тише воды

— Мой отец... его здесь нет, — наконец выдавила она, стараясь, чтобы голос не сорвался. — И я не знаю, о каком дяде вы говорите. Незнакомец чуть наклонил голову набок, напоминая хищную птицу. На его щеке, прямо под левым глазом, Женя заметила старый белесый шрам. — Он знает, — коротко бросил мужчина. — И «дядя» очень не любит ждать. Глушь — место тесное, Женек. Здесь всё на виду. Даже то, что вы пытаетесь закопать поглубже. Он сделал шаг назад, скрываясь за углом, прежде чем кто-то из парней успел вмешаться. — Передай ему: срок до воскресенья. Иначе проценты начнут капать... здоровьем. В кармане завибрировал телефон. Пришло сообщение от отца, отправленное всего минуту назад: «Женя, уходи к старой мельнице. СЕЙЧАС». пальцы внутри кармана судорожно вцепились в гладкий пластик её сокровища — серебристой Motorola RAZR V3. Эта «раскладушка» была верхом роскоши для провинциальной глуши начала двухтысячных, символом той жизни, где были подиумы и вспышки, а не мазут и снег и женька это прекрасно понимала. На маленьком внешнем экранчике телефона, едва подсвеченном синим, отразилось её бледное лицо. Аппарат снова коротко и зло дернулся в ладони, принимая сообщение, и этот виброзвонок отозвался в теле Жени как взвод курка. Она знала, что за этим тонким корпусом и мерцающим логотипом скрывается приговор. Если отец велел уходить лесом к мельнице, значит, их тихая жизнь в этой дыре официально закончилась. Москва достала их даже здесь, среди сосен и вечной мерзлоты, и старый отцовский ТТ, пахнущий оружейным маслом, теперь был единственным, что отделяло их от расправы. Бяша, стоявший чуть левее, нервно сплюнул сквозь щель между зубами, а Бабурин продолжал нависать над ней, перекрывая путь к школьным воротам. Незнакомец, передавший «привет от дяди», уже растворялся за углом, оставив Женю один на один с гопниками . — Чё он тер, а, Воронцова? — Бяша прищурился, поправляя капюшон — Какие ещё долги, на? Женя медленно вытащила руку из кармана, оставив телефон внутри. Она посмотрела на Бяшу так, словно он был пятном грязи на её лакированных сапожках. — Тебя это уж точно ебать не должно — отрезала она, хотя внутри всё кричало от ужаса. — Дай пройти. Отец ждет. Бабурин не шелохнулся. В его туповатом взгляде промелькнуло опасное сомнение. Для них она была " городской фифой», но сейчас они почуяли: у принцессы за душой не только норка, но и что-то по-настоящему черное. Только вот на самом деле, Женя понятия не имела о делах отца. Ее это никогда не касалось, не считая недавнего переезда. Женя почувствовала, как страх, достигший пика, внезапно перегорел, оставив после себя лишь ледяную, расчетливую ярость. Она поняла: если сейчас даст слабину перед этими цепными псами поселка, они разорвут её раньше, чем это сделают московские бандиты. Бабурин, тяжело дыша, сделал шаг вперед, пытаясь преградить ей путь своим массивным корпусом. Его куртка пахла дешевым табаком и застарелым потом. - Слышь, принцесса, чё в мобиле прячешь? Дай глянуть, ха — хрюкнул Бабурин, протягивая свою огромную, пахнущую мазутом лапищу к карману её шубы. В этот момент Женя действовала на инстинктах, накопленных за месяцы жизни в страхе. Она резко сократила дистанцию, лишая Семена возможности замахнуться, и с оттяжкой впечатала носок своего тяжелого зимнего сапога точно между его ног. Удар вышел коротким, но болезненным. Бабурин издал какой-то нечеловеческий, визжащий звук. Его лицо моментально побогровело, от чего прыщи на лице стали выделяться еще сильнее. - Ещё раз потянешь свои клешни к чужим вещам — останешься инвалидом, — обыденным тоном сказала Женька, глядя на него сверху вниз. Удаляясь, она чувствовала себя какой-то стервой, от чего случайно пропустила улыбку. Дорога к старой мельнице в декабре напоминала путь в иное измерение, где время остановилось вместе с ледяным дыханием леса. Как только Женя миновала последние покосившиеся заборы поселка, цивилизация окончательно сдалась под натиском тайги. Под ногами расстилалась узкая, едва угадываемая колея, заваленная глубоким, девственно-белым снегом. В сумерках он казался не белым, а мертвенно-голубым, подернутым тонкой коркой наста, который с каждым шагом Жени лопался со звуком сухого выстрела. Этот хруст в тишине зимнего леса казался оглушительным, словно она сама выдавала свое местоположение невидимым преследователям. Наконец, за поворотом открылась низина. Старая мельница возвышалась над обрывом черным сутулым силуэтом. В свете взошедшей луны её прогнившие лопасти выглядели как обломанные крылья гигантской птицы. Окна-глазницы зияли пустотой, но на снегу перед входом Женя заметила то, от чего сердце пропустило удар: свежие, четкие следы протекторов широких шин. Отец не мог приехать сюда на BMW — эти следы принадлежали тяжелому, дорогому седану. Женя переступила порог мельницы, и тяжелый запах прели, смешанный с едким ароматом оружейной смазки, ударил ей в нос. Внутри было еще холоднее, чем на улице. Александр Сергеевич стоял у разбитого окна, его силуэт в старой армейской куртке казался неестественно резким в лунном свете. Он не оборачивался, но Женя видела, как напряжены его плечи. - Папа... — выдохнула она, чувствуя, как пар вырывается изо рта. Он резко обернулся, приложив палец к губам, и лишь спустя секунду расслабился, узнав в закутанной в норку фигуре свою дочь. - Почему не дома, пап? — шепотом спросила Женя, подходя ближе. — Там Бабурин и этот... со шрамом. Он сказал, что долги не прощают. Александр Сергеевич тяжело вздохнул и подошел к ней, взяв за плечи. Его ладони были ледяными. — Дома меня уже почти «пасут», Женя. Там окна — как на ладони. Слушай меня внимательно. Тот человек со шрамом... они нашли нас быстрее, чем я думал. Мне нужно уехать. Прямо сейчас. На неделю, может, чуть больше. В город, к ним. — К бандитам? — Женя сжала в кармане свою «Моторолу». — Мне нужно закрыть вопрос. Отработать старые грехи, чтобы они оставили тебя в покое. Если я не поеду сам — они придут за тобой прямо в школу. Я договорился. Неделя моей работы в обмен на твою безопасность. Отец протянул ей тяжелый сверток, завернутый в промасленную ветошь. — Здесь наличные и запасной телефон. Не этот твой зеркальный, а старая «Нокиа», она дольше держит заряд. Из дома — ни ногой после школы. Женя смотрела на него, и ей казалось, что её привычный мир окончательно рушится. Затем он протянул ей тяжелый, пахнущий холодным металлом и маслом ТТ. — Папа, ты чего? Я не... — Женя отпрянула. — Бери! — он силой вложил рукоять в её ладонь. Тяжесть пистолета оказалась неожиданной, он тянул руку вниз. — Здесь я могу передать тебе это без лишних глаз. Он накрыл её пальцы своими, заставляя крепче сжать рукоять. — Я ухожу на неделю. Если через семь дней я не пришлю сообщение на твою «раскладушку» — хватай деньги, документы и беги к трассе. Стрелять ты умеешь, я учил тебя в лесу. Не бойся, Жень. Помни, трасса — это твой единственный билет в один конец, Женя, — хрипло произнес он, кивнув в сторону заснеженного шоссе, которое тонкой нитью разрезало тайгу в пяти километрах отсюда. — Если через семь дней я не выйду на связь, значит, «он» не собирался меня отпускать. Значит, долг аннулирован... вместе со мной. Он сделал паузу, проверяя, понимает ли она масштаб катастрофы. — В поселке тебя найдут за час. А на трассе в восемь вечера проходит рейсовый автобус на Москву. Водитель — мой старый знакомый, Митяй Михалыч. Он не спросит документов, просто заберет тебя и высадит у метро «ВДНХ». Там, в камере хранения на вокзале, лежит второй ключ. Александр Сергеевич поправил воротник её шубы, пряча под мех холодную рукоять пистолета. — Здесь, в этой глуши, ты заперта в клетке. На трассе у тебя есть шанс раствориться в огнях большого города. Помни: ровно семь дней. Если телефон промолчит — не жди рассвета. Уходи лесом, не касаясь дорог, и прыгай в этот автобус. В Москве у тебя осталась только память о матери и этот ствол. Используй и то, и другое, если прижмут. Он отстранился, превращаясь в бесплотную тень на фоне гнилых досок мельницы. — Уходи первая. Я прикрою. И спрячь «Моторолу» — её свет в лесу виден за три балды. *** Женя кралась по узким улицам, стараясь не выходить на открытую дорогу. Тяжесть оружия приятно и одновременно страшно холодила кожу. Мех глушил шорох её движений, но каждый треск ветки под снегом заставлял сердце подскакивать к самому горлу. Когда впереди показались тусклые огни их забора, Женя резко остановилась и нырнула за толстый ствол старой ели. У калитки их дома, притулившись к сугробу, стоял черный «Мерседес» с номерами 77-го региона. Двигатель работал почти бесшумно, лишь из выхлопной трубы в морозный воздух поднимались густые клубы сезого пара. Машина выглядела в этой захудалой глуши как хищник, затаившийся в кустах. Женя присмотрелась. Сквозь заиндевевшее лобовое стекло она увидела два темных силуэта. Один из них медленно затянулся сигаретой — тот самый алый огонек, который она видела у незнакомца, за углом школы. Они не просто ждали её отца. Они ждали её. — Дома тебя уже «пасут», — пронеслись в голове слова отца. Она поняла, что зайти внутрь сейчас — значит добровольно шагнуть в клетку. Там, в комнатах, остались её учебники, кассеты матери и уютная кровать, но теперь этот дом принадлежал «бандитам». В кармане снова коротко звякнула «Моторола». Сообщение от отца было коротким: «Они уже там. Не подходи к дому. Помни про 7 дней. Будь умницей». Женя захлопнула «раскладушку» с сухим щелчком. Теперь её единственным спутником был холодный металл пистолета и декабрьская ночь. *** В гараже пахло старым маслом, бензином и застоявшимся холодом, который не могла разогнать даже чадящая самодельная «буржуйка». Ромка Пятифан сидел на корточках перед своим «Ижом», лениво ковыряясь в карбюраторе. Пальцы, испачканные в мазуте, плохо слушались после мороза, но монотонная работа помогала не думать о том, что он увидел сегодня у школы. Воронцова. Эта городская фифа в своей нелепой норке. Он вспомнил, как она прописала Бабурину — четко, без соплей. Ромка тогда чуть не заржал, глядя, как туша Семёна оседает в сугроб. Но потом появился тот тип. Шрам под глазом, взгляд пустой, как прорубь. Такие люди не приходят за долгами по обедам. Такие приходят за жизнью. Ромка отложил ключ на 12. Металл звякнул о бетонный пол, и эхо заметалось по углам гаража. — Бля, черти чё, на... — пробормотал он, вытирая руки о засаленную ветошь. Он видел, как Воронцова сорвалась с места после школы. Ромка знал: в лесу за поселком зашли звери покрупнее местных хулиганов. В дверях послышалось знакомое шмыганье носом и скрип снега. Бяша ввалился в гараж, на ходу отряхивая шапку от инея. — Ромыч, здорово, на! — Бяша притопнул валенками, выпуская облако пара. — Слышь, чё за движ в поселке? У дома Воронцовой «мерин» черный стоит, тонированный в хлам. Номера московские, на. Движок не глушат, караулят кого-то. - Возле хуйни этой расфуфыриной? — он нахмурился, вспоминая, в какую сторону рванула Женя. Она пошла совсем не к дому, а вроде ближе к лесу. - Ага, на. Сема сказал, девка-то из школы вылетела и в сторону леса дала дёру, — Бяша замялся, потирая красный от холода нос. — Ромыч, чё делать-то будем? Видел я того со шрамом... у него за пазухой явно не пряники, на. — Слышь, Бяша, - Ромка прищурился с издевкой - А ты откуда так точно знаешь, где эта фифа живет? — Да ты чё, Ромыч забыл, чёль ? — Бяша опасливо покосился на друга - Помнишь старый дом бабки Ефимцовой, на отшибе который. Мы ж там мелкими постоянно терлись, на! Ромка нахмурился, пытаясь выудить из памяти обрывки детских воспоминаний, похороненных под слоями драк, мазута и поселковой серости. — И чё? — он поднял правую бровь. — Да как «чё», на! — Бяша воодушевился, замахал руками. — Помнишь лето, када нам по девять было? У Ефимцовой еще сад за забором был заросший, «белый налив» там самый сочный. Мы туда за яблоками лазили. И девка там была... Соседская. Тонкая такая, в платьице с рюшками, но по веткам летала похлеще нашего, на! Она ж там всё детство в этом доме через дорогу прожила, пока её мать, певица эта, по гастролям моталась. Ромка замер. Перед глазами всплыла картинка: жаркий август, запах прелой травы и занозы в ладонях. И девчонка с вечно ободранными коленками, которая смело тянулась за самым крупным яблоком на макушке, пока они с Бяшей шугались каждой тени. Это потом она уехала в свою Москву, стала «городской» и нацепила норковую шубу, а тогда... — Это чё, Воронцова была? — Ромка нахмурился, не веря в сказанное другом. — Она самая, Ромыч! — Бяша закивал так интенсивно, что капюшон съехал на узкие глаза. — Мы ж тогда еще вместе ту яблоню обобрали, а потом от соседской дворняжки через дыру в заборе драпали, на! Ты ей еще тогда огрызком в спину попал, а она даже не заплакала, только зыркнула так, что ты сам чуть не завыл. Ромка молчал. Пазл в голове сложился с неприятным щелчком. «Принцесса» не просто приехала в их глушь — она вернулась туда, где выросла. — Значит, яблоки, — промычал Ромка, хватая куртку. — Пошли, Бяша. Посмотрим, помнит ли она, как через заборы прыгать. Потому что сейчас ей это умение нужнее, чем французские духи. Ромка выудил из глубокого кармана засаленной куртки свой «Сименс». Короткая антенна-пенек зацепилась за подкладку, и он со злостью дернул аппарат. На экране, в сетке трещин, мигнула надпись: «Низкий заряд батареи». — Зараза, на... — пробормотал Бяша, заглядывая через плечо. — Ромыч, у тебя ж там даже змейка тормозит, на. Ромка нажал на кнопку, подсвеченную тусклым светодиодом. — Зато им орехи колоть можно, если кастет забуду, — огрызнулся он. — Связи в лесу всё равно не будет, вышка в поселке только одну палку дает, и то если на березу залезть. Он засунул телефон обратно. Этот кусок пластика был его единственной связью с миром, но в предстоящей ночи Ромка больше доверял весу ножа-бабочки в руке, чем сигналу сотовой сети. — Бяша, мобилу вырубай, — скомандовал Ромка, направляясь к выходу. — Не хватало еще, чтобы она запищала в кустах, когда мы этих городских обходить будем. Ромка захлопывает дверь гаража. Снаружи — глухая декабрьская ночь, где-то вдалеке воет пес, а у старого дома Ефимцовой ровно урчит мотором черный «Мерседес». Ромка проверяет вес кастета в рукаве, а Бяша на ходу пытается застегнуть разваливающуюся молнию на куртке. — Погнали, Бяша. Посмотрим, чьи это волки в наш огород залезли, — бросает Ромка, исчезая в тени деревьев.