Cor meum non cedit

Andante — умеренно медленно, спокойно, размеренно

«Роскошь — это не количество вещей,

а качество времени,

которое ты можешь себе позволить не торопиться».

Крошки хлеба

      Ричард проснулся от тишины.       Она была другой: утренней, хрупкой, будто замок ещё не решил, просыпаться ему или подождать ещё немного.       Забини дышал ровно, уткнувшись носом в подушку, и одеяло сползло с него на пол, открывая худую спину в мятой пижаме. Кровать Малфоя отгораживал полог, плотный, тёмно-зелёный, с вышитыми серебром змеями по краю, и невозможно было понять, спит он или просто лежит с открытыми глазами, глядя в балдахин и считая трещины на потолке.       Ричард сел. Камень под босыми ступнями был холодным, гладким, отполированным тысячами ног до зеркального блеска.       Он посмотрел на стопку одежды у кровати.       Мантия висела на спинке стула — чёрная, выглаженная, с серебристой нашивкой Слизерина, которая тускло мерцала в полумраке. Рубашка лежала рядом, белая, накрахмаленная, с длинными рукавами, которые вчера были ему велики, а сегодня, сели почти идеально.       Брюки, носки, тёплый свитер с высоким горлом, от которого всё ещё пахло лавандой и свежим льном. Туфли стояли на полу, носки вместе, пятками к стене, и кожа на них прогибалась от касания.       Поверх всего, аккуратно сложенный, лежал галстук.       Ричард взял его в руки. Тёмно-зелёный шёлк скользнул между пальцев, прохладный, тяжёлый, с серебристыми полосами, которые переливались при каждом движении. Он смотрел на узел, который вчера завязал Забини, и пытался вспомнить движение рук — широкий конец обернуть вокруг узкого, потом в петлю, потом вниз, потом затянуть.       Пальцы помнили. Разум — нет.       — Не мучай его.       Голос Забини был хриплым, сонным, придавленным подушкой и тремя часами беспокойного сна. Ричард обернулся. Блейз лежал на спине, глядя в потолок, и вид у него был такой, будто он не спал уже минут десять и просто ждал, когда кто-то подаст голос, чтобы не разговаривать с пустотой.       — Он не виноват, что ты не умеешь, — добавил Забини в балки над головой. — Положи обратно.       Ричард положил. Аккуратно, поверх мантии, расправив концы так, чтобы они лежали ровно.       — Наденешь в другой раз, — сказал Забини. Это был не вопрос.       — Когда?       Блейз лениво повернул голову, глянул на него одним глазом — не насмешливо, не раздражённо, просто устало, как смотрят на человека, который задаёт очевидные вопросы и сам мог бы догадаться до ответа, если бы хоть немного подумал.       — Когда перестанешь бояться, что он тебя задушит.       Это было не про галстук. Или про галстук тоже. Ричард не стал уточнять.       Он натянул рубашку, рукава оказались впору, не пришлось закатывать, манжеты закрывали ровно половину ладони. Брюки сели почти идеально, только в талии чуть свободно, и ремень пришлось затянуть на последнюю дырку. Носки были мягкими, тёплыми, шерстяными, они приятно облегали ступни, и Ричард на мгновение замер, чувствуя, как тепло впервые за два дня поднимается от пальцев к щиколоткам.       И снова снял.       Туфли он оставил стоять у кровати, и носки в них. Мантию не надевал, вместо неё снова укутался в куртку Хагрида.       Забини проводил его босые ступни взглядом — коротким, равнодушным, как провожают прохожего на улице. Ничего не сказал.

      Большой зал гудел ровно, привычно, как гудит улей, который никогда не спит, просто иногда становится тише: когда дождь барабанит по высоким окнам и пчёлы собираются в клубки, пережидая непогоду. Свечи под потолком дрожали, тянулись к серому небу, и звёзды уже погасли, уступив место тяжёлым осенним облакам, которые медленно плыли над головами студентов, равнодушные к их завтракам, разговорам и невыученным урокам.       Слизеринский стол тянулся вдоль левой стены длинной тёмной лентой, и скамьи вдоль него постепенно наполнялись народом. Кто-то спешно доедал яичницу, на ходу застёгивая сумки; кто-то, наоборот, только пришёл, шумно отодвигал скамью, здоровался, оглядывался в поисках свободного места; кто-то сидел в одиночестве, уткнувшись в тарелку, и делал вид, что не замечает ни шума, ни смеха, ни взглядов.       Тарелка наполнилась сама. Овсянка, тосты, яйца, стакан тыквенного сока, маленькая вазочка с джемом, серебряная ложечка. Он смотрел на еду, но не чувствовал голода. Или чувствовал, но то было другое — то ли пустота в животе, то ли пустота где-то глубже, под рёбрами, там, где у других людей бьётся сердце.       Пэнси сидела в дальнем конце стола, окружённая пятикурсницами, и что-то быстро писала на пергаменте — письмо, судя по аккуратному, выверенному почерку и тому, как она закусила губу, выводя каждую букву. Девочки переглядывались, перешёптывались, но не решались спросить, кому адресован этот длинный, исписанный с обеих сторон лист. Блейз сидел напротив неё, развернув учебник по зельеварению и хмуро водя пальцем по строчке. Он что-то искал — рецепт, формулу, примечание на полях — и не находил, и это начинало его раздражать.       Астория сидела на своём обычном месте, чуть поодаль, у самого прохода. Она не читала. Она смотрела в окно, на серое небо, на редкие капли дождя, начинающие стекать по стеклу, и пальцы её машинально крутили ложку — раз, другой, третий.       Драко не было.       Ричард отломил кусок тоста. Положил в рот. Жевал медленно, чувствуя, как хрустят поджаристые края, как масло тает на языке, как джем растекается по нёбу сладкой, липкой волной.       — Ты сегодня с нами на травологию? — спросил Блейз, не отрываясь от учебника. Ричард моргнул. Не сразу понял, что вопрос адресован ему.       — Да, — сказал он. — Наверное.       — Третья теплица, — Блейз перевернул страницу, и книга тихо вздохнула под его пальцами. — Не проспи.       Парень не спросил, знает ли Ричард, где это. Не предложил проводить. Не сказал «встретимся у входа». Просто сообщил факт, как сообщают погоду: холодно, облачно, возможны осадки в виде мандрагор.

***

      Когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы залить вестибюль густым, тягучим золотом, но недостаточно, чтобы прогнать холод, въевшийся в каменные стены за долгую осеннюю ночь, он вышел с завтрака. Студенты сновали туда-сюда, тащили сумки, стопки книг, забытые перья, чьи-то шарфы, потерянные накануне, чьи-то перчатки, которые никто не пришёл искать. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то на ходу застёгивал мантию, придерживая локтем учебник по трансфигурации, который всё норовил выскользнуть и шлёпнуться на пол.       Ричард шёл босиком по холодному камню.       Он не знал, где третья теплица. Знал только, что она где-то за замком, на заднем дворе.       Он завернул не туда.       Коридор сузился, факелы горели реже, и через минуту он упёрся в глухую стену. Нет, не стену — ленту. Красную, шуршащую, с крупными чёрными буквами: «ВЕДУТСЯ РЕСТАВРАЦИОННЫЕ РАБОТЫ. ПРОХОД ЗАПРЕЩЁН».       За лентой было темно. Не просто темно — пусто. Не отсутствие света, а отсутствие всего. Будто там не коридор, не каменная кладка, не пол, а дыра, провал, разрез в самой ткани замка, через который утекала магия, тихо, незаметно, капля за каплей.       — Тебе налево.       Ричард обернулся.       У окна, спиной к нему, стояла девочка со светлыми волосами. Она держала в руках журнал — потрёпанный, с загнутыми углами, с пятнами от чернил и, кажется, от чая, — и читала его вверх ногами, водя пальцем по строчкам снизу вверх, будто проверяла, не перевернулись ли слова сами собой.       — Потом направо, — продолжала она, не оборачиваясь. — Потом прямо, потом ещё раз налево. Или направо. Я всегда путаю.       Её голос был тихим, ровным, будто она говорила не с ним, а с собой, просто позволяя словам вылетать наружу, потому что держать их внутри было слишком тесно. Ричард смотрел на неё.       Она перевернула страницу. Журнал тихо вздохнул под её пальцами.       — Спасибо, — сказал он.       — Не за что, — ответила она и улыбнулась чему-то, чего он не видел — может быть, облаку за окном, может быть, отражению в стекле, может быть, просто так, потому что утро было хорошее, несмотря на холод и серое небо.       Он сделал шаг к выходу.       — У тебя очень старая аура, — сказала она ему в спину. — Она пахнет дождём, который был много лет назад.       Ричард замер.       Обернулся.       Она уже снова читала журнал вверх ногами, водила пальцем по строчкам снизу вверх, и утренний свет очерчивал её силуэт тонкой, почти невидимой каймой, делая волосы похожими на одуванчиковый пух, готовый разлететься от малейшего ветерка.       — Откуда ты знаешь? — спросил Ричард.       — Я много чего знаю, — ответила она. — Только не всегда помню, откуда.       Она не спросила, как его зовут. Не представилась. Просто стояла у окна, читала журнал вверх ногами и ждала, когда он уйдёт.       Ричард ушёл.

***

      Он нашёл третью теплицу по запаху.       Сырая земля, мох, и ещё один запах, тонкий, едва уловимый — запах роста, жизни, терпеливого ожидания, так воздух пахнет мокрой землёй, прелыми листьями и чем-то ещё, сладким, почти приторным — то ли переспевшие фрукты, то ли бурое зелье, которым Хагрид лечил Клыка от поздних блох при нём.       Стеклянные стены блестели на солнце, отражая облака и редких птиц, внутри мелькали силуэты — кто-то поливал, кто-то пересаживал, кто-то просто стоял и смотрел, как тянутся к свету молодые побеги.       Ричард вошёл.       Внутри было жарко и влажно, как в тропическом лесу. Пар поднимался от горшков, оседал на стекле, стекал вниз мутными каплями, оставляя на полу маленькие лужицы, в которых отражалось серое небо и чьи-то торопливые тени. Пахло зеленью, цветами и живым, древним, терпеливым, что росло здесь задолго до того, как этот замок стал замком, и будет расти ещё долго после того, как все они уйдут.       Профессор Спраут стояла в центре, раздавая инструменты и горшки. У неё были усталые, тёплые глаза и руки, испачканные землёй по локоть, и в каждом её движении была та особая уверенность, которая приходит только после десятилетий работы с тем, что никогда не торопится и не требует благодарности.       — Мистер Лонгботтом, будьте добры, помогите мистеру… — она запнулась, глядя на Ричарда с только лёгким, быстрым удивлением человека, который привык, что новые лица появляются только первого сентября.       — Ричард, — сказал он. — Просто Ричард.       — Помогите мистеру Ричарду с мандрагорой, — закончила Спраут и вернулась к своим горшкам, будто ничего необычного не произошло.       Невилл стоял у длинного стола, заставленного рядами пушистых зелёных кустиков. У него были надёжные руки — широкие ладони, коротко стриженные ногти, кожа в мелких царапинах и шрамах, похожих на старые, зажившие корни. Он протянул Ричарду горшок. — Держи. Только аккуратно, они не любят, когда их дёргают.       Ричард взял горшок. Земля под пальцами была тёплой, влажной, живой — она дышала, шевелилась, перетекала из одной формы в другую, будто сама решала, какой именно комок прилипнуть к ладони.       — Что с ними надо делать? — спросил он.       — Сначала привыкнуть, — сказал Лонгботтом. — Подержи немного. Пусть она тебя запомнит.       Ричард держал.       Мандрагора в горшке шевельнулась. Листья дрогнули, корни скрипнули, будто она потягивалась после долгого сна, и по земле побежали мелкие трещинки, расходящиеся кругами от центра горшка.       Невилл смотрел на его руки.       — Она не кричит, — сказал он тихо. Не вопросительно — утвердительно, будто проверял свою догадку. Не о нём.       О чём-то общем, о замке. Всеизвестном, но о чём не решались говорить вслух. И оно витало в воздухе, как несвежий мусор, оставленный у двери, с момента прибытия учеников на поезде две недели назад.       — Должна?       — Обычно да. Первокурсники всегда вздрагивают. А она молчит.       Оба смотрели на мандрагору. Та замерла, прижав листья к земле, прислушивалась к чему-то, чего они не слышали — к гулу магии под их ногами, к тишине там, где когда-то шумели потоки.       — Может быть, спит, — сказал он.       — Может быть, — сказал Невилл.       Они оба знали, что это неправда. Но никто не стал спорить.

***

      Теплица осталась за спиной, и воздух снаружи ударил в лицо холодом — резким, колючим, и тем особенным, почти неуловимым осенним озоном, который появляется только в сентябре, когда небо уже серое, а дождь ещё не решил, начинаться ему или подождать до вечера. Ричард глубоко вдохнул — лёгкие, которых у него не было, всё равно требовали этого движения, наполнялись пустотой и выпускали её обратно, и в этом ритме было что-то успокаивающее, почти медитативное.       Иногда он забывал об этом. О дыхании.       Трещина на стене тянулась от пола до самого потолка. Если присмотреться, за ней можно было увидеть комнату. Без ничего, просто помещение со стенами, почему-то, перевёрнутое. Парень не знал, откуда он это знал. Просто был уверен — она перевёрнута. А ещё в ней царило… отсутствие всего материального и нематериального, неправильное освещение, неправильные тени.       — Ты чего тут стоишь?       Ричард обернулся. Паркинсон стояла в трёх шагах, прислонившись плечом к стене и скрестив руки на груди. В пальцах она вертела несессер — потёртый по углам, с выцветшим серебряным вензелем, который поблёскивал в тусклом свете факелов. Она не смотрела на него. Смотрела на стену, на комнату за ней, и парень не мог прочитать её выражение.       — Ничего, — сказал Ричард. — Просто смотрел.       — На что?       Он помедлил.       — На трещину.       Паркинсон хмыкнула — коротко, без насмешки, просто отметила факт.       — Тут не на что смотреть. Там ничего нет.       — Да, — сказал Ричард. — Я заметил.       Ричард смотрел на Паркинсон. Паркинсон смотрела на пустоту.       — Ты… — начал он и запнулся. Слова собирались в горле, просились наружу, но никак не хотели складываться в предложение.       Она перевела взгляд на него. Один уголок её губ чуть приподнялся — не улыбка, скорее любопытство, смешанное с лёгким недоумением. — Я?       Ричард смотрел на свои пальцы. Костяшки побелели, кожа натянулась до прозрачности, и старые шрамы проступили белыми, неровными линиями. Как люди вообще разговаривают? Почему нужно было соблюдать сразу столько правил, которыми никто не обменивается?       — Ты хорошо вышиваешь, — сказал он. — Вчера. У тебя были ровные стежки.       Паркинсон моргнула. Один раз. Два. Ресницы дрогнули, брови поползли вверх.       — Ты сейчас серьёзно?       Ричард не ответил. Он не знал, был ли серьёзен. Он вообще перестал что-либо понимать.       — Я… ой, да пофиг, — сказала она наконец. — Спасибо? Наверное.       Это было самое странное «спасибо», которое парень когда-либо слышал. Оно прозвучало так, будто она примеряла его на себя, как чужую одежду, и не знала, идёт оно ей или нет, и не понимала, зачем вообще его надела.       — Это не комплимент, — быстро сказал Ричард. — Просто факт.       — Я поняла, — сказала Паркинсон.       Она смотрела на него ещё долго — целых пять секунд (!), что для неё было почти вечностью, за которую можно было успеть придумать три язвительных ответа, четыре колкости и одну реплику, которая заставила бы собеседника пожалеть о том, что он вообще открыл рот.       Потом она покачала головой, оттолкнулась плечом от стены и зашагала по коридору.       — У тебя галстук криво висит, — бросила она через плечо. — Поправь.       Он опустил голову.       Галстука не было.       Паркинсон уже скрылась за поворотом. Шаги стихли, растворились в толще стен, оставляя после себя только этот странный, почти невесомый след.

***

      Коридор на четвёртом этаже был пуст, если не считать двух фигур в синих мантиях, которые появились из-за поворота и теперь медленно приближались, нагруженные стопками книг, перевязанных кожаными ремнями.       Ричард посторонился, уступая дорогу.       — Слышал про дыру на третьем этаже? — спросил высокий парень у своей спутницы. — Которую с мая не могут залатать.       — Видела, — кивнула она.       — И что думаешь?       — А что о ней думать? Дыра, как дыра.       — Моя мама говорит, что Министерство прислало специалиста, — сказал он. — Тот посмотрел и сказал, что это не его уровень.       — А чей же это уровень? — спросила Падма, перехватывая книги.       — Не знаю. Может, ничей.       Девушка вздохнула — тем особенным, глубоким вздохом, которым вздыхают люди, когда слышат то, что и так знали, но надеялись не услышать.

***

      Гермиона сидела в пустом классе на третьем этаже и смотрела перед собой.       Она не пряталась — просто зашла проверить, не оставил ли кто-то из учеников забытый пергамент, потому что кто-то вечно оставлял, вечно терял, вечно надеялся, что магия сама допишет за них домашнее задание по нумерологии. Первый раз за день в кабинете было тихо: ни скрипа перьев, ни шелеста страниц, ни навязчивого, въедливого голоса профессор Вектор, которая умудрялась делать замечания даже паузам между словами.       Гермиона села за первую парту, положила сумку на колени и уставилась в окно, где серое, тяжёлое небо медленно перетекало в ещё более серые сумерки.       В стекле отражалось чьё-то лицо — осунувшееся, с плотно сжатыми губами и взглядом, устремлённым куда-то за горизонт, которого в окне не было. Она смотрела на это отражение и думала о том, что в пятнадцать лет ей казалось: после войны всё станет просто.       В пятнадцать лет ей казалось много глупостей.       Дверь скрипнула — не решительно, а робко, будто тот, кто стоял на пороге, уже трижды пожалел о своём решении и теперь надеялся, что внутри никого нет и можно будет уйти незамеченным.       Гермиона обернулась.       На пороге стояла первокурсница — крохотная, в мантии, которая была ей велика размера на два, с растрёпанными рыжими хвостиками и перепачканными чернилами пальцами, которые она нервно сжимала в кулаки, потом разжимала, потом снова сжимала.       Пуффендуйка. Гермиона видела её раньше в Большом зале — та всегда сидела с краю, почти у самого выхода, и что-то быстро писала в потрёпанной тетради, даже когда не ела, даже когда вокруг неё смеялись и спорили, даже когда казалось, что писать уже нечем.       — Мисс Грейнджер? — голос у девочки был тонкий, с дрожью, которая пробегала по словам, как рябь по воде. — Я не хотела мешать, просто профессор Вектор сказала, что вы здесь, и я подумала… может, вы поможете? С рунами? Я совсем не понимаю эту тему, а у нас завтра проверочная, и профессор сказала, что вы на восьмом курсе, и что вы лучшая, и что если кто и может объяснить…       Она запнулась, поняв, что говорит слишком много и слишком быстро, и теперь смотрела на Гермиону с таким выражением, будто ждала приговора.       Гермиона смотрела на неё.       Семь лет назад она сама стояла в чужих дверях с точно таким же лицом — отчаянным, умоляющим, боящимся отказа. Семь лет назад она верила, что старшекурсники знают всё, что у них есть ответы, что стоит только спросить — и мир станет понятным, простым, разложенным по полочкам, как книги в библиотеке.       — Давай сюда, — сказала Гермиона, отодвигая сумку и освобождая место на парте. Она не улыбнулась. Не сказала «конечно, в любое время». Просто сдвинула пергаменты в сторону и похлопала ладонью по деревянной крышке.       Девочка выдохнула. С таким облегчением, будто ей только что подарили вторую жизнь, будто все экзамены уже сданы, будто война, которую ей повезло увидеть издалека, наконец-то закончилась и для неё.       — Спасибо, — выпалила она и рухнула на соседний стул, с грохотом водружая стопку книг на парту.

***

      Час спустя у Гермионы болела шея, затекла спина, и она трижды повторила одно и то же объяснение прото-рунических форм, но Мири — её звали Мири — всё ещё смотрела на пергамент с таким выражением, будто пыталась разглядеть в этих закорючках тайный смысл, доступный только избранным.       — Я никогда это не выучу, — сказала Мири упавшим голосом.       — Выучишь, — ответила Гермиона. — Я тоже думала, что не выучу. Потом выучила.       — Но вы — Гермиона Грейнджер.       — Я просто человек, который много занимался.       Мири посмотрела на неё с сомнением. Потом кивнула, собрала книги и выбежала в коридор, забыв на парте растрёпанную тетрадь.       Гермиона смотрела ей вслед, даже когда шаги стихли в конце коридора.       Потом перевела взгляд на тетрадь.       Аккуратный почерк, ровные строчки, старательно выведенные буквы. На полях — отчаянные вопросительные знаки, обведённые в кружок, будто Мири надеялась, что если обвести вопрос, ответ появится сам. На первой странице, в самом верху, было выведено: «Миранда Патрикал, Пуффендуй, 1-й курс. Если потеряется, верните, пожалуйста. Это очень важно».       Гермиона смотрела на эти строчки и думала о том, что много лет назад у неё была точно такая же тетрадь. Те же аккуратные буквы, та же надежда, что если всё записать, то всё получится.       Тьма победила. Тетрадь осталась.       Она сунула её в сумку — отдать завтра, после завтрака, когда Мири снова сядет с краю пуффендуйского стола и будет писать, даже не притрагиваясь к еде.

***

      Кабинет древних рун находился в восточном крыле. Гермиона поднялась на четвёртый этаж не глядя — ноги сами выучили этот путь за годы учёбы, и даже теперь, когда кабинет сменил и преподавателя, и расположение, они всё равно сворачивали туда, куда сворачивали всегда.       Она остановилась перед дубовой дверью с бронзовой табличкой.       «Профессор У. Уизли. Древние руны».       Гермиона смотрела на эту букву «У» ровно столько, сколько нужно, чтобы вспомнить: полное имя Билла Уизли — Уильям. Она знала это из школьных архивов, из официальных документов Министерства, из старых выпусков «Ежедневного пророка». Но ни разу, ни единого раза за семь лет она не слышала, чтобы кто-то назвал его Уильямом.       Для всех он был Биллом.       Для Хогвартса — профессор У. Уизли.       Она толкнула дверь.

***

      Внутри пахло старым камнем, чернилами и горьким, терпким кофе — тем, что пьют, чтобы не уснуть, а не чтобы насладиться моментом. Источник запаха обнаружился сразу: на краю профессорского стола стояла потрёпанная кружка, из которой поднимался тонкий, едва заметный пар.       Билл стоял у доски, спиной к двери, и выводил мелом длинную вязь рун.       Не те простые, учебные символы, что рисовала профессор Бэбблинг, заставляя первокурсников перерисовывать их по тридцать раз, пока линии не перестанут дрожать. И не те сложные, многосоставные знаки, что встречались на ЖАБА. Это было что-то другое.       Руны росли из доски сами.       Без видимого усилия, без лишних движений — Билл просто водил мелом по камню, и линии ложились ровно, идеально, будто они всегда здесь были, просто ждали, когда их проявят. Каждая казалась продолжением предыдущей, каждая дышала, и в этом ритме: неторопливом, бесконечно терпеливом, было что-то древнее, что-то, чему нельзя научиться по учебникам.       На запястье у него мерцал серебряный браслет.       Гермиона видела его раньше, мельком, когда Билл поправлял манжеты или перелистывал страницы. Но сейчас, в полумраке кабинета, когда солнечный свет едва пробивался сквозь узкие окна, он светился особенно ярко — тускло, ровно, в такт движениям мела.       — Мисс Грейнджер, — сказал Билл, не оборачиваясь. — Вы рано.       — Я всегда рано, профессор.       — Знаю, — он провёл ещё одну линию, не останавливаясь, не сбивая ритма. — Но сегодня особенно.       Гермиона промолчала. Села за первую парту — по привычке, выработанной годами, поближе к доске, подальше от шепчущихся сзади. Достала из сумки пергамент, перо, чернильницу. Положила тетрадь Мири на край стола так, чтобы видеть её краем глаза. Билл закончил с доской. Отложил мел, провёл пальцем по браслету, короткое, привычное движение, будто проверял, на месте ли.       — Интересная вещь, — сказал он, кивая на тетрадь. — Чья?       — Одной первокурсницы. Она боится прото-рунических форм.       — Боится — правильное слово, — сказал Билл. — Их многие боятся. Я сам их боялся, когда учился.       — Вы?       — Я, — он усмехнулся, коротко, без насмешки над собой, просто констатируя факт. — До сих пор боюсь, если честно. Прото-руны не прощают самоуверенности.       Гермиона смотрела на доску. Пять рядов, тридцать символов, сложенных в круг, замыкающийся сам на себя, где каждый знак одновременно и начало, и конец.       — Что это? — спросила она.       — Ответ, — сказал Билл. — На вопрос, который я ещё не научился задавать. Дверь скрипнула снова, не робко, как в прошлый раз, а уверенно, деловито. В класс входили студенты.       Билл, не меняя выражения лица, стёр с доски половину рун и начал рисовать новые — учебные, программные, те, что были в расписании.       Браслет на его запястье погас.       — Тема сегодняшнего урока, — сказал Билл, повышая голос, чтобы перекрыть гомон, — сравнительный анализ рунических форм эпохи Мерлина и позднеримского периода.

***

      Класс наполнялся голосами, скрипом отодвигаемых скамей, шорохом сумок и пергаментов. Забини лениво развалился на стуле, пристроив на коленях потрёпанный журнал. Паркинсон уткнулась в пергамент и уже рисовала на полях замысловатую паутину. Рон смотрел в окно и, кажется, дремал с открытыми глазами — веки тяжёлые, голова медленно клонится к плечу.       Гарри сидел у окна, отодвинувшись от всех на полскамьи, и смотрел на доску, словно видел её впервые.       Он не писал. Не рисовал. Не дремал. Просто смотрел — и молчал.       Гермиона отложила перо, повернулась к нему.       — Ты не пишешь.       — Я потом запишу у тебя.       — Ты никогда ничего не записываешь у меня. Теряешь конспекты на второй день.       Гарри дёрнул уголком губ.       — Значит, начну сегодня.       Гермиона смотрела на него ещё секунду.       — Что с тобой?       Гарри посмотрел на свои руки. На тыльную сторону правой, где под кожей всё ещё угадывалась белая вязь старых, выжженных Чёрным пером слов. «Я не должен лгать».       Сколько уже прошло? Год? Два? Он сбился со счёта где-то между похоронами и возвращением в Хогвартс.       — Ничего не случилось, — сказал он. — Просто…       Он замолчал.       Билл диктовал дальше, голос его плыл над партами, ровный, размеренный. Кто-то кашлянул, кто-то перевернул страницу. Обычные, будничные звуки.       — Я думал последние дни, — сказал Гарри. — О том, что будет дальше.       Гермиона ждала.       — Все вокруг спрашивают: чем ты будешь заниматься, куда пойдёшь работать, наверняка аврором, какие у тебя планы. А я не знаю. Я никогда не думал о «дальше». Для меня всегда было только «сейчас». Выжить, убить, не дать убить других, найти крестраж, уничтожить, умереть, не умереть, снова выжить. «Сейчас» было всегда, и оно всегда требовало всего.       Он провёл большим пальцем по шраму, по старой, зажившей боли.       — А теперь «сейчас» кончилось. И я не знаю, что делать.       У кого-то упало перо. Металлический наконечник клацнул о пол.       — Ты не обязан знать прямо сейчас, — сказала она наконец.       — Я знаю, — Гарри усмехнулся. — Но это не делает неизвестность менее неизвестной.       Он убрал руку со шрама, положил ладони на парту.       — Знаешь, что самое глупое? Я всю жизнь думал, что если перестану быть героем, то перестану быть собой. А теперь не уверен, что вообще когда-то был собой.       Гермиона смотрела на него долго.       — Ты был собой, — сказала она. — Каждый раз. Просто ты был собой в ситуации, где никто не должен быть собой.       Гарри поднял на неё глаза.       — Это очень по-гермионовски, — сказал он. — Завернуть такую мысль, что у меня голова закружилась.       Она фыркнула.       — Я практиковалась.       Он улыбнулся — устало, уголками губ, но без той прежней пустоты.       — Спасибо.       — Не за что.

***

      Билл закончил таблицу, отложил мел и обернулся к классу.       — Вопросы?       Вопросов, конечно не было. Потому что никто не слушал. Только то особенное, вязкое ожидание, которое повисает за минуту до звонка, когда все уже мысленно в коридоре.       — Хорошо. На сегодня всё.       Класс ожил. Парты заскрипели, скамьи заскрежетали по каменному полу, в шум сборов вплелись голоса, переклички, обсуждение обеда и чьё-то сдавленное «дай списать, я не успел».       Гермиона сидела неподвижно. Смотрела на доску — не на учебные таблицы, на ту её часть, где Билл сначала нарисовал круг, а потом стёр, оставив только бледные, почти незаметные следы мела.       Гарри рядом с ней всё ещё смотрел в окно.       — Идёшь на обед? — спросила Гермиона.       — Ага.       Он не двинулся с места.       Она убрала перо, закрыла тетрадь, застегнула сумку.       — Гарри.       — Я слышал.       Он поднялся, забрал сумку — пустую, потому что он так и не открыл её за весь урок — и двинулся к выходу.       Гермиона смотрела ему вслед. Потом перевела взгляд на последнюю парту.       Ричард сидел всё так же неподвижно, с книгой на коленях, и смотрел на доску. Не на таблицы на то место, где раньше были руны. Он не писал, не собирался, даже не дышал, кажется.       Билл стоял у стола, перебирал пергаменты, делал вид, что не замечает, словно в кабинет забрался кот — бесполезный, но никому не мешающий.       Гермиона поднялась. Обратилась к нему.       — Ричард. Обед.       Он поднял голову. Посмотрел на неё так, будто только что заметил, что в классе есть кто-то ещё, будто вынырнул из глубокой воды.       — Да, — сказал он. — Иду.       Парень не двинулся с места.       Гермиона смотрела на него секунду, две. Потом развернулась и пошла к выходу.

***

      Ричард остался один.       Не совсем, точнее, в классе ещё был Билл, но Билл молчал, перекладывал предметы на столе с места на место, и в этом ровном, неторопливом движении не было ни желания заговорить, ни потребности заполнить тишину словами. Только шорох бумаги, только редкий скрип пера, убираемого в ящик стола, только дыхание — одно на двоих, в такт, хотя никто из них этого не замечал.       Парень смотрел на доску. На бледные, почти незаметные следы мела, где каждая линия дышала и тянулась к следующей.       — Что это было? — спросил он.       Билл не обернулся.       — Урок древних рун. Восьмой курс, сравнительный анализ.       — Я не про это.       Билл замер. Пергамент в его руках застыл на полпути к стопке, и края его дрогнули — мелко, почти незаметно.       — Я знаю, — сказал он.       — Ты не ответил.       И только когда слово слетело с губ, он понял, что сказал «ты» — не «вы», не «профессор». Замер, ожидая реакции. Поправки. Взгляда, который поставит его на место, напомнит о дистанции, которую он снова — снова — нарушил, сам того не заметив, не удержав, не сумев вовремя прикусить язык.       Билл медленно обернулся, но смотрел не на Ричарда — на свою правую руку, на шрамы, пересекающие её, на мозоли, на серебряный браслет. Он пульсировал ровно, спокойно, будто Билл видел его впервые за все эти годы, будто только сейчас заметил, как тот отзывается на чужое присутствие.       — Любопытно, — сказал он.       Помолчал, всё ещё глядя на запястье.       Потом протянул руку — открытую ладонь, шрамами вверх. Не для пожатия, не для того, чтобы что-то взять или отдать, а просто — вот, смотри. Я не прячу. Вот что у меня есть. Вот что у нас общего.       Ричард смотрел на эту ладонь.       Он не коснулся её.       Условно свои или чужие — шрамы не имели смысла.       Билл кивнул, убрал руку, и в этом движении не было ни разочарования, ни нетерпения — только спокойное, давно привычное ожидание.       — Когда будешь готов, — сказал он. — Я здесь.       Он вернулся к своему столу.       Ричард постоял ещё секунду. Потом поднялся, взял книгу, прижал к груди — и вышел в коридор.       Дверь за ним закрылась почти беззвучно — только лёгкий щелчок замка, только тихий выдох петель, только шорох старого дерева, которое помнило сотни таких уходов и не придавало им значения.       — Удачи, — сказал Билл в пустоту.       Никто не ответил.

***

      Книга грела грудь сквозь толстую шерсть куртки.       У восьмикурсников сегодня было всего два урока: травология и древние руны. Оба закончились. Время тянулось медленно, вязко, как расплавленный воск, и Ричард не знал, куда его деть.       Он мог вернуться в гостиную, сесть на свой диван и смотреть на воду. Мог пойти в библиотеку, открыть книгу на первой странице и снова убедиться, что символы не складываются в слова. Мог просто бродить.       Он выбрал бродить.

      К вечеру ноги сами принесли его в гостиную.       Он спустился в подземелья, произнёс пароль, шагнул в зелёный, приглушённый свет — и замер на пороге.       Всё было как всегда.       Пэнси сидела в своём кресле у торшера с вышивкой, которую не могла закончить уже третий день. Игла двигалась быстро, ровно, но узор не складывался: она сбилась ещё час назад и теперь просто водила нитку туда-сюда, не глядя на ткань. Или глядя, но не видя. Блейз растянулся на диване с потрёпанным журналом. Страница не переворачивалась уже минут десять. Он смотрел в одну точку, и точка эта находилась где-то за пределами глянцевой обложки.       Астория сидела у окна с книгой на коленях. Та же самая, которую она читала утром, днём и, кажется, всю прошлую неделю. Она не перелистывала страницы. Просто держала книгу открытой и смотрела на редкие огоньки в глубине озера.       Драко не было. Его кресло у камина пустовало.       Ричард смотрел на них и вдруг понял: это не случайность. Не лень. Не отсутствие фантазии.       Это их способ не сходить с ума.       Когда всё вокруг меняется слишком быстро — потери, собственное отражение в зеркале — цепляешься за то, что остаётся неизменным. За кресло, которое помнит твою спину. За журнал, который можно не читать. За книгу, которую можно не открывать.       За ритуал.       Пэнси вышивала одно и то же. Блейз переворачивал страницу и возвращался обратно.       Астория смотрела на воду.       Это не застой. Это якорь.       Ричард опустился на свой, теперь он считал его своим, диван — продавленный, неудобный, в самом углу, откуда был виден и камин, и лестница, и бесконечная, тёмная вода за стеклом. Положил книгу рядом. Провёл пальцем по обложке — тёплой, живой, пульсирующей в такт дыханию замка.       Снаружи медленно темнело.       Он смотрел на воду и вдруг вспомнил о крошке на рукаве.       Она прилипла к шерсти у самого запястья — маленькая, засохшая, въевшаяся. Он не знал, когда это случилось. В обед? Утром? Он вообще перестал замечать такие вещи.       Никто не сказал ему сегодня. Никто не заметил. Или заметили, но не сочли нужным говорить.       Он поднёс руку к лицу, посмотрел на крошку вблизи.       Подумал: это хорошо или плохо — когда твои крошки перестают замечать?       Ответа не было.       Где-то в глубине замка пробили часы. Семь, восемь, девять — он сбился со счёта на втором ударе.       — Ты сегодня ел? — спросила Пэнси, не поднимая головы от вышивки.       Голос у неё был без тени любопытства. Она не ждала ответа. Просто спросила — потому что так было принято.       Ричард посмотрел на свои руки.       — Кажется, — сказал он.       Пэнси хмыкнула — коротко, без насмешки.       — Ну и ладно.       Она сделала стежок. Блейз перевернул страницу. Астория перевела взгляд на книгу и обратно.       Вода за стеклом дышала, как огромное сердце, которому не нужно торопиться.       Ричард смотрел на неё, и тишина вокруг становилась плотнее с каждой минутой. Не враждебная — просто тишина.       Крошка на рукаве всё ещё была там.       Он не стряхивал её.