Cor meum non cedit

Crescendo — возрастая, усиливая звук

«Наибольшие по масштабу крещендо достижимы в оркестре.

Драматургические функции крещендо в полной мере

проявляются в симфонических сочинениях.»

Обернулся

      Ричард перестал быть «новеньким». Но не перестал быть чужим.       А кто-то решил, что с него довольно.

***

      Он слышал это не в первый раз.       «Эй, босой», «Смотри, чудик», «Это тот самый?» — слова скользили по нему, как вода по стеклу, не задерживаясь, не оставляя следа. Ричард не оборачивался. Думал: окликают кого-то другого. Или снова оказался не на той стороне коридора, помешал, занял чужое место. Отодвигался, уступал дорогу, и голоса стихали за спиной.       Не знал, что это работает как смазка — чем легче жертва, тем веселее охота.

***

      Слух, что он Блэк, расползся по Хогвартсу быстрее, чем пожар по сухой траве. Ричард слышал это слово раньше. Тогда, в первый день, Пэнси обронила его за обедом. Где-то глубоко внутри что-то дрогнуло — он так и не понял, что это было: узнавание, память или просто эхо чужой уверенности. Но слово запомнил.       Он не знал, откуда это взялось теперь. Может быть, кто-то услышал обрывок того разговора, может быть, портреты перешепнулись, может быть, слух просто вырос сам. В Хогвартсе такое бывает.       Важно было другое: теперь на него смотрели иначе.       Одни — с любопытством, прикидывая, к какой ветви он мог бы принадлежать и сколько галлеонов стоит его фамилия. Другие — с плохо скрываемым презрением, потому что даже обесцененная кровь Блэков всё ещё была кровью, а он ходил босиком и молчал, когда с ним заговаривали.       Ричард не понимал, что такого.       Он не считал себя Блэком. У него не было воспоминаний о семье. Только тело, которое он носил, и имя, доставшееся вместе с ним. Откуда оно взялось, чьё было раньше, он не знал. Знал только, что оно теперь его.       Слухам этого было достаточно.

***

      В тот день он задержался в классе древних рун — Билл показывал что-то на доске, сложную вязь, близкое к высокому художественному искусству, и Ричард почти понимал, но не мог удержать смысл вертевшимся на языке словом. Когда он вышел в коридор, поток студентов уже схлынул, оставив после себя только редкие шаги и приглушённый гул где-то в конце этажа.       — Эй, дурень.       Голос был наглый, с хрипотцой. Ричард почти не остановился. Он подумал: опять. Отойду в сторону, и он пройдёт.       — Ты чё, глухой?       Ричард обернулся.       Двое. Оба с гриффиндорскими нашивками. Тот, что стоял впереди — широкоплечий, с тяжёлым подбородком и взглядом человека, который привык, что перед ним расступаются. Ричард узнал его. Восьмикурсник. Маклагген. Тот самый, что пытался попасть в команду по квиддичу, шумел за обедом и вечно хлопал соседей по спине.       Он видел его раньше. В Большом зале, в коридорах, на трансфигурации. Маклагген смотрел на него несколько раз — не враждебно, скорее изучающе, как смотрят на диковинку. Ричард отводил глаза. Думал: уступи дорогу, не мешай.       — Ты чё молчишь? — Маклагген шагнул ближе. — Язык проглотил?       Ричард смотрел на него.       Он мог бы снова отойти. Уступить дорогу. Опустить глаза. Это всегда работало – они смеялись и уходили.       Что-то в этот раз было по-другому.       Может быть, две недели тишины. Может быть, Блейз, севший напротив, или Пэнси, сказавшая «спасибо» без насмешки. Может быть, просто усталость от того, что он всё время уступает.       — Нет, — сказал Ричард. — Я слушаю.       Маклагген замер. Он ждал другого. Испуга, попытки уйти, привычного отвода глаз. А в этот раз просто стоял и смотрел.       — Чего ты слушаешь? — выдохнул Маклагген.       — Тебя. Ты хотел что-то сказать.       Маклагген моргнул. Сбился. Слово, которое он заготовил, застряло где-то в горле, и вместо него вылезло другое, не то, не с той интонацией:       — Слышал, ты Блэк. Только что-то не похож. Блэки хотя бы обувь носят.       Ричард посмотрел на свои ступни. Грязные, в царапинах, с тонкими пальцами, которые он всё ещё не привык считать своими. Сжал руки. Кольцо врезается в кожу — привычное, почти забытое давление.       Он смотрит на свою руку. Оникс тускло мерцает в свете факелов.       Потом перевел взгляд на Маклаггена.       — Может быть, — сказал он.       — Чего может быть?       — Я не помню.       Маклагген открыл рот. Закрыл. И как ему это было принимать? Жертва должна была оправдываться, отнекиваться, злиться — доказывать, что она не Блэк, или наоборот, что она Блэк и с ней лучше не связываться. А этот просто… не знал.       — Ты чё, чудик? — выдохнул Маклагген, и это прозвучало уже не как наезд, а как растерянность.       Ричард молчал.       — Ты… — Маклагген шагнул ближе, но уверенности в голосе уже не было. — Ты что, не боишься?       — Ты хочешь, чтобы я боялся, — сказал Ричард. — Я не знаю зачем.       Маклагген смотрел на него так, словно у него на глазах заговорила мебель.       — Твоя агрессия не имеет отношения ко мне, — сказал Ричард. — Ты злишься на что-то другое.       Пауза.       — Я здесь ни при чём.       Второй парень, стоявший за спиной Маклаггена, переступил с ноги на ногу. Бросил быстрый взгляд на пустой коридор.       — Кормак, — сказал он тихо. — Пошли.       Маклагген не двинулся с места. Кулаки его сжались, разжались, снова сжались. Он смотрел на Ричарда, и вдруг стало видно, что он не злой. Он не понимает.       — Ты вообще кто? — спросил он. Не агрессивно. Устало.       — Я пытаюсь это выяснить. Маклагген смотрел на него ещё долго. Потом выдохнул. Коротко, сквозь зубы.       — Ну и выясняй, — сказал он. Развернулся и зашагал прочь. Второй парень потрусил за ним, бросив быстрый взгляд через плечо.       Ричард смотрел им вслед.       — До свидания, Кормак, — сказал он в пустоту.       Никто не ответил.       Ричард смотрел ему вслед. Он не знал, рассердился ли Маклагген или просто устал от его странностей. Может быть, ему снова стоило отойти, уступить, не лезть. Может быть, сегодня он сделал ошибку.       Он не знал.

***

      В Большом зале Блейз сел напротив.       Не рядом — напротив. Не глядя на Ричарда, как будто так и должно было быть. Как будто он всегда здесь сидел.       Ричард смотрел на свою тарелку. Потом поднял глаза на Блейза.       — Ты не обязан, — сказал он.       — Я знаю, — сказал Блейз, не поднимая головы от учебника.       Пауза повисла между ними, не тяжёлая, не неловкая, просто пауза, в которой не нужно было ничего говорить.       — Но сижу, — добавил Блейз.       Ричард кивнул.       На следующий день остальные уже не шептались у него за спиной. Они просто вернулись в стадию игнорирования.

***

      Ритуал, требовавшийся каждый вечер, стал привычным. Нужно было сходить в купальни, надеть одежду. Другую, не в той, что он ходил по замку. «Пижама», — говорила Астория. Для сна. Чтобы спать. Ричард знал, как это: ты ложишься, закрываешь веки и стараешься не думать, или считаешь вымышленных птиц. Главное, дождаться, когда тебя окутает тяжестью, а потом погрузит в сознание.       Тьма была тёплой. Как всегда.       На неё главное не обращать внимание, проваливаться в бездну, а просыпаться уже утром. Ему рассказывали, что некоторые видят картинки, когда спят. События дня, прошлого или вымышленный сюжет, обязательно глупый и нелогичный, он не понимал — как это? Разве там, в темноте, есть что-то кроме неё?       В эту ночь всё пошло иначе.       Он стоял в углу комнаты.       Не своей. Чужой. Маленькой, с низким потолком и единственным окном, за которым было темно. Пахло сыростью, старым деревом и чем-то ещё.       Хлебом. Тёплым, свежим, только что из печи.       За столом сидел мальчик.       Лет двенадцати, не больше. Худой, бледный, с неровно остриженными чёрными волосами, закрывающими пол-лица. Он ел жадно и торопливо, отламывая большие куски, запихивая их в рот. Боялся, что отнимут.       Голые бёдра были в свежих отметинах, злые красные полосы вспухали на коже, кто-то другой, больше и сильнее, не жалел сил. Кое-где поверхность лопнула, её прикрывала грязная тряпка, намотанная в спешке.       Ричард смотрел на него и не понимал, почему не может двинуться. Почему стоит в углу, как тень, и просто смотрит.       Мальчик доел хлеб. Облизнул пальцы. Посмотрел на дверь.       Взгляд у него был дикий. Не детский. Шуганный.       — Ещё три дня, — пробормотал он под нос. — Выдержу.       Он не говорил с Ричардом. Он говорил с собой.       Потом встал, поправил рубашку, закатал рукав, пряча старые порезы на предплечье.       Подошёл к двери. Остановился. Не обернулся.       — Папаша опять что-нибудь придумает.       И вышел.       Ричард открыл глаза.       Он не вскакивал, не кричал. Его выдернуло обратно беспощадным рывком, что заставил его жадно глотнуть ненужный воздух.       Блейз дышал ровно на соседней кровати. Драко за пологом не шевелился.       Ричард смотрел в потолок. Пытался вспомнить лицо мальчика.       Не мог.       Оно плыло и растекалось чернильным пятном, смешивалось, не хотело делиться с ним хоть кусочком.       — Кто ты?       Никто не ответил.       — Ты не я.       Спать не хотелось до самого утра.

***

      Кресло у камина пустовало две недели.       Ричард перестал замечать это специально — но взгляд всё равно цеплялся за пустую спинку каждый раз, когда он проходил мимо. Оно стояло под тем же углом, развёрнутое к огню, и никто не садился в него, даже когда гостиная была переполнена. Словно само кресло хранило память о том, кто в нём сидел, и не пускало других.       Пэнси задерживала взгляд на пустой спинке дольше, чем нужно, прежде чем вернуться к вышиванию. Блейз переставал барабанить пальцами по столу, когда часы показывали половину одиннадцатого. Астория не поднимала глаз от книги, но страница не переворачивалась.       Никто не говорил об этом вслух.       Ричард тоже молчал. Но кресло не давало ему покоя. Не потому что он скучал по человеку, которого почти не знал, а потому что пустота была слишком громкой.

***

      Заметить было легко.       Он не искал. Иногда, когда библиотека почти пустела, а мадам Пинс уходила пить чай, в дальнем углу, за стеллажами старой магии, можно было разглядеть светлые волосы и неподвижную спину. Ричард не знал, как Драко удавалось проскальзывать туда незамеченным, может быть, он приходил раньше всех, может быть, просто выбирал время, когда никто не смотрит. Дверь в тот зал всегда была приоткрыта ровно настолько, чтобы тот, кто не знает, прошёл мимо, а тот, кто знает — заметил.       Ричард никогда не подходил. Не знал, зачем.       Но сегодня, глядя на пустое кресло у камина, он вдруг понял, что знает, где искать.

***

      Дверь в дальний зал была приоткрыта, как всегда.       Ричард толкнул её: за ней было тихо.       Драко сидел за дальним столом, спиной к проходу.       Ричард узнал его по спине. Не по очертаниям, не по цвету волос, а по тому, как ровно он держал плечи, словно нёс на них что-то невидимое, тяжёлое, и боялся уронить. Лопатки застыли под тонкой тканью мантии напряжённо, неестественно.       Перед ним лежал чистый лист пергамента. Рядом стояла чернильница и перо, которое так и не обмакнули.       Ричард стоял в проходе между стеллажами и думал.       Он не знал, можно ли подойти. Не знал, есть ли у него на это право. Книги затаились по углам полок, молчаливые зрители, и им не было дела, решится он или нет.       Ноги сделали шаг. Первый. Второй. Слегка подвинул один из стоящих рядом стульев, чтобы обозначить присутствие. Ходил он слишком тихо. Люди пугались.       Драко услышал.       — Чего тебе?       Голос Драко был ровным: не холодным, не пустым, а просто… отстранённым. Будто он говорил из соседней комнаты, из-за толстой стеклянной стены, которую сам же и построил.       Ричард перебирал бисер его речи.       Слова приходили не сразу, он долго искал среди них те, которые не разобьют стекло, а просто… постучат.       — Ничего, — сказал он. — Я просто… увидел тебя.       — Увидел.       — Да.       Пауза повисла между ними, тяжёлая, вязкая. Драко смотрел на пергамент. Ричард смотрел на его спину.       — Ты не ел, — повторил Ричард за Пэнси, её слова, которые она так часто направляла в сторону Малфоя. Обычно, за ними (или до) обязательно следовала грубость. Он не стал грубить.       Драко молчал. Его пальцы лежали на столе неподвижно — не сжимаясь, не вздрагивая. Он заранее решил, что не выдаст себя ни единым жестом.       — Сегодня, — добавил Ричард. — И вчера. И, кажется, до этого тоже.       Пауза.       — Ты просто перестал появляться.       — Ты следишь за мной?       Голос Драко был всё таким же ровным, отстранённым, но в самом конце — на последнем слове — стекло чуть дрогнуло. От паранойи. Он вглядывался в ответ, чтобы оценить опасность.       — Нет. — Ричард помедлил. — Просто заметил.       Пальцы его не шелохнулись.       — Твоё кресло пустует, — сказал Ричард. — Пэнси на него смотрит.       — Мне нет дела до того, на что она смотрит.       — Я знаю. — Ричард помедлил. — Я просто… подумал, что ты должен знать.       В паузе повисло немое недоумение.       — Ты всегда так делаешь? — спросил Драко, не оборачиваясь.       — Что?       — Говоришь то, что думаешь. Без фильтра.       Ричард помедлил.       — А есть фильтр?       Драко не ответил. Его пальцы дрогнули, один раз, коротко, будто он хотел что-то сделать, может, обернуться или убрать высыхающие чернила, но передумал.       Ричард постоял ещё секунду. Потом развернулся и пошёл к выходу.       — Ричард.       Голос догнал его у самого прохода.       Он обернулся.       Драко смотрел на него впервые за этот разговор. Лицо у него было бледное, осунувшееся, под глазами залегли тени. Рука лежала на чистом пергаменте: не сжимая, не гладя, просто касаясь кончиками пальцев, будто пергамент был единственным, что ещё держало его в этом месте.       — Никому не говори, — сказал он. — Что я здесь.       Ричард кивнул.       — Хорошо.       Он вышел в коридор, и дверь за ним закрылась почти беззвучно.

***

      В гостиной, проходя мимо пустого кресла, он задержал взгляд ровно на секунду — и пошёл дальше.       Пэнси не подняла головы от вышивания.       Но игла её замерла.       Она не пошла в библиотеку тогда.       Паркинсон ходила на занятия, отвечала невпопад, ловила замечания МакГонагалл. Сидела в Большом зале, ковыряла еду, не чувствуя вкуса. Возвращалась в гостиную, брала вышивание, откладывала, брала снова.       Гостиная пустела и наполнялась, наполнялась и пустела. Кто-то уходил в спальни, кто-то — на занятия, кто-то просто исчезал в полумраке коридоров. Пэнси перестала замечать, кто именно.       Она просто ждала.

***

      Пэнси вошла внутрь, позволив раздражению вкатиться следом.       Она не смотрела на плечи Драко, не изучала осанку, не искала перемен, она знала эту спину так же хорошо, как собственную. Знала, как напрягаются лопатки, когда он злится, как опускаются, когда сдаётся, как застывают, когда притворяется, что его нет.       Сейчас они застыли.       Перед ним чистый лист пергамента.       Она встала позади, уперев руки в бока, всем своим видом изображая крайнюю степень негодования.       — Ты думал, я тебя тут не найду?       Не повернувшись, Драко спросил:       — Это он тебе сказал?       — Нет. — Пэнси вздохнула. — Он прошёл мимо. Посмотрел на твоё кресло.       Выдох.       — Я сама тебя нашла, — добавила она.       Драко не ответил.       — Пришло письмо от твоей матери, — сказала Пэнси. — Запечатанное. Я положила на твой стол.       Короткий кивок. Движение, замеченное ей лишь из-за пристального взгляда на его затылок.       — Она пишет каждую неделю. Ты отвечаешь?       Пространство сгустилось. Он ускользал в панцирь, пряча голову.       — Я так и думала.       Пэнси перевела взгляд на стеллажи, на пустые пространства между обложками.       — Моя мать не пишет, — сказала она. — Уже давно.       Июнь. Она ещё помнила запах подгнивающих яблок в саду.       Мать стояла спиной, не обернулась, когда Пэнси вошла попрощаться.       Просто кивнула. Один раз.       С тех пор — ни строчки.       — Иногда я думаю, — голос её стал тише, — что это хуже.       Подходящие слова никак не отыскивались ни на столе, ни в воздухе, а в голове — тем более. У него их не было.       — Ты не обязана… — начал он.       — Я знаю, — перебила она.       Она повернулась боком, поправила мантию. Привычное движение, которое ничего не значило и значило всё одновременно.       — Не сиди тут вечно.       И вышла, не оглядываясь.       Дверь за ней закрылась. Хотелось, чтобы она хлопнула.       Драко остался один. Чернильница стояла там, куда её сдвинули. Высохшая. Перо откинуто.       Он обернулся.