тише воды

Полина Морозова прошла мимо, едва задев Рому плечом. Она даже не взглянула на него, и этот жест — случайный или намеренный — кольнул его сильнее, чем он готов был признать. Шестой класс давно прошел, он вырос, стал совершенно другим человеком, но в этом душном, мигающем полумраке на секунду снова почувствовал себя тем отвергнутым мальчишкой. Бяша заметив заминку друга, подскочил к нему, сверкая щербатой улыбкой в свете стробоскопа. — Слышь, ромыч, забей! Смотри, как Женёк нарядилась, на. Не проеби шанс. Рома нахмурился еще пуще прежнего, но промолчал, продолжая наблюдать за бывшей любовью. Полина подошла к Жене и робко коснулась её локтя. В этом жесте не было вызова — только неловкое желание быть рядом в этой шумной, пугающей темноте. Воронцова широко улыбнулась и что-то сказала ей. Затем, они начали танцевать. Осторожно, почти синхронно покачиваясь из стороны в сторону. Полина робко улыбнулась Жене, и та ответила ей таким же коротким кивком. Рома, прислонившись к колонне, почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Эта их общая беззащитность перед залом и светом зеркального шара сделала их «настоящими». Он видел, как Полина иногда поглядывает на него из-под ресниц, тут же отворачиваясь к подруге, и как Женя, обычно такая ершистая, сейчас выглядит совсем девчонкой. Бяша перестал прыгать и просто стоял рядом, завороженно наблюдая за происходящем в зале. Полина и Женя, всё еще немного раскрасневшиеся и смущённые после своего танца, не сговариваясь, направились к парням. Они шли плечом к плечу, словно ища друг в друге поддержку. Полина теребила край кофты, а Женя старательно отводила взгляд от Ромы. В этот момент из тени, словно из ниоткуда, выплыла Катя. На её лице играла вечная ядовитая ухмылка. " Значит она все это время была рядом с Ромой" - подумала Женя и закусила нижнюю губу. — Ну что вы, звёзды дискотеки? Выглядите так, будто вас только что пытали этим вальсом. Особенно ты, Полина, - Помолчала бы ты, Катя. Сама нарядилась, как на... - девушка осеклась и замолчала. Разрядить обстановку решил Бяша. Он заговорщицки огляделся по сторонам, выудил из-за пазухи какую-то фляжку и подмигнул компании. — Да ладно вам, на! Музон — тухляк полный, уши вянут. У мя там, в кустах, «эликсирчик» припрятан — батькина домашняя настойка на ягодах. Сносит на раз, но идет как компот, отвечаю, на! Пошли, пока дежурные не срисовали. Женя замерла. Она никогда раньше не пила алкоголь — правильное воспитание и внутренний стопор всегда держали её в стороне от таких «развлечений». Но сегодня, глядя на скучающего Антона, нахохлившегося Рому и язвительную Катю, ей вдруг нестерпимо захотелось вырваться из образа. Она взглянула на Бяшу, потом на Полину и, решительно тряхнув головой, негромко произнесла: — Ладно, газ. Показывай, где твой клад, Бяша. Рома удивленно вскинул брови — такой решительности от Жени он не ожидал. Компания двинулась к запасному выходу в конце коридора. Бяша шёл впереди, крадучись, как заправский партизан. — Тихо, на — прошептал он, приложив палец к губам. — Там Михалыч у главного входа курит, если срисует — нам всем жопа! Они проскользнули мимо раздевалок, где пахло старыми кедами и хлоркой. Узкая железная дверь поддалась с противным скрипом. Первой на улицу выскочила Катя, за ней — Полина, которая испуганно оглядывалась, боясь, что кто-то из учителей окликнет их по именам. Когда очередь дошла до Жени, она на секунду замешкалась на пороге. Прохладный ночной воздух ударил в лицо после душного зала, и на мгновение ей захотелось повернуть назад. Но Рома, шедший следом, слегка подтолкнул её в плечо: — Не боись, я подстрахую. Они пробрались через дыру в заборе и осели за старой теплицей, скрытые густыми зарослями сирени. Здесь музыка из спортзала слышалась глухо, словно через слой ваты. Бяша с торжественным видом извлек из тайника под старой доской пузатую бутыль, заткнутую газетной пробкой. — Вот она, родимая, на! На смородине, неделю в погребе томилась. Он первым сделал глоток, забавно крякнул и протянул бутылку Жене. Девушка почувствовала, как по рукам пробежала дрожь. Все посмотрели на неё. Катя — с нескрываемым скепсисом, Полина — с сочувствием, а Рома — с любопытством. Женя взяла бутылку. Горлышко пахло терпкими ягодами и чем-то обжигающе резким. Она зажмурилась и сделала первый глоток... Жидкость оказалась обманчиво прохладной, но стоило Жене сделать глоток, как во рту буквально вспыхнул пожар. Она ожидала вкуса домашнего варенья, но вместо этого почувствовала резкий, спиртовой удар, от которого перехватило дыхание. Воронцова судорожно выдохнула, её глаза мгновенно округлились и заслезились. Она закашлялась, прикрывая рот ладонью, а лицо в тусклом свете уличного фонаря стало густо-пунцовым. — Кха!.. Бяша... ты что туда... блять добавил? — прохрипела она, пытаясь сглотнуть ком, вставший в горле. Бяша довольно заржал, хлопая себя по коленям: - Во-о-от, на! Пошла жара! Это витамины, Женёк, чистый натурпродукт. -Женя, ты как? Зачем ты столько сразу. - Полина испуганно подскочила к ней, забирая бутылку. Катя лишь фыркнула, наблюдая за этой сценой: - Ну всё, приехали. Сейчас воронцова в обморок брякнется. Рома, лови свою принцессу, а то затылок расшибёт. Но через пару секунд жжение в горле сменилось приятным, обволакивающим теплом, которое начало медленно растекаться от груди к кончикам пальцев. Страх перед школой, перед строгим взглядом учителей и даже перед ехидством Кати вдруг стал казаться чем-то далёким и совершенно неважным. Женька выпрямилась, утирая слезы, и неожиданно для всех — и прежде всего для самой себя - громко хмыкнула. — Ничего... нормально, — её голос всё еще немного дрожал, но взгляд стал более расслабленным и шальным. — Даже... даже вкусно. Только смородины там явно меньше, чем спирта. Рома внимательно наблюдал за ней. Он заметил, как у Жени расслабились плечи и как она впервые за вечер посмотрела на него не испуганно, а с чем-то новым. Полина долго смотрела на горлышко бутылки, и в этом взгляде была вся её внутренняя борьба. Для неё, примерной ученицы и гордости школы, этот жест был сродни преступлению. Она перевела взгляд на Женю — та выглядела такой живой, такой настоящей с этим непривычным румянцем на щеках, — и это придало ей странной, отчаянной смелости. Морозова наконец прикоснулась губами к стеклу. Сделав глоток, она зажмурилась, и по её лицу пробежала судорога — настойка оказалась куда крепче, чем она могла себе представить. — Ох... — выдохнула она, прикрывая рот ладонью. — Будто расплавленное солнце проглотила. Она не отдала бутылку сразу, а оставила её у себя, согревая ладонями. Воздух между ними стал каким-то плотным, тягучим, как та самая смородина в составе напитка. Ребята повеселели, и решили вспомнить прошлое. Разговор за разговором, фраза за фразой, так они и дошли до шестого класса. Женя тогда уже уехала, поэтому просто молча попивала из бутылки. — Ты ведь до сих пор злишься на меня, Ром? — Полина подняла на него глаза. В этом свете они казались почти чёрными. — За тот случай в коридоре, когда я... когда твои стихи оказались на доске объявлений. Рома напрягся так, что костяшки пальцев, сжатых в кулаки, побелели. Он не любил возвращаться в то время, когда его искренность была выставлена на посмешище. — Полин, хорош. Столько лет прошло — сказал парень. Но Полина его не слышала. — Я тогда испугалась, — продолжала она, делая еще один, уже более уверенный глоток. — Девчонки из класса начали смеяться, мол, «смотри, по тебе Пятифан сохнет». Я боялась, что если не посмеюсь вместе с ними, то стану такой же мишенью, как ты. Я была трусихой, Ром. Самой настоящей. Женя слушала её, привалившись к стене. Она чувствовала, как настойка медленно расслабляет её собственные зажимы. Ей вдруг стало до боли жалко их обоих: и Рому, который спрятал свою ранимость за маской крутого парня, и Полину, которая годами несла на себе груз этой дурацкой школьной вины. Она отпила еще немного, чувствуя, как внутри всё окончательно успокоилось. Между ними воцарилась тишина — не та неловкая, что была в зале под стробоскопом, а какая-то общая, понимающая. Они просто стояли, по очереди передавая бутылку, и каждый в этот момент думал о чём-то своём. Катя, вопреки своему обычному образу «наблюдателя», прикладывалась к бутылке чаще и увереннее всех. Она не морщилась и не раздумывала, как Полина — она пила так, будто пыталась залить этой смородиновой жгучестью всё своё ехидство. К тому моменту, когда Полина закончила свой монолог, Катя уже заметно пошатывалась, а её глаза блестели опасным, лихорадочным огнём. Она сделала очередной огромный глоток, и в этот момент прямо по её лицу, выхватив из темноты каждую деталь её вызывающей усмешки, ударил ослепительно белый луч фонаря. — Так-так-так! Знакомые всё лица! — Громовой бас физрука Михалыча разрезал ночную тишину, заставив всех вздрогнуть. — Пятифан! Смирнова! Морозова! Будаев! Вы что здесь устроили, ироды? Михалыч шагнул из-за угла, массивный и неумолимый, как скала. Свет его фонаря метался по компании, выхватывая то испуганное лицо Полины, то расслабленную, едва соображающую Женю. Бяша мгновенно среагировал: — Михалыч, на, да мы просто воздухом дышим! Душно в зале, прикиньте? Катя, вместо того чтобы спрятать бутылку, вдруг вызывающе подняла её вверх, как трофей: — О-о, вы вовремя! Будете... за здоровье школы? Полина охнула, закрыв рот руками. Рома понял: это конец. Если сейчас их поймают с поличным, Полину выпрут из ансамбля, а его — прямиком на учет в детскую комнату милиции. — Тихо! — Рома резко шагнул вперёд, заслоняя собой девчонок. — это моё. Девчонки просто мимо проходили, я их попросил за компанию. Физрук медленно опустил фонарь, но его голос стал ещё тяжелее: — Ты мне зубы не заговаривай, Пятифан. От Морозовой за версту разит, а Смирнова вообще на ногах едва стоит. А ну, марш к директору! Все! Женя почувствовала, как по телу прошла странная волна — смесь смородинового тепла и ледяного адреналина. В голове всё ещё немного плыло, но страх за друзей, особенно за Полину, которая стояла ни жива ни мертва, мгновенно протрезвил её разум. Женя сделала шаг вперёд, прямо под свет фонаря, и прижала ладонь к щеке, имитируя гримасу боли. — Геннадий Михайлович! — её голос дрогнул так натурально, что Рома даже замер от неожиданности. — Слава богу, это вы! Мы как раз собирались за вами бежать... Михалыч, уже приготовившийся к привычной перепалке с Пятифаном, опешил. — Что такое? Какое «за мной»? - Полинке плохо! — Женя подхватила под локоть застывшую Морозову и слегка встряхнула её, давая знак подыграть. — Она в зале сознание чуть не потеряла от духоты, мы её на воздух вывели, а тут... Катя ей какое-то лекарство дала, ну, травяное, бабушкино... А оно, кажется, просроченное! Смотрите, как её развезло, она даже говорить не может! - Полина, моментально сообразив, издала тихий, жалобный стон и уронила голову на плечо ЖЖене — Лекарство, говорите? — физрук подозрительно прищурился, переводя фонарь на Катю, которая всё ещё сжимала бутылку. — А ну, дай сюда это «средство». Катя, сообразив, что Женя идёт ва-банк, картинно шмыгнула носом и протянула бутыль: — Да вот... бабуля говорила, от нервов помогает. Полина так переживала перед выступлением... Мы же не знали, что оно такое... вонючее. Михалыч взял бутылку, принюхался и крякнул. Запах домашнего первача было трудно выдать за микстуру, но Женя не дала ему опомниться: — Геннадий Михайлович, если её сейчас в таком виде увидят — это же позор на всю школу! Первая скрипка, отличница... Пожалуйста, разрешите нам её через чёрный ход домой увести? Мы её проводим, чаем отпоим. Вы же знаете, она не такая... Она просто переутомилась! Физрук замялся. Полина в его глазах всегда была «золотым фондом» школы, и скандал с ней действительно мог ударить по репутации заведения. Он посмотрел на серьезную, почти умоляющую Женю, потом на Рому, который стоял с самым честным лицом в мире. — Ладно, — буркнул Михалыч, пряча бутылку в карман своей олимпийки. — Чтобы через пять минут духу вашего здесь не было. Вы с Пятифановым — за Морозову отвечаете головой. Увижу завтра в школе — устрою такую «дискотеку» на матах, что чертям тошно станет. Бегом отсюда! Они не заставили себя ждать. Как только свет фонаря скрылся за углом, Бяша едва сдержал победный крик: — Женёк, на! Ты просто актриса больших и малых этих...театров! Я чуть сам не поверил, прикинь,на! Зайдя обратно через чёрный ход, компания окунулась в душную волну звука. После вечернего воздуха и адреналина в зале всё казалось сюрреалистичным. Бяша тут же растворился в толпе, делая вид, что никуда и не уходил, а Катя, хитро подмигнув, прислонилась к подоконнику, наблюдая за остальными. Внезапно динамики хрипнули, и на смену быстрому биту пришла медленная, тягучая мелодия. Свет приглушили до минимума, оставив только сонные блики зеркального шара. Пары начали нехотя стягиваться в центр. Рома стоял у той же колонны, чувствуя, как внутри всё ещё бродит смесь настойки и волнения. Он переглянулся с Бяшей. Тот, заметив замешательство друга, активно закивал, нат, и сделал подталкивающее движение ладонями: «Давай, мол, чего стоишь, на!» Рома глубоко вздохнул, поправил куртку и медленно подошёл к Жене. Она стояла рядом с Полиной, всё ещё немного раскрасневшаяся, и вертела в руках пустой стаканчик. — Женёк... — голос Ромы прозвучал глуше, чем он планировал. — Слышишь? Медляк. Он замялся, не зная, куда деть руки, и на секунду в его глазах мелькнула та самая нерешительность, о которой минуту назад рассказывала Полина. Он протянул ладонь, раскрытую и чуть подрагивающую. Женя посмотрела на его руку, потом на него самого. В её взгляде не было насмешки — только мягкое, тёплое принятие. Она осторожно вложила свои пальцы в его ладонь. Когда они вышли в круг, Рома неловко положил руки ей на талию, а Женя коснулась его плеч. Полина, стоявшая неподалёку, проводила их взглядом и едва заметно улыбнулась. В этом полумраке, под прицелом сотен зеркальных осколков, Рома и Женя медленно кружились, забыв про физрука, настойку и старые чужие обиды шестого класса. *** Катя стояла у подоконника, и её колючая ухмылка медленно сползала с лица, обнажая что-то беззащитное и злое одновременно. Она видела, как Рома — тот самый Рома, который всегда казался ей понятным и предсказуемым — теперь осторожно прижимает к себе эту Воронцову. В свете зеркального шара их силуэты сливались в одно целое, и это зрелище жгло Катю изнутри сильнее, чем батина настойка. В горле встал горький ком. Она привыкла быть в центре внимания, привыкла язвить и контролировать ситуацию, но сейчас чувствовала себя абсолютно лишней. К глазам предательски подступили слёзы — горячие и злые. Катя резко отвернулась к окну, делая вид, что разглядывает темноту школьного двора, лишь бы никто не заметил этой минутной слабости. — Эй, Кать... — раздался тихий, почти робкий голос за спиной. Она быстро смахнула влагу с ресниц и обернулась, напуская на себя привычный вид. Перед ней стоял Антон. Он нервно поправлял дужку очков и переминался с ноги на ногу, выглядя так, будто собирается прыгнуть с обрыва. — Чего тебе, Петров? — бросила она, но голос предательски дрогнул. — Ну, песня красивая, — Антон замялся, глядя куда-то в район её плеча. — Пойдём? Ну... потанцуем. Катя замерла. Она ожидала насмешки от Бяши или игнора от Ромы, но никак не этого жеста от тихого Антона. В его взгляде не было жалости, только странная, спокойная поддержка. Она на секунду прикусила губу, глядя на его протянутую руку. Гордость шептала «уйди», но обида и одиночество требовали хоть какого-то тепла. — Ладно,— Катя шмыгнула носом и натянуто улыбнулась. — Но если наступишь мне на ногу — пришибу. Когда они вышли в круг, Антон бережно, почти невесомо коснулся её талии. Катя положила руки ему на плечи, и на мгновение ей показалось, что мир перестал рушиться. Она всё ещё видела Рому и Женю краем глаза, но теперь рядом был кто-то, кто заметил её слёзы и не дал им упасть. *** Музыка смолкла так же внезапно, как и началась. Последние аккорды растворились в гуле голосов и шарканье подошв, но Рома и Женя продолжали стоять в центре зала, словно приклеенные друг к другу. Руки Ромы всё еще лежали на талии Жени, а её ладони — на его плечах. Вспыхнул основной свет, резанув по глазам своей желтизной, и магия полумрака мгновенно испарилась. Рома резко отдернул руки, будто обжёгся, и засунул их в карманы куртки. — Ну... это... — пробормотал он, глядя куда-то в сторону. — Нормально потанцевали. Женя поправила растрепавшуюся прядь, чувствуя, как лицо снова заливает краска — на этот раз не от настойки, а от странного электричества, которое всё еще покалывало кончики пальцев. - Да, — тихо ответила она, кусая губы. — Ритм... хороший был. Они стояли друг напротив друга, разделенные всего парой шагов, но эта дистанция казалась непреодолимой пропастью. Никто не знал, нужно ли что-то сказать, пожать руку или просто развернуться и уйти. Неловкость была почти осязаемой, как густой туман. Дискотека закончилась. Толпа школьников вывалилась на крыльцо, жадно вдыхая морозный вечерний воздух. Бяша, всё еще напевая что-то под нос, побрёл в сторону своего переулка, помахав всем рукой. Антон, заметив, что Катя снова надела свою маску безразличия, лишь коротко кивнул ей и зашагал к лесу. У ворот остались только двое. Фонарь над входом в школу качался, отбрасывая длинные, мечущиеся тени. — Слушай, Воронцова, — Рома откашлялся, стараясь придать голосу привычную уверенность, но вышло как-то непривычно мягко. — Темно уже. Мало ли кто там в кустах шарится... Михалыч вон, может, еще не успокоился. Давай я тебя... ну, провожу? Женя остановилась и посмотрела на него. В его позе — плечи развернуты, взгляд прямой, но чуть напряженный. — Проводи, Пятифан, — улыбнулась она, и в этой улыбке уже не было того смущения, что в зале. — Только если обещаешь не рассказывать Бяше, что ты на самом деле умеешь танцевать медляки. Рома усмехнулся, расслабляясь: — Могила. Идем? Они двинулись по спящей улице, хрустя первым тонким ледком на лужах. Полина и Катя уже скрылись в темноте своих дворов, а Рома и Женя шли рядом, иногда случайно соприкасаясь плечами, и эта дорога домой казалась им обоим гораздо важнее всей прошедшей дискотеки. Фонари горели через один, и в этой полутьме Ромка чувствовал себя непривычно: нож в кармане и кастет в другом были на месте, но защищать сейчас хотелось не территорию, а вот эту девчонку, которая так спокойно идет рядом. — Слушай, Воронцова, — нарушил тишину Рома, засунув руки глубоко в карманы куртки. — А ты... долго еще собираешься на эти дополнительные по лит-ре ходить? Темно же возвращаться. — А что, Пятифан? Волнуешься, что я стану слишком умной и буду поправлять твоё «чё» на «что»? — подколола она его, искоса поглядывая на его профиль. — Да сдалось мне твое «что», — он фыркнул, но тут же добавил тише: — Просто... Бяша вечно в клубе торчит, мне одному в ту сторону ходить не с руки. Могу заглядывать за тобой. Чисто по пути, не думай там ничего. Женя тихо рассмеялась, и этот звук в морозном воздухе показался Роме чище любого звонка. — «Чисто по пути», значит? Хорошо, Ром. Я запомню. Они остановились у новенького забора дома Жени. В окнах горел тусклый свет — папа явно еще не спал. Наступил тот самый неловкий момент, когда нужно либо уходить, либо что-то делать. Ромка, уже собиравшийся уходить после дежурного «спокойной ночи», вдруг почувствовал, как Женя не отстранилась, а наоборот — сделала шаг навстречу. — Ром, — тихо позвала она. Парень обернулся, обнажив растерянность. В полумраке глаза Жени блестели, а пар от её дыхания смешивался с морозным воздухом. Она не стала ждать его следующего шага. Женя просто сократила те несколько сантиметров, что их разделяли, и мягко коснулась его губ своими. Для Ромки время будто замерло. Хруст снега под ногами соседей, далекий лай собак, даже холод — всё исчезло. Осталось только тепло её губ, пахнущих чем-то сладким, и бешено колотящееся сердце, которое, казалось, сейчас проломит ребра. Он сначала застыл, боясь даже вздохнуть, чтобы не спугнуть момент, но уже через секунду его ладони, привыкшие к рукоятке ножа или сжатию в кулак, непривычно бережно легли на её талию, притягивая ближе. Поцелуй был неумелым, немного сбивающим дыхание, но в нём было столько искренности, сколько Пятифан не проявлял за всю свою жизнь. Когда они отстранились, Ромка выглядел так, будто его только что огрели по голове чем-то тяжелым, но очень приятным. — Ну... это... Ты иди. Замерзнешь. Женька улыбнулась — на этот раз совсем по-особенному — и, быстро шмыгнув за калитку, помахала ему рукой. Когда она скрылась за дверью, а Ромка всё ещё стоял у калитки, глядя на пустую дорожку с совершенно дебильной и счастливой улыбкой, над соседским забором вдруг показался силуэт. Это была баба Нюра Ефимцева — местная хранительница всех тайн посёлка, которая, казалось, никогда не спала. Ромка по привычке напрягся, ожидая порцию нравоучений или угроз сдать его участковому, но бабка лишь поплотнее закуталась в шаль и негромко, по-доброму так, охнула: — Ох, молодёжь... — Она покачала головой, и в свете фонаря было видно, как смягчились её морщины. — Всё бегаете, всё искры из глаз сыплете. Ромка замер, не зная, то ли огрызнуться, то ли промолчать. А Ефимцева продолжала, глядя куда-то поверх его головы, будто вспоминая что-то своё: — Ты, Пятифанов, девку-то не обижай. Вишь, как смотрит — как на икону. У нас в посёлке такая любовь — редкость, всё больше по пьяни да по дурости. А у вас...как первый снег. Иди уж, Ромочка, застудишься. Она ойкая ушла обратно в дом, оставив Рому в полной тишине.