвира Петровна уже снова скрипела мелом по доске, изредка бросая на них подозрительные взгляды, словно надеялась поймать ещё и Женю на какой-то оплошности и сорвать на ней свою вечную злобу. *** В тот день школа гудела. Катька Смирнова, прищурившись, наблюдала, как Женя забирает свою шубу из гардероба. Лилия Павловна уже «по секрету» шепнула коллегам, что Воронцовы живут не по средствам, и это явно неспроста. После уроков беззубый оболтус, у которого Женя взяла учебник перехватил её за школьными воротами. — Слышь, городская, на — он сплюнул в снег, преграждая путь. — Смирнова болтает, что твой папаша из «бывших». А у нас тут таких не жалуют,на. - Либо ты делишься секретами, либо завтра твоя шубка станет подстилкой для местных псов. - поддакнул жирный пацан, который сидел вроде бы на соседнем ряду. Ромка стоял молча, скуривая сигарету почти до фильтра. Он явно кого-то ждал, поэтому парня не волновало происходящее вокруг. У Жени появилось странное предчувствие. Что-то здесь не то. Причем это никак не связано с одноклассниками- полудурками. В голове пульсировало отцовское: «Если нас найдут, не оборачивайся. Просто беги к лесу». Внезапно за спиной Ромки хрустнула ветка. Из-за угла показался черный силуэт — явно не местный. Мужчина в кожаной дублёнке медленно закурил, и огонек зажигалки на секунду осветил его лицо. Женя похолодела: этот шрам на щеке она видела на старой фотографии в кабинете отца. Вся эта "святая троица" почуяв неладное, обернулись и напряглись. Пятифан ахуел не на шутку и засунул руку в карман, нащупывая нож-бабочку. — Дядя просил передать Александру Сергеевичу, что долги в этой глуши не прощают, — тихо произнес незнакомец, глядя прямо на Женю, игнорируя остальных.