тише воды

Первый урок в понедельник — это всегда испытание, но физ-ра после вчерашних приключений казался ребятам смертным приговором. Школьные коридоры еще не успели прогреться, и в раздевалках стоял густой холод. Женя дрожащими пальцами застёгивала туфли, стараясь не слушать ворчание Кати Смирновой о том, что «от этой беготни у неё испортится прическа». Но на самом деле Женю волновала не прическа и даже не гнев Михалыча. Её трясло. Внутри всё скручивалось в тугой узел от одной мысли, что сейчас, через минуту, она выйдет в зал или на школьный двор и столкнется лицом к лицу с Ромой. Вчерашний вечер казался сном. Темный переулок, запах снега, его горячие руки и тот поцелуй, который изменил всё. Как теперь на него смотреть? Как вести себя? «Может, он пожалел? — пронеслось в голове. — Или решит, что это ничего не значило?» Когда они вышли из раздевалки, Пятифанов уже был там. Он стоял у стенки, перебрасываясь короткими фразами с Бяшей. Женя почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она намеренно встала чуть ли не в самый конец строя, за спину высокой Полины, надеясь спрятаться, но взгляд Ромки нашел её мгновенно. Он не улыбнулся, не подмигнул — просто посмотрел так пристально и тяжело, что у Жени на секунду подкосились коленки. — В шеренгу стано-о-вись! — гаркнул Михалыч, выходя из тренерской. — Ну что, орлы-соколы? Глазки красные, ножки ватные? Думали, я про лекарство ваше забуду? Физрук прошелся вдоль строя, заглядывая каждому в лицо. — На выход, на улицу. Будем выбивать из вас дурь свежим воздухом. Десять кругов вокруг школы. Бегом марш! Ребята потянулись к выходу. Женя шла, глядя в затылок Антону, но кожей чувствовала, что Рома идет где-то совсем рядом. — Не спи на ходу, — вдруг раздался его голос прямо над её ухом. Рома поравнялся с ней в дверях, на секунду коснувшись своим плечом её плеча. — А то врежешься в кого-нибудь. Этот мимолетный контакт подействовал на Женю сильнее, чем ледяной ветер, ударивший в лицо на крыльце. Волнение переросло в глухую радость: он здесь, он рядом, и он помнит. — Сама разберусь, — тихо ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Разберется она... — хмыкнул Рома, и Женя увидела, как он чуть заметно облизнул губы. Михалыч свистнул, и толпа школьников нехотя перешла на бег.

***

Михалыч отвлекся на Ромку и Бяшу, которые пытались срезать путь через кусты. Катя решила воспользоваться моментом. Она сбавила темп и пристроилась чуть сбоку от Антона, позволяя себе наконец рассмотреть его без свидетелей. Взгляд скользил по его растрепанным волосам и по покрасневшим от холода щекам. Она смотрела непривычно долго и мягко. Внезапно Антон обернулся. Катя вздрогнула, ожидая, что сейчас он поймает её на этом странном разглядывании, и уже набрала в грудь воздуха, чтобы выдать какую-нибудь колкость. — Кать, если ты устала, то давай помедленнее, — негромко сказал он, вытирая запотевшие очки. — Всё равно Михалыч за Ромой и Бяшей смотрит, не заметит. Его голос звучал так просто и искренне, без тени того подвоха или издевки, к которым она привыкла в этой компании. Это не было попыткой подлизаться — он просто действительно о ней беспокоился. В груди у Кати разлилось непривычное, щемящее тепло. Ей стало ужасно приятно, что кто-то заметил её усталость и предложил поддержку просто так, по-доброму. На секунду ей захотелось улыбнуться ему в ответ и поблагодарить, но гордость и привычка взяли верх. Она лишь плотнее сжала губы и отвела взгляд в сторону заснеженного забора, так ничего и не ответив. Катя продолжала бежать рядом с ним в том же ритме, сохраняя молчание, но внутри неё всё ещё эхом отзывались его слова, и бежать почему-то стало гораздо легче. Антон, не дождавшись ответа, воспринял её молчание по-своему. Он решил, что его забота показалась Кате неуместной или даже оскорбительной — будто он намекает на её слабость. — Кать, ты извини, если я что не так сказал, — пробормотал он, виновато глядя себе под ноги и стараясь не споткнуться. — Я просто видел, что ты дышишь тяжело. Я не хотел тебя задеть, честно. Он поправил сползающую на глаза шапку и немного ускорился, решив больше не навязываться, чтобы не злить её ещё сильнее. Катя смотрела ему в спину, и внутри у неё всё сжалось. Ей хотелось крикнуть: «Дурак ты, Петров, я не злюсь!», но слова застряли в горле. Она видела, как он понурил плечи, и это вызвало у неё новый укол нежности, смешанный с досадой. Её молчание, которое должно было защитить её гордость, теперь выглядело как обычная грубость. Катя сделала над собой усилие и, поравнявшись с ним, коротко, почти незаметно кивнула, глядя строго вперед. Это был её максимум — негласное перемирие. В этот момент Михалыч снова залился свистом, прерывая их момент: — Петров! Смирнова! Чего плететесь, как на прогулке? А ну, поддать газу!

***

Пока Михалыч отвлекся на Антона и Катю, Ромка с Бяшей окончательно перешли на шаг за дальним углом школы. Бяша, всё ещё страдающий от отцовской «микстуры», вытирал пот со лба и хитро щурил и без того узкие глаза. — Слышь, Ром, а Смирнова-то вчера… — Бяша замялся, поправляя шапку. — ну, прикатила ко мне, када вы с Женькой ушли, на. Интересовалась: «А куда это Ромочка Воронцову повёл? Что это за прогулки под луной такие, а?». - парень умело скопировал писклявый говор радистки. Рома даже не повернул головы. Он методично разминал пальцы, глядя куда-то сквозь забор. Весь этот школьный шум, сплетни и Катины шпильки казались ему сейчас чем-то бесконечно далеким и мелким по сравнению с тем, как вчера Женя ответила на его поцелуй. — И чё? — сухо бросил он, прибавляя шагу. — Ну как «чё», на? — Бяша аж споткнулся от такой реакции. — Злилась она, Ромыч! Прямо искры с глаз летели. Видать, задело, что ты на Женьку переключился. Она ж привыкла, что ты всегда где-то рядом ошиваешься. Рома лишь равнодушно пожал плечами. Ему было абсолютно насрать, что там спрашивала Смирнова и какие гримасы она строила. — Кончай лясы точить, Бяша! — Рома только успел это сказать, как из-за угла школы, точно из-под земли, вырос Михалыч. — Ох, «соловьи» запели! — крикнул он, преграждая им путь. — Пятифанов, Будаев! Я смотрю, у вас дыхалки слишком много лишней, раз на разговоры хватает? А ну, марш на исходную! Бяша жалобно икнул и попытался сделать вид, что он просто очень сильно запыхался, но Михалыча было не провести. — Значит так, «инвалиды» смородиновые. Все идут в раздевалку, а вы двое — ещё три круга. В темпе! Чтобы снег из-под кроссовок летел! А если увижу, что рот открыли не для вдоха — добавлю ещё два. — Михалыч, да мы это... — начал было Бяша, но под стальным взглядом физрука тут же сдулся: — Понял, на. Уже бегу, на. Рома лишь раздражённо выдохнул сквозь зубы. Ему было плевать на бег, но перспектива торчать на морозе лишние десять минут, пока остальные будут греться в школе, бесила. Он покосился на крыльцо: там Катя, Антон, Морозова и Женя уже заходили внутрь. Смирнова на секунду обернулась и, заметив позорное наказание парней, победно улыбнулась, довольная тем, что Роме сейчас не до прогулок с Воронцовой.

***

В классе стоял тот самый тяжелый, смешанный дух, который бывает в сельских школах только зимой. За окнами бесилась метель, занося старые футбольные ворота, а внутри чугунные батареи, выкрашенные в десять слоев серебрянки, жарили на полную мощь. Пахло влажной шерстью от разложенных на них варежек, пыльными шторами и дешевым одеколоном «Саша», перемешанным с запахом пота после физкультуры. На подоконниках в стеклянных банках из-под майонеза уныло засыхали алоэ, а из щелей в рассохшихся рамах нет-нет да и прорывался тонкий, ледяной свист ветра. На календаре было 29 декабря — тот самый рубеж, когда в воздухе мешались запах колючего мороза и дефицитных мандаринов. Последний учебный день перед зимними каникулами. — Садитесь, класс, — Лилия Павловна устало поправила тяжелую вязаную кофту. — Приходим в себя. Рома и Женя опустились за свою поцарапанную парту, на которой кто-то еще в прошлом году выжег лупой чьи-то инициалы. Места было в обрез, и Рома намеренно сел плотно, не оставляя между ними ни сантиметра воздуха. Его плечо в грубой спортивной олимпийке прижалось к плечу девчонки Воронцова замерла. Она чувствовала этот контакт кожей сквозь тонкую ткань белой блузки, и это тепло казалось ей обжигающим, почти неприличным в тишине кабинета. У нее перехватило дыхание, а щеки, и так пунцовые после бега на морозе, вспыхнули еще сильнее. Она не отстранилась — просто не смогла заставить себя пошевелиться, боясь, что любое движение выдаст ее с потрохами. Женька уткнулась в тетрадь, делая вид, что страшно увлечена полями, но рука с ручкой немного подрагивала. Лилия Павловна скрипнула мелом по зеленой доске, выводя тему: «О, как убийственно мы любим...» Смирнова, сидевшая на соседнем ряду, медленно обернулась. Она смотрела на них — на Рому, который сидел с каменным лицом, подпирая плечом Женю, и на саму Воронцову, застывшую от смущения. Вчерашняя смородиновая настойка все еще неприятно отдавалась тяжестью в затылке, но мысли Кати были заняты другим. Она невольно сравнивала Рому с Антоном. Пятифанов был ей понятен: он был «свой», из этого теста слепленный — резкий, пахнущий дешевым табаком, готовый в любой момент сорваться на крик или драку. Он был как сам поселок — предсказуемый и грубый. А потом она перевела взгляд на Антона. Тот сидел прямо, сосредоточенно, и в его тишине было что-то такое, чего Катя не могла разгадать. Он не сделал чтото этакое, но то, как он сегодня без ехидства предложил ей сбавить темп на физре, зацепило её сильнее любого Роминого подката. Антон казался ей пришельцем из другого мира, где люди не меряются силой, и это пугало её и манило одновременно. Бяша, сидевший за Ромой, прервал её мысли. Он перегнулся через парту, обдав Пятифанова запахом жвачки «Турбо». — Слышь, Ромыч, на... — зашептал он. - Бяш, отъебись - устало сказал друг. Бяша, получив «от ворот поворот», обиженно засопел, отвернулся и принялся что-то усердно вырисовывать в тетрадке, бормоча под нос про неблагодарных друзей. Лилия Павловна, погруженная в чтение стихов, даже не обратила внимания на их перепалку — в конце четверти она всегда становилась чуть мягче. Рома не шевелился. Контакт с плечом Жени обжигал сильнее, чем мороз на утренней физ-ре. Он смотрел в одну точку на доске, но видел не меловой почерк, а вчерашний вечер. Поцелуй. Тот самый момент, который разом перечеркнул их привычное общение. Ему не хотелось банальных посиделок в подъезде с семечками. В голове, на удивление трезвой и по-взрослому расчетливой, созрел план. Гараж. Это было единственное место, где они были бы хозяевами положения. Там, среди запахов бензина, старой ветоши и солидола, стояла верная буржуйка — если раскочегарить её докрасна, мороз в тридцать градусов станет просто декорацией за железной дверью. «Надо собрать всех, — думал Рома, машинально потирая костяшки пальцев. Бяша со своей обидой быстро отойдёт, когда запахнет жареным мясом. Тоху с Полиной надо вытащить, пускай подышат дымом, а не учебниками. Он понимал: просто позвать Женю на свидание — значит спугнуть или подставиться под смешки Катьки Смирновой. А гараж, шашлыки, день до Нового года — это легальный повод быть рядом. Это было странное для него чувство ответственности за вечер — он хотел, чтобы всё было «по-людски». Чтобы Женя увидела в нём не просто хулигана с раскладным ножиком, а кого-то, на чьё плечо можно опереться не только случайно на уроке. Осталось только одно — убедиться, что она придёт. Пока Лилька медленно диктовала список литературы на каникулы, Рома решился. Он не стал ждать перемены — тишина пустого класса и монотонный голос учительницы создавали странный кокон, в котором они остались вдвоем. Рома медленно склонился к Жене, почти касаясь губами кончиков её белых волос. От него пахло морозным утром и едва уловимо — тем самым табаком, который он прятал в кармане олимпийки. — Слышь, Воронцова, — его шепот был низким, по-мужски хриплым. — Сегодня двадцать девятое, финиш. Нечего по домам киснуть. Он сделал паузу, чувствуя, как она замерла, боясь шелохнуться. Лилия Павловна что-то писала на доске, скрипя мелом в такт его словам. — Газ в гараж пойдём. Я буржуйку растоплю, мясо нажарю. Все наши будут... — он на секунду замолчал, и его дыхание опалило ей висок. — Ну ты тож приди. Лично зову. Сама знаешь, почему. В этом «сама знаешь» было всё: и вчерашняя настойка, медляк, тот поцелуй, и его нежелание отпрянуть, когда их плечи соприкоснулись в начале урока. Это не было приглашением «за компанию» — это был негласный договор, продолжение того, что началось вчера. Рома не просил, он ставил перед фактом, но в его голосе сквозила такая уверенность, от которой у Жени по спине пробежали мурашки. Он медленно отстранился, возвращаясь в привычную позу, и как ни в чём не бывало посмотрел на доску, оставив Женю наедине с бешено колотящимся сердцем под аккомпанемент учительского голоса. Женя едва заметно кивнула, не отрывая взгляда от тетради, но Рома уловил это движение и довольно усмехнулся про себя. После звонка у школьного крыльца было многолюдно и шумно. Пятифан, выбрав момент, когда Катя Смирнова отвлеклась на Антона, быстро переговорил с остальными. Идея с гаражом и мясом в предновогодний вечер зашла на ура: Бяша тут же забыл про все обиды, предвкушая сытный ужин, а Полина, чуть поколебавшись из-за холода, согласилась, увидев решительный настрой Жени. Проводить Воронцову до дома у Ромы не получилось. — Слышь, Женёк, мы с Бяшей на полчасика отскочим, — бросил Рома, натягивая шапку-гондонку поглубже. — Дела есть.... Надо кое-чё до вечера порешать. Бяша согласно закивал, преданно заглядывая другу в глаза. Было ясно, что «дела» связаны либо с дровами, либо с тем самым обещанным мясом, которое в 90-е просто так в магазине было не купить. — Идите с Полинкой, не мерзните. В шесть встречу, — добавил он, бросив на Женю быстрый, собственнический взгляд. Девочки подхватили сумки и пошли по узкой расчищенной тропинке в сторону жилых домов. Снег под сапогами звонко скрипел, а сумерки уже начали окутывать посёлок густым сиреневым туманом. — Опять они в какие-то авантюры ввязываются, — негромко сказала Полина, поправляя воротник. — Но в гараже у Ромы правда тепло, он там всё лето с мотоциклом возился, обустроил... Женя, а ты не боишься? Женя лишь плотнее закуталась в шарф, вспоминая жаркий шепот Пятифана на уроке. Страха не было, было только странное, тянущее предвкушение вечера. *** — Ромыч, на, а если у дядь-Миши на рынке голяк? — Бяша шмыгнул носом, пряча руки в рукава заношенной куртки. — Может, тушёнкой обойдёмся, на? — Какая тушёнка, блять? Я Воронцовой шашлык обещал, — отрезал Пятифан, даже не оборачиваясь. — У мясника всегда всё припрятано. Главное — правильно подойти. Дядь-Миша ошивался у чёрного входа в магазин. Рома заранее достал из кармана заначку — пару помятых купюр. — Здорово, дядь Миш, — Рома подошёл уверенно, без лишних предисловий. — Праздник на носу, выручай. Нужно килограмма три шеи. Самой сочной, чтоб как для себя. Мясник окинул пацанов ленивым взглядом, сплюнул в сугроб и уже хотел было отправить их подальше, но Рома ловко достал из карманов деньги. — Подарок. В честь Нового года. Глаза Михалыча масляно блеснули. Он молча забрал вещь, скрылся за тяжёлой железной дверью и через пять минут вынес увесистый сверток, завёрнутый в пожелтевшую газету «Правда». Сверток ощутимо пах свежим мясом. — Держи, малой. Шея — огонь. Луком переложишь, через час можно жарить. — От души, — кивнул Рома. На обратном пути Бяша едва поспевал за другом. — Красиво ты его, на! Деньги-то не жалко? . — А вечер портить нельзя. Нам ещё к гаражу надо успеть, пока девчонки не припёрлись. Дрова сухие под навесом, буржуйку надо раскочегарить так, чтоб стены вспотели. Рома уже представлял, как встретит Женю у входа, как в гараже будет пахнуть дымом и мясом, и как этот вечер декабря станет для них чем-то гораздо большим, чем просто посиделки. В гараже было зябко, но Рома первым же делом швырнул в зев буржуйки охапку щепок и старые газеты. Когда огонь весело загудел, втягивая морозный воздух, Пятифан скинул кожанку, оставшись в одной олимпийке, принялся за дело. — Бяша, на коленях не стой, лук чисти! — скомандовал он, вываливая мясо из газеты на импровизированный стол — старый верстак, застеленный чистой клеёнкой. Мясо было отменное, с тонкими прожилками жира, которые в свете тусклой лампочки казались жемчужными. Рома достал свой складной нож — острый, как бритва. Он работал уверенно, по-мужски: короткими, точными движениями нарезал шею на ровные увесистые куски. В этом процессе было что-то первобытное. — Давай лук сюда, — Рома сгрёб гору очищенных луковиц, которые Бяша чистил, шмыгая носом от едкого запаха. Пятифан не стал церемониться: он резал лук крупными кольцами, а потом с силой мял его прямо в эмалированной кастрюле, чтобы тот пустил сок. Это был главный этап рецепта — луковый сок должен был размягчить мясо до того, как они коснутся шампуров. Затем в ход пошла тяжелая артиллерия: из заначки в углу Рома достал пачку крупной серой соли и чёрный перец горошком, который он собственноручно раздавил обухом ножа прямо на доске. Аромат свежемолотого перца тут же смешался с запахом березовых дров. — Уксуса капельку, для запаха , — хмыкнул Рома, плеснув из бутылки совсем чуть-чуть, — и пускай стоит. К приходу гостей как раз дойдёт. Он перемешивал мясо голыми руками, чувствуя холод металла кастрюли и тепло, уже исходившее от буржуйки. Рома действовал сосредоточенно, словно от этого маринада зависела вся его дальнейшая жизнь. Ему хотелось, чтобы сегодня всё было идеально — чтобы мясо таяло во рту, чтобы в гараже было жарко, и чтобы Женя поняла: здесь, на его территории, она в полной безопасности.

***

Дом встретил Женю непривычной, гулкой тишиной. После того как конкурентов отца разгромили, в воздухе всё ещё витал дух перемен. В гостиной на обоях остались следы от сорванных фотографий, а в углу сиротливо стоял старый сервант со сколом на стекле — напоминание о недавних обысках и суматохе. Дом словно залечивал раны вместе с семьёй, но уют возвращался медленно, по крупицам. Женя швырнула рюкзак на скрипучую тахту в прихожей и, не снимая куртки, прошла на кухню. Папа сидел за столом, сосредоточенно изучая какую-то газету под тусклым светом абажура. Вид у него был уставший, но во взгляде уже не было той затравленности, что месяц назад. — Пап, я к ребятам, — Женя замерла в дверном проёме, стараясь говорить максимально буднично. — Мы в гаражах, шашлыки жарим, последний учебный день. Отец медленно поднял голову, поверх очков глядя на дочь. Его брови поползли вверх. — Какие шашлыки, Жень? На улице мороз под тридцать. Темнеет уже. Опять с этим Пятифановым связываешься? Знаю я его гаражные посиделки. — Пап, ну какие посиделки? — она подошла ближе, положив ладонь на край стола. — Там и Полина будет, и Антон. Рома буржуйку затопил, тепло там. Мы просто проводим этот год, и всё. Мы же заслужили, после всего-то... Отец вздохнул, и в этом вздохе Женя услышала сдачу позиций. Он понимал, что после всего пережитого ужаса детям нужно было просто почувствовать себя живыми. — В десять чтобы была дома, — строго сказал он, хотя в уголках глаз прорезались морщинки. — Если учую запах табака или чего покрепче — до конца жизни будешь под замком сидеть. Поняла? — Поняла! — Женя просияла, быстро чмокнула отца в колючую щеку и выскочила в коридор. — Одевайся теплее! — крикнул он вдогонку. — Вторую кофту натяни! Уже застегивая сапоги, Женя улыбалась. Разрешение было получено, а впереди ждал вечер, запах костра и Рома. Девушка буквально вылетела из дома, перепрыгивая через сугробы. Холодный воздух обжигал легкие, но внутри все горело от предвкушения. У калитки Морозовых она присвистнула, и через минуту уже была в теплой прихожей. Полина, вопреки здравому смыслу и тридцатиградусному морозу, устроила перед зеркалом настоящий дефиле. Она примеряла то одну пушистую шапку, то другую, потом старательно подкрашивала ресницы, поправляя воротник нарядного пальто. Женя, сидя на пуфике в своих практичных теплых штанах, не выдержала и открыто улыбнулась. — Поль, ты для кого там марафет наводишь? Для Бяши или для буржуйки в гараже? — подколола она подругу. — Ой, Женя, ну последний школьный день же! — Полина смешно наморщила носик, любуясь своим отражением. — Почти Новый год. Хочется хоть немного праздника, а не просто запаха солярки. Когда они наконец вышли и зашагали по хрустящему снегу в сторону гаражного кооператива, разговор сам собой зашел о «составе» их компании. — Слушай, — Полина задумчиво поправила варежку, — а Рома Катьку-то звать не стал. Я заметила, он всем шепнул, а её как будто и нет. Странно это, на него не похоже, обычно он её терпит ради массовки. — Не странно, — Женя нахмурилась, вспоминая вчерашние взгляды Смирновой. — Она вчера на дискотеке весь вечер зыркала, как прокурор. А сегодня на литре только и делала, что уши грела. Рома, наверное, понимает: позови её — и завтра о наших шашлыках будет знать вся школа вместе с Михалычем и её мамашей. — Думаешь, она бы сдала? — Полина испуганно округлила глаза. — Она бы кости нам перемыла так, что мало не показалось бы, — отрезала Женя. — Роме лишние сплетни не нужны. Они свернули в переулок, где уже виднелись огни небогатых, но очень уютных домов и поднимался тонкий столб искристого дыма. Тяжелая железная дверь гаража поддалась со скрипом, обдав девочек волной густого, жилого тепла. Буржуйка в углу раскалилась до малинового свечения, а по стенам плясали уютные тени. Бяша в одной тельняшке, натянутой поверх свитера, носился по гаражу заправской хозяюшкой. Он то поправлял газеты на верстаке, то судорожно переставлял железные кружки. — О, девчонки, на! Проходите, не стесняйтесь, на! — он едва не сбил их с ног, ныряя под стол. — Где она...Ромыч убьёт, на! Бяша начал рыться в ящиках с инструментами, гремя ключами и болтами, явно пытаясь создать идеальный порядок к приходу гостей, но на деле только множил хаос. С заднего двора, через приоткрытую вторую дверь, доносился глухой, ритмичный стук. Девочки заглянули туда: Рома, скинув куртку и оставшись в черной водолазке, налегающей на широкие плечи, с остервенением рубил старые сосновые чурбаки. От него шел пар, а каждое движение топора было точным и мощным. Заметив Женю, он на секунду замер, кивнул ей — коротко, но так, что у неё потеплело внутри — и снова взялся за работу. Гараж Пятифановых стоял бок о бок с их крепким, основательным домом. Пока Бяша продолжал суетиться в гараже, теряя то нож, то спички, Рома махнул девчонкам рукой в сторону крыльца: — Идите в хату, там теплее. Батя на смене. Мамки нет, она у сестры в соседнем поселке, так что кухня ваша. Женя толкнула тяжелую дверь и вошла в знакомую прихожую. Она уже была здесь — в те страшные дни, когда над её папой висела тень «верхушки». Тогда в этой самой комнате они с Ромой и Бяшей, вычерчивали безопасные маршруты до школы, чтобы бандиты, которым задолжал её отец, не смогли перехватить её по дороге. Сняв куртку, Женя невольно посмотрела на вешалку. Перед глазами всплыл образ той самой короткой норковой шубки, в которой она приехала из города. Тогда эта шубка была её щитом, символом прежней «богатой» жизни, а сейчас... сейчас она казалась чем-то из прошлой реальности. Они принялись за дело. Кухня у Пятифановых была небольшой, но комфортной, пахнущей сушеными травами и старым деревом. Девочки быстро нашли в холодильнике заветный майонез в стеклянной банке с синей крышкой, вареную картошку и банку соленых огурцов, которые Рома, видимо, заранее выставил на стол. Пока Полина аккуратно нарезала овощи кубиками, стараясь не испортить кривовато накрашенные ногти, Женя ловко чистила лук. Она поймала себя на мысли, что чувствует себя здесь удивительно спокойно. Тогда, во время «осады», этот дом был крепостью, а сейчас он стал местом, где начинался их первый настоящий праздник. — Жень, смотри, тут еще горошек есть! — радостно воскликнула Полина. — Настоящее оливье получится, только колбаски не хватает. — Ничего, Рома там такое мясо маринует, что никакая колбаса не нужна, — улыбнулась Женя, прислушиваясь к глухим ударам топора, доносившимся со двора. В этот момент в прихожую с грохотом влетел Бяша, весь в опилках и с каким-то ржавым шампуром в руке. — Девчонки, на! Ромыч говорит — несите всё, что готово, на! Угли подошли, сейчас жара начнется! Девочки быстро дорезали остатки овощей, заправили салат густым майонезом прямо в эмалированной миске и, накинув куртки, поспешили обратно в гараж. Снег под ногами скрипел особенно звонко, а из трубы над гаражом уже вовсю валил густой сероватый дым, смешиваясь с запахом жареного мяса — Рома явно зря времени не терял. Когда они толкнули тяжелую створку, их встретил торжествующий вопль Бяши. Тот стоял посреди гаража, перепачканный в какой-то старой смазке, но с абсолютно счастливым лицом. В руках он сжимал мутную стеклянную бутылку без этикетки, заткнутую обрывком газеты. — Нашел, на! Как чувствовал, что за канистрами припрятал, на! — Бяша победно потряс находкой. — С лета стояла, заначка стратегическая! Ромыч, гляди, «паленка» выжила. Рома, переворачивающий первые шампуры, обернулся и коротко хохотнул. — Ну ты молодец, Бях. Я думал, мы её еще в августе спили, когда батин «Днепр» перебирали. — Не, на, я тогда одну приныкал на крайний случай. Вот он, случай-то, на! — Бяша бережно поставил бутылку на верстак рядом с миской салата, которую принесли девочки. Женя невольно поморщилась, вспомнив резкий запах дешевого спирта, но в атмосфере этого вечера даже такая «находка» казалась уместно. В гараже стало по-настоящему жарко. От буржуйки шел такой жар, что Полина решилась снять пальто, оставшись в нарядном свитере, который под светом одинокой лампочки казался ярко-белым. Рома работал сосредоточенно. Жир с мяса капал на раскаленные угли, шипел и вспыхивал, наполняя тесное пространство умопомрачительным ароматом. Он бросил быстрый взгляд на Женю: — Присаживайтесь на сиденья, девчонки. Щас первая партия отойдёт. Бяша, хорош над пузырем чахнуть, тащи кружки. Тяжелая железная дверь гаража содрогнулась от глухого стука. Бяша, который в этот момент как раз пытался зубами выковырять газетную пробку из бутылки «палёнки», подпрыгнул на месте. — Свои! — крикнул Рома, не отрываясь от шампуров. В проёме показался Антон. Весь в инее, с красным носом. В одной руке он бережно сжимал пакет, а в другой гитару. — Еле дошёл, — выдохнул Тоха, ставя гитару у верстака. — Мама не хотела отпускать, пришлось сказать, что мы к Полине... заниматься проектом по литературе. Вот, передала банку домашних грибов и полбуханки «Бородинского». — Красава, Тоха, на! — Бяша тут же выхватил хлеб. — Грибы к мясу — тема! Пока девочки расставляли угощения на импровизированном столе, Антон опять взял гитару. Инструмент был старый, со следами наклеек, но настроен идеально. Он присел на край ящика из-под запчастей, поближе к жару буржуйки, и начал лениво перебирать струны. — Ну, налетай, пока горячее, — Рома вытер руки и сел на край сиденья рядом с Женей. Бяша, наконец, разлил свою «находку» по железным кружкам. Девочкам налили буквально на донышко — чисто символически, «для согрева». Рома поднял свою кружку, посмотрел на Женю, потом на друзей. — Короче, — начал он своим привычным хриплым голосом, — год выходит паршивый. Нас ломали, нас пугали, но мы сидим здесь. И мясо у нас есть, и... — он на секунду замолчал, коснувшись плечом плеча Жени, — и люди правильные рядом. За то, чтобы в следующем году было по-нашему. Они выпили. Палёная водка обожгла горло, Бяша смешно занюхал её рукавом олимпийки, а Полина закашлялась, тут же заедая всё соленым огурцом. Когда первая порция мяса была съедена, а кружки опустели, в гараже воцарилась та особенная сытая тишина, которую прерывал только треск поленьев. Антон отложил гитару, чтобы потянуться за огурцом, и в этот момент Рома неожиданно протянул руку к инструменту. — Дай-ка, Тоха — попросил Пятифан. Он перекинул ремень через плечо, поудобнее устроился на краю верстака и зажал аккорд. Его пальцы, огрубевшие от турников и уличных драк, легли на струны уверенно. Сначала он просто пробовал звук, а потом резко, с оттяжкой, ударил по басам. Знакомый ритм — жесткий, маршевый — мгновенно заполнил пространство гаража. «Вместо тепла — зелень стекла, вместо огня — дым...» — запел Рома. Его голос, обычно хриплый, сейчас звучал низко и на удивление чисто. В нем не было фальши, только честность. Из сетки календаpя выхвачен день Кpасное солнце сгоpает дотла День догоpает с ним Hа пылающий гоpод падает тень Бяша тут же замер с куском хлеба во рту и начал в такт раскачивать головой. Полина и Женя переглянулись — они не ожидали от Ромы такой искренности. Когда дело дошло до припева, Рома вскинул голову, глядя куда-то поверх их лиц, словно видел сквозь железные стены гаража всё, что им пришлось пережить в подходящем к концу году. — Перемен! Требуют наши сердца! — выкрикнул он, и Бяша первым подхватил, срываясь на восторженный вопль. — Перемен! Требуют наши глаза! — в унисон запели Антон и Полина. В нашем смехе, и в наших слезах, и в пyльсации вен Пеpемен, мы ждём пеpемен Электpический свет пpодолжает наш день И коpобка от спичек пyста Hо на кyхне синим цветком гоpит газ Сигаpеты в pyках, чай на столе Эта схема пpоста И больше нет ничего — всё находится в нас Женя тоже запела, чувствуя, как внутри всё вибрирует от этого мощного ритма. В тесном гараже, среди старых запчастей и запаха мазута, эта песня Цоя звучала как гимн их свободы. Свободы от бандитов, от школы и от страха перед будущим. Пеpемен тpебyют наши сеpдца Пеpемен тpебyют наши глаза В нашем смехе, и в наших слезах, и в пyльсации вен Пеpемен, мы ждём пеpемен Мы не можем похвастаться мyдpостью глаз И yмелыми жестами pyк Hам не нyжно всё это, чтобы дpyг дpyга понять Сигаpеты в pyках, чай на столе Так замыкается кpyг И вдpyг нам становится стpашно что-то менять Рома играл яростно, вкладывая в каждый удар по струнам всю накопившуюся злость и надежду. Он на секунду перевел взгляд на Женю, и в его глазах отразилось пламя огня. Пеpемен тpебyют наши сеpдца Пеpемен тpебyют наши глаза В нашем смехе, и в наших слезах, и в пyльсации вен Пеpемен, мы ждём пеpемен Пеpемен тpебyют наши сеpдца Пеpемен тpебyют наши глаза В нашем смехе, и в наших слезах, и в пyльсации вен Пеpемен, мы ждём пеpемен Когда последний аккорд затих, в гараже стало слышно только тяжелое дыхание ребят и гул ветра снаружи. — Ромыч, на! Ну ты выдал, на! Чисто Цой, тока живой! За такое надо повторить, на! Он засуетился, вытирая засаленным полотенцем края железных кружек. Рома, тяжело дыша и всё еще сжимая гриф гитары, кивнул. Его скулы ходили ходуном от адреналина. — Давай, Бяш. За тех, кто не сдулся, — бросил он, прислоняя гитару к верстаку. Бяша с торжественным видом разлил остатки «палёнки». В этот раз он не жадничал, плеснув даже Антону чуть больше обычного. Прозрачная жидкость маслянисто поблескивала в тусклом свете лампочки. — Так, девчонки, вам чисто для запаха, на, — пробормотал он, добавляя Жене и Полине по паре капель, чтобы просто поддержать компанию. Рома взял свою кружку, придвинулся к Жене почти вплотную и посмотрел на ребят. В гараже было накурено, пахло жареным мясом, хвоей от принесенной Антоном ветки и тем самым специфическим духом свободы. Они выпили залпом. Пятифанов даже не поморщился, лишь резко выдохнул и тут же подхватил с тарелки кусок огурца. Антон зажмурился, смешно вытягивая шею, а Полина аккуратно пригубила, тут же спрятав нос в воротник свитера. Женя почувствовала, как по пищеводу разливается обжигающий огонь, заставляя кровь быстрее бежать по жилам. — Ух, забористая, на! — Бяша занюхал кулаком и довольно осклабился. — Сразу жить хочется, на! Жар стал почти осязаемым, щёки у всех раскраснелись. Градус и песня сделали своё дело: напряжение последних учебных дней окончательно спало. — А прикиньте, на, — Бяша вошел в раж. — Иду я летом, значит, пахну спиртягой с ежевикой, как куст в июле. Навстречу Михалыч и трудовик,на. Глядят на меня, носом водят: «Будаев, ты чё, витами...бляя...витанизировался без разрешения коллектива?» А я ему: «Никак нет, Михалыч, это у меня одеколон такой — "Дыхание Бяши", эксклюзив, на!» — «Дыхание Бяши»? — Рома захохотал — Ты смотри, Михалыч за такой парфюм тебя в раздевалке запрет, пока всё не вынюхает! — Да он уже вынюхал, на! — Бяша состроил скорбную мину. — Видели бы вы его лицо, когда он потом бутылку забирал. У него аж усы зашевелились, как у таракана. Он же её не в унитаз вылил, на, а спрятал, к журналам. Антон от смеха чуть гитару не выронил, а Бяша, довольный эффектом, подмигнул Жене: — Воронцова, ты Ромыча-то сильно не гоняй, на. А то он сегодня на литре сидел, как на диете — всё на тебя косился, аж шею заклинило. Я думал, он сейчас в тетрадке вместо этого...Гоголя твой портрет в шубе нарисует, на! Рома, перестав смеяться замахнулся на друга пустой варежкой: — Слышь, юморист... Я те сейчас нарисую! Пошли, Женёк, на воздух, а то у этого соловья сейчас клапан сорвёт от остроумия. Они под общий гогот выскользнули за дверь. На улице их накрыла резкая, хрустальная тишина. Мороз сразу «прикусил» щеки, выбивая из головы хмель и запах жареного лука. Рома глубоко вздохнул, глядя на дым из трубы. — Ну и придурок — он улыбнулся, глядя на Женю. — Зато честный. Ну он загнул, конечно... Но про шею не соврал. Рома прислонился плечом к холодным воротам гаража и полез во внутренний карман олимпийки. Извлёк мятую синюю пачку «Космоса» — шик по меркам посёлка. Щелкнула дешёвая пластиковая зажигалка, выхватив из темноты его сосредоточенное лицо и резкие тени под скулами. Женя смотрела на огонёк, на тонкую струйку дыма, которая тут же растворялась в морозном воздухе, и вдруг сама от себя не ожидая, тихо произнесла: — Дай мне одну. Пятифан замер с зажигалкой в руке. Он медленно повернул голову, окинув её недоверчивым взглядом: — Тебе? Слышь, Воронцова, ты ж «правильная». Тебе это зачем? То настойку, то водку пьёшь, теперь еще и сиги? Женя внутри сжалась. Она ведь ни разу в жизни не держала сигарету в руках, даже не пробовала тайком за школой, как Катька. В городе это казалось чем-то грязным, а здесь, рядом с Ромой, в этом снежном безмолвии, вдруг захотелось разделить с ним этот горький дым. — Ни разу не курила, — призналась она вслух, глядя прямо ему в глаза. — Научишь? Рома усмехнулся, убирая пачку обратно. — Не дури. Гадость это. Тебе не надо, Женёк. — Ром, я серьёзно. Научи. Пятифан вздохнул, видя её упрямый взгляд. Он помедлил, а потом всё же достал сигарету и протянул ей. — Ладно. Только потом не жалуйся, если закашляешься на весь кооператив. Он подошёл вплотную, загораживая её от колючего ветра своим телом. Женя взяла сигарету — она казалась странно лёгкой и пахла сухим табаком. Рома зажёг пламя и поднёс к её лицу, прикрывая огонёк ладонями. — Тяни в себя, но неглубоко сначала. Просто в рот набери, как воду, — его голос звучал непривычно мягко, почти надтреснуто. Женя сделала затяжку. Горло тут же обожгло сухим, едким жаром. Она инстинктивно дернулась, но Рома положил свободную руку ей на плечо, удерживая. — Не выплевывай сразу. Теперь вдохни воздух... вот так. Когда дым попал в лёгкие, Женя всё-таки согнулась в кашле. Рома тут же забрал сигарету, легонько похлопав её по спине. — Говорил же — дрянь, — он улыбнулся, но в этой улыбке не было издевки, только странная, почти взрослая нежность. — Но для первого раза... сойдёт. Он сам затянулся той же сигаретой, глядя на звёзды, а Женя стояла рядом, чувствуя, как кружится голова — то ли от табака, то ли от того, что Рома до сих пор не убрал руку с её плеча. Резкий прилив никотина на морозном воздухе сработал как удар под дых — ноги стали ватными, а заснеженные крыши гаражей качнулись перед глазами. Женя невольно пошатнулась и, ища опору, прислонилась плечом к груди Ромы. — Оп-па, приехали... — негромко усмехнулся Пятифан, тут же подхватывая её свободной рукой. — Я ж говорил, Воронцова. Развезло тебя. Он почувствовал, как она мелко дрожит — то ли от холода, то ли от непривычного состояния. Рома, не выпуская сигарету изо рта, быстро скинул свою тяжелую черную кожанку и накинул ей на плечи. Куртка была огромной, пахла бензином, кожей и самим Ромой. Она сразу окутала Женю почти домашним, тяжелым теплом. — Ром... дай еще раз, — прошептала она, поднимая на него глаза. Головокружение потихоньку проходило и это странное чувство «невесомости» ей почему-то понравилось. Пятифан нахмурился, хотел было отказать, но, встретив её упрямый взгляд, только вздохнул. — Ладно. Но только по чуть-чуть. Он поднес сигарету к её губам, придерживая Женю за талию, чтобы она не осела в сугроб. Женя затянулась — на этот раз осторожнее, медленнее. Горький дым «Космоса» уже не казался таким враждебным. Она выдохнула облачко пара, которое тут же смешалось с дыханием Ромы. Он забрал окурок, делая глубокую затяжку. Так они и стояли у крашеной железной двери: одна сигарета на двоих, одна куртка на плечах Жени и бесконечное небо декабря над головой. Рома курил, глядя куда-то в темноту просеки, и Женя чувствовала, как под кожаной курткой его рука крепче прижимает её к себе. Рома медленно развернул Женю к себе, не снимая своей тяжелой кожанки с её плеч. В полумраке между гаражами его глаза поблескивали азартом и какой-то несвойственной ему серьезностью. Он аккуратно заправил выбившуюся белую прядь её длиннющих волос за ухо, задержав пальцы на её щеке — кожа была прохладной, но Женя чувствовала, как внутри всё полыхает. — Совсем замерзла... — прошептал он, обдав её запахом табака и морозного воздуха. Он не стал ждать ответа. Рома наклонился и накрыл её губы своими — поцелуй был собственническим, уверенным, со вкусом того самого горького «Космоса» и предновогоднего чуда. Женя инстинктивно ухватилась пальцами за его олимпийку, чувствуя, как под ней бешено колотится сердце Пятифана. Весь мир с его бандитами, школьными разборками и серыми буднями просто перестал существовать. Когда Рома нехотя отстранился, он не убрал рук, продолжая удерживать её в кольце своих объятий. Он смотрел на неё сверху вниз, тяжело дыша, и в его взгляде больше не было места для шуток Бяши. — Слышь, Воронцова, — голос его стал еще более хриплым. — Короче... я по этим делам сопли разводить не умею, сама знаешь. Но скрывать западло. Он замолчал на секунду, подбирая слова, которые для пацана его круга значили больше, чем любые клятвы. — Я хочу с тобой, ну, мутить. По-серьезному, типо. Чтобы все знали: ты — моя девчонка. Поняла? Чтобы ни одна крыса в поселке даже косо в твою сторону глянуть не посмела. Женя смотрела на него, чувствуя, как кружится голова — теперь уже точно не от сигарет. В этом грубоватом «мутить» было столько скрытой нежности и готовности защищать её до последнего вздоха, что любые другие слова были бы лишними. — Поняла, Ром, — тихо ответила она, чуть сильнее прижимаясь к его груди. — Вот и ладно, — Рома довольно усмехнулся, прижимая её к себе так крепко, что у Жени перехватило дыхание. — Пошли внутрь, а то Бяша там, походу, уже все мясо в одиночку заточил. *** В гараже, когда за Ромой и Женей захлопнулась дверь, воцарилась странная, тягучая тишина. Бяша, доев последний кусок мяса и шумно икнув, вдруг засуетился. — Слышь, на... Я это... Пойду «природу одарю», на, — он неловко подмигнул Антону, хотя тот его взгляда не поймал. — придавило, на! Бяша вывалился в морозную ночь, негромко скрипя снегом, и Антон остался с Полиной наедине. Он сидел на краю ящика, машинально перебирая струны гитары — те самые аккорды «Перемен», которые только что яростно выбивал Рома. В голове у Антона всё было спутано: он думал о Кате Смирновой. О том, как она смотрела на него сегодня на уроках, о её ядовитых, но таких притягательных смешках. Ему казалось, что Катя — это тайна, которую хочется разгадать, даже если поранишься. Но Полина, сидевшая рядом, явно не собиралась давать ему уйти в свои мысли. От неё пахло ягодными духами, которые совсем не вязались с запахом бензина в гараже. Она придвинулась ближе — так близко, что Антон почувствовал тепло её плеча сквозь свитер. — Тош, — негромко позвала она, и в её голосе прорезались капризные, липкие нотки. — А ты чего замолчал? Гитара расстроилась? Она протянула руку и накрыла его пальцы на грифе своими — тонкими, ухоженными, с маникюром. Антон вздрогнул. — Да нет... просто задумался, — он попытался мягко отстраниться, но Полина решительно подалась вперёд. Она заглянула ему прямо в глаза, и в её взгляде не было той невинности, которую она обычно демонстрировала учителям. Полина знала себе цену и видела, что Антон ускользает. — О Смирновой думаешь? — она прищурилась, и её голос стал чуть резче. — Зря. Она же змея, Тош. Только и ждёт, чтобы тебя перед всеми выставить дураком. А я... я же здесь. Рядом. Полина положила голову ему на плечо, обдав запахом лака для волос. Антон замер, не зная, куда деть руки. Ему было неловко и даже немного страшно от её напора. Он всегда видел в Полине хрупкую принцессу, которую нужно защищать, а сейчас она сама шла в атаку, буквально прижимая его к углу верстака. — Полин, ну... Рома с Женей сейчас вернутся, — пробормотал он, чувствуя, как краснеют уши. — Пускай возвращаются, — шепнула она, почти касаясь губами его щеки. — Нам-то что? Тихий перебор гитарных струн и мерное гудение пламени в буржуйке сделали своё дело. Разгорячённая танцами, смехом и парой глотков палёной водки, Полина разом обмякла. Её решительный напор сменился сонной беззащитностью. Она ещё что-то пробормотала про «эту вредную Смирнову», но голос её затих, и голова с длинными черными волосами опустилась на плечо Антона. Антон замер, боясь пошевелиться. Гитара неудобно упиралась в колено, но он не решался её переложить. Дыхание Полины стало ровным и глубоким, щека прижалась к его старой кофте, и парень почувствовал, как по телу разливается странное оцепенение. Он всё ещё видел перед глазами лисью ухмылку Кати, её острые словечки, которые жалили больнее кастета, но тепло спящей Полины здесь и сейчас было слишком реальным. Она казалась такой маленькой и хрупкой в этом суровом гараже среди запчастей и мазута. Антон осторожно, одними кончиками пальцев, коснулся её рукава, словно проверяя, не приснилось ли ему это. В этот момент дверь с грохотом распахнулась, впуская в гараж облако пара и морозного воздуха. Ввалился Бяша, активно застёгивая ширинку на ходу и пританцовывая от холода. — Ух, на! Приморозило, как в Антарктиде, на! — гаркнул он на весь гараж. — А чего это вы тут... О-о-о! Бяша замер, вытаращив глаза на спящую Полину и пунцового Антона. Следом в гараж вошли Рома и Женя. Рома, всё ещё в одной олимпийке, но с горящими глазами, сразу оценил мизансцену и по-доброму усмехнулся. Женя, кутаясь в его огромную кожанку, мягко улыбнулась друзьям. — Тише ты, дубина, — шикнул Рома на Бяшу, присаживаясь к печке. — Видишь, люди отдыхают.