Кислородная недостаточность.

– Долгожданная свобода… и густой запах пыли, – Ноли с грохотом ввалился в комнату, победно вскидывая руки. Севен лишь негромко усмехнулся в ответ. Он осторожно переступил порог, сжимая в чистых, непривычно бледных ладонях ручки тяжёлых сумок. Костяшки побелели от напряжения – сумки и правда были тяжёлыми, но он не жаловался. Никогда. – Пока что пыли, – поправил он, оглядывая их новое пристанище. Стены были выкрашены в унылый зелёный, где-то облупились, где-то были исписаны предыдущими жильцами. Пахло старостью, сыростью и… возможностью. – Сейчас приберёмся, и задышим по-новому. – Да брось! – Ноли распахнул окно, и в комнату ворвался шум города – далёкие гудки машин, чей-то смех со двора, ветер, пахнущий весной и свободой. – Тебе разве не кажется, что здесь дышится до безумия легко, даже несмотря на эту вековую грязь? Это же сказка, а не комната. Начало нашей самостоятельной жизни. Никаких предков, только мы. Севен посмотрел на друга – тот стоял в проёме окна, растрёпанный, счастливый, и солнечный свет путался в его белобрысых кудрях. У него перехватило дыхание. Но не от пыли. Совсем не от пыли. – Да… тут и вправду хорошо, – выдохнул он, и его лицо расплылось в искренней, светлой улыбке.

***

Они принялись за дело. Комната 28 наполнялась звуками их суеты: шуршание пакетов, скрип старой мебели, звонкий стук упавшей железной банки с энергосом внутри, смех. Севен, то и дело чихая, яростно воевал с пылью на шкафу и тумбочках – мокрая тряпка быстро становилась серой. Его друг приводил в порядок постелях. Ноли стелил простыни аккуратно, разглаживая каждую складочку, и Севен ловил себя на том, что слишком часто на это смотрит. Время незаметно перевалило за полдень. Небо за окном начало медленно наливаться вечерним золотом, тени удлинились, и комнату залил тёплый, медовый свет. На кровати Ноли вскоре воцарилась своя система, свой порядок: открытый ноутбук, змеиные кольца зарядных устройств, гора одежды, которую он перебирал и тут же бросал, не в силах решить, что куда положить, ведь шкаф общий, не хочется спиздить полку у сожителя. Севен же обустраивался на удивление скромнее? Нет. Ленивее! Его яркий алый рюкзак и старая спортивная сумка сиротливо жались к краю матраса, даже не разобранные до конца. Они болтали без умолку, переплетая надежды на будущее с дурацкими шутками из прошлого. В их голосах дрожала такая честная, неприкрытая радость, что, казалось, сами стены должны были потеплеть.

***

Крашеный шатен присел на край чужой кровати, помогая другу разобрать вещи. Пружины матраса жалобно скрипнули под ним. Он методично проверял карманы, разглаживая складки одежды своими тонкими пальцами. Ткань была разной – грубая джинса, мягкий хлопок, скользкая болонья. Он запоминал каждую на ощупь, сам не зная зачем. В это время Ноли сражался с огромным плакатом их любимой рок-группы. Холодные, выкрашенные дешёвой краской стены словно отторгали это чужеродное яркое пятно. Плакат то и дело отклеивался, шёл волнами и выглядел пугающе мёртвым на фоне бетонной тишины. – На них нереально что-то вешать! – возмутился Ноли, не скрывая недовольства, и в очередной раз прижал скотч ладонью. – Я уже всю ленту извёл! Севен замер, глядя на эту нелепую борьбу, и не выдержал: – Твои попытки приклеить этот злосчастный плакат напоминают мне мой код месячной давности. Вроде бы всё по правилам, всё по алгоритмам, а итог один – Runtime Error. Комнату заполнил его звонкий смех. Ноли, изобразив на лице глубочайшую, почти трагическую обиду, что-то буркнул под нос. Отбросив в сторону очередную куртку, которую так и не успел проверить, Севен поднялся, чтобы помочь бедолаге. Они стояли вплотную к стене – так близко, что Севен чувствовал тепло, исходящее от друга, слышал его дыхание. Когда плакат наконец удалось усмирить и тот послушно прилип всеми углами, их плечи случайно соприкоснулись. Это было резкое, мимолётное, но удивительно приятное касание. Севен не отстранился – лишь неловко улыбнулся, чувствуя кожей живое тепло друга. Это тепло так нравилось.. На тот момент это было просто тепло. Без боли. Без страха.

***

Довольные маленькой победой над стеной, друзья вернулись к сумкам. Севен подхватил очередную куртку – ту самую, которую отложил минутой ранее. Ткань была плотной, тяжёлой, пахла улицей и чем-то неуловимо знакомым. Он машинально нырнул рукой в глубокий карман – и пальцы тут же наткнулись на что-то прямоугольное, обтянутое шершавым картоном. Ладонь вдруг обожгло странным, неприятным жаром. Или это только показалось? Он вытянул находку на свет. Это оказалась открытая пачка сигарет, опустевшая наполовину. Радостная улыбка на его лице дрогнула, сменяясь озадаченным, почти испуганным выражением. – Эй, Ноли… Это… твоё, да? – он поднял пачку двумя пальцами, словно крошечную бомбу, готовую взорваться. Друг отреагировал мгновенно. Ухмыльнувшись, он в два шага преодолел расстояние между кроватями и ловко выхватил картонку из рук соседа. – О! Да, моё. Спасибо, что нашёл, а то я уже думал, завтра в магазин бежать придётся! – Он с нежностью постучал пальцем по пачке, и та издала глухой, привычный звук. – Неделю не курил, закрутился с этим переездом в общагу… Слушай, не против, если я сейчас это исправлю? В мыслях Севена пронеслось оглушительное: «Так он не курил эту неделю? Он курит? Почему я только сейчас узнаю? А как давно курит?.. А не помешает это… нам?». Но вслух он выдавил лишь привычное, мягкое: – Нет, конечно! Я же не могу тебя ограничивать. Он продолжал натянуто улыбаться, наблюдая за ритуалом друга. Смотрел, как Ноли выудил из недр сумки зажигалку – старую, потёртую, с облупившимся рисунком. Как по-хозяйски опустился прямо на его кровать – на кровать Севена! И распахнул форточку, впуская внутрь колючий вечерний воздух. Резкий чирк. Вспышка искры. Седьмой непроизвольно вздрогнул, словно по позвоночнику пропустили разряд тока. Но маска счастья на его лице осталась неподвижной. Ноли прикурил, сделал глубокую, жадную затяжку и медленно выдохнул дым в сторону окна. Сизый, тяжёлый шлейф тонкой змейкой потянулся вверх, мгновенно отравляя стерильный запах новой комнаты. Или не стерильный? Здесь и так пахло пылью, старостью, чужими жизнями. Теперь добавился и этот запах. Рогатый молчал. Он чувствовал, как в горле стремительно разрастается сухой, колючий ком, а в уголках глаз начинает подозрительно щипать. – Я… я, пожалуй, выйду на секунду… – Голос сорвался, выдавая фальшь. – Хах, просто… так волнительно всё это. Мы теперь совсем независимы от родных. ПОЛНОСТЬЮ. Представляешь? Он старался звучать воодушевлённо, но интонация предательски дрогнула. Ноли замер с сигаретой в зубах, внимательно посмотрел на друга: – Всё в норме? У тебя глаза слезятся. – Это от эмоций! – Севен заставил себя рассмеяться, хотя лёгкие уже начинали протестующе ныть. – Всё-таки переезд сюда, новая жизнь, свобода… Да и пыльно было пару минут назад. И ты знаешь, я эмоциональный! Запах табака захватывал территорию, пропитывал свежезастеленные простыни, занавески, его собственную одежду. Ноли выпустил ещё одно облако дыма и серьёзно произнёс: – Эмоциональный, но редко плачешь. Я тебе верю... Но если что-то не так – сразу говори. Мы всегда можем попросить расселить нас по разным комнатам. Эта фраза уже стала его «фирменной». Он повторял её ещё в поезде, когда они возвращались с каникул, превращая в своего рода гарантию свободы: «Не понравится – разъедемся, никаких проблем». Но сейчас, в этой тесной комнате, она ударила Севену под дых сильнее любого кулака. – Я помню. Всё хорошо. Я скоро! – Рогатый, не снимая привычной улыбки, шагнул за порог.

***

Дверь за ним закрылась с мягким щелчком, отрезая его от облака едкого дыма. Коридор общежития, обычно шумный и живой, сейчас казался вымершим. Севен отошёл на несколько шагов, тяжело дыша, и обернулся. В глаза сразу бросился облезлый номер на деревянной панели. Двадцать восемь. Он долго смотрел на эти цифры, пытаясь отогнать «лишние» мысли, но они лезли в голову настырными насекомыми. Горло саднило. Он провёл ладонью по шее – кожа была горячей. Сделав резкий, болезненный выдох, он зажмурился. – Это просто стресс. И брезгливость. Ничего такого, – прошептал он самому себе, уговаривая собственное тело подчиниться. Пальцы коснулись дверной ручки – холодный металл обжёг ладонь. Или это ладонь была слишком горячей? Он толкнул дверь, и с режущим слух скрипом вернулся в комнату. Запах сигарет, уже успевший осесть на стенах, ударил в нос. Лёгкие обожгло мгновенно. Севен закашлялся, но тут же прикрыл рот рукой, делая вид, что просто прочищает горло. – Хей, а ты заметил? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал обычно. – У нас ведь номер двадцать восемь! Ноли обернулся, осмотрев его с ног до головы. Потом вздохнул, прижимая дымящийся бычок к подоконнику, и точным движением щелкнул им в открытое окно. – Двадцать восемь? Ого! Восьмёрка на конце… Переверни – и будет бесконечность. Или наш любимый while(true). Забавно, считай – благословение на бесконечную и счастливую жизнь здесь. – Он широко улыбнулся, не замечая, как его слова резонируют с тихим кашлем друга. – Ну, раз ты вернулся, а я перекурил – продолжим? – Да, конечно. Только сегодня разберём только твои, – отозвался Севен, пряча руки в карманы, чтобы друг не увидел, как они дрожат. – Мои не успеем, уже темнеет. Они продолжили возиться с сумками, как и прежде, но теперь между ними пролегла невидимая граница. Седьмой старался вдыхать как можно реже, короткими, поверхностными глотками, и инстинктивно избегал любого телесного контакта. Когда Ноли протягивал ему очередную вещь, он брал её так, чтобы не коснуться пальцев. За два часа они управились с вещами белобрысого.

***

Когда на город окончательно опустилась ночь, Ноли ушёл в душ. Севен остался в комнате один. Он сидел на своей кровати, которая теперь пахла чужим табаком, и смотрел в открытую форточку. В комнату ворвался холодный мартовский воздух, но он не шелохнулся, чтобы закрыть окно – так было легче дышать после духоты. Тишину нарушал лишь редкий, сухой кашель и тихий звук – Севен чесал ладонь, которая почему-то покраснела и зудела. «Наверное, натёр, когда сумки таскал», – подумал он рассеянно и продолжил смотреть в ночь. Высоко в небе, среди чёрного бархата, сияла одинокая звезда. Она выделялась на фоне остальных – яркая, живая. Севен смотрел на неё и думал о том, какой странный сегодня день. Переезд, новые стены, этот запах… И почему так першит в горле? Наверное, пыль. Да, точно пыль. Столько лет никто не жил, вот и надышался. По телу прошла дрожь – то ли от холода из форточки, то ли от усталости. Он зябко повёл плечами и наконец закрыл окно. Ночь обещала быть холодной и длинной. Севен лёг на кровать, поверх одеяла, и закрыл глаза. В ушах всё ещё стоял голос Ноли, его смех, его «while(true) – бесконечная счастливая жизнь». Счастливая. Да. Он улыбнулся своим мыслям и провалился в сон – тяжёлый, без сновидений, полный только темноты и редких всхлипов собственного дыхания.