В кромешной тьме

            

Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.

(с) Евангелие от Матфея

— Благословенна ночь, Одри.    Незнакомый мужчина смотрит ей прямо в лицо. Он — первое, что она видит, открыв глаза. Сухие губы едва выпускают стон.   — Не шевелись, — мягко приказывает мужчина, и она подчиняется. Пальцы скованны болью. Остального тела она даже не чувствует. Нет движений, нет мыслей. В голове лишь звенящая пустота и тонкие, прозрачные нити образов. Рваных, чужих. Незнакомые голоса доносятся словно издалека. Она ничего не помнит. Ничего.    Ей с трудом удаётся моргнуть.   — Кто… я?    Она не уверена, что вообще говорит это вслух. Но мужчина, кажется, слышит. Он смотрит на неё вопросительно, удивлённо. А она смотрит в ответ. У незнакомца острые скулы и чёрные волосы, спадающие на лоб. Его кожа настолько бледная, что как будто рассеивает тьму.    Он пришел спасти её? Или убить?    — Ты помнишь, кто я? — отвечает он вопросом на вопрос.    Она пытается помотать головой, но движение отзывается болью. Мужчина накрывает её ладонь своей. Кожа прохладная, мягкая. Это единственное ощущение в стерильном вакууме, и она цепляется за него. Осторожно двигает пальцем. Один, второй. Словно лёд постепенно тает, уступая место тупой раздражающей боли уже в руке.   — Нет, — снова шепчет она.    — Тихо-тихо, — почему-то тоже шепчет незнакомец в ответ. Его бледные губы трогает вымученная, неестественная улыбка. — Отдыхай.    Он снова замолкает. Продолжает изучать её внимательным, настороженным взглядом. Словно что-то ищет и не может найти.   — Кто я? — она повторяет увереннее.    Силы возвращаются к ней, но вопрос всё еще звучит тихо и слабо, растворяется в ледяном пространстве. Обстановка ей незнакома. В полумраке ничего толком не разглядеть. Лишь высокие окна, тронутые узорами инея. Источник света справа, едва заметно нагревающий воздух. Она не может повернуть головы, чтобы увидеть его. Лампа? Свеча? Попытка отдаётся болью в шее, словно все её позвонки выкрутили, кое-как вставив на место.    — Тебя зовут Одри, — говорит незнакомец, касаясь её плеча. Он задерживает руку, осторожно сжимает пальцы, но по костям всё равно ползёт ядовитая боль. Она пытается сморщиться, и мужчина тут же одёргивает ладонь. — Не шевелись. Ты ещё слишком слаба.    Одри.    Её действительно так зовут?    — А ты — кто?    Она сглатывает слюну. Во рту сухо, и незнакомец, словно угадывая её желание, подносит стакан к губам. Она делает первый глоток. Ледяная вода комком скатывается в горло, сминает жажду. Тело впитывает жидкость, словно иссохшая почва. Сколько она спала? Что с ней случилось? Вопросы обретают форму, роятся между висков. Неизвестность напирает со всех сторон. Ей не страшно, только больно, но мужчина всё равно поглаживает её ладонь утешающим, почти ласковым жестом.    — Меня зовут Малек, — вкрадчиво отвечает он. — Ты помнишь меня?    Она не помнит.    Ей хочется мотнуть головой, но больше она не пытается шевелиться.    Она никого не помнит. Ни единого имени, лица. Так не должно быть. Она понимает. Ощущает в мозгу присутствие странной, чужеродной силы. Хватается за ускользающие образы, но они растворяются, словно срастаясь с кромешной тьмой этого места.    Где она? Это следующий вопрос, который нужно задать. Мужчина по имени Малек не убирает руки. Не отводит глаз. Его взгляд пытливый и пронзающий, липкий, и внутри разливается слабое, зудящее чувство.    Раздражение.    — Ты в безопасности, — говорит он немного громче. Его голос отражается от стен, уносится в бесконечную, незримую высоту. — Ты дома. Закрой глаза.    Она моргает, молча смотрит в ответ. Ей не хочется снова проваливаться во тьму, во всеобъемлющее ничто, откуда она пришла. Но Малек, кажется, непреклонен. Он улыбается, едва наклоняясь вперёд, и теперь свет лампы выхватывает его лицо. Одри всматривается в него до боли в глазах. Ей так хочется узнать его. Узнать хоть что-то. Но память молчит.   Проклятье.    Малек наклоняется ещё ближе. Медленно, угрожающе. Она инстинктивно дёргается, щурясь от боли.    — Тшшш, — он прикладывает палец к её губам, словно предупреждая поток вопросов. — Помолчи, моя драгоценная. Ты должна набираться сил.    Горло предсказуемо дерёт боль, но она всё равно размыкает сухие губы, и Малек надавливает сильнее. Наклоняется ближе. От него пахнет гарью. Пахнет железом и чем-то неуловимым, приторно-сладким. Одри смутно узнает этот запах, как будто он имеет к ней отношение. Память по-прежнему не дает подсказок. Темнота внутри и снаружи. Глухая, плотная, словно всё в мире вдруг перестало существовать, и остался лишь Малек. Лишь жгучая, ползущая по костям боль.    — Сейчас ты уснёшь, — его шёпот согревает шею. Он близко, слишком близко, почти нависает сверху. Ей хочется отодвинуться, но получается только закрыть глаза. Перестать вдыхать его запах, словно это может спасти.    Холодные губы касаются виска, и тьма затягивает Одри обратно.   Когда она вновь открывает глаза, её слепит вспышка. Спустя время она понимает, что это всего лишь белый свет, льющий из окон. Здесь так много света. Высокие белые стены, узкие окна, за которыми лишь бесконечная белизна. Глаза привыкают, и она жадно смотрит по сторонам. Это всё, что ей остается — смотреть. Она боится пошевелиться и молча ждет, пока кто-то появится. Но никто не приходит. Вокруг так тихо, что она не уверена, остался ли у неё слух.    Одри пытается кашлянуть. Звук сдавленный и глухой, но она его слышит. Это хорошо.    У неё получается сесть в постели. Сколько она спала? Должно быть, долго, потому что боль отзывается слабым напоминанием. Её тело снова принадлежит ей. Она смотрит на свои пальцы. Тонкие и бледные, под ногтями — красные сгустки. Кровь. Так много крови.    Одри ставит ступни на пол, с хрустом сгибает колени. Холод обжигает кожу. Она опускает взгляд и понимает, что под ногами не пол, а синий сверкающий лёд. Рядом с постелью она замечает тапочки, и, осторожно сунув в них ступни, поднимается.    — Немедленно сядь.   Знакомый голос раскалывает плотную тишину.    От неожиданности она подчиняется, падает обратно в пружинящую постель. Сминает пальцами простыни, пока Малек приближается мягкой, неспешной походкой. Он в чёрной рубашке и чёрных брюках, и на мгновение Одри кажется, что сгустки тьмы расстилаются прямо у него под ногами.   Она жмурится, и видение пропадает.    — Тебе следует восстановиться, — говорит Малек менторским тоном. Одри кажется, что в этом голосе сквозит насмешка, хотя его лицо остается спокойным и непроницаемым.    Он присаживается на кровать рядом с ней и заглядывает прямо в глаза. Так близко, что она снова чувствует этот запах. Копоть, железо и… церковные благовония? Неожиданно она узнаёт его, не понимая, почему. Она была верующей в той жизни?    Сознание озаряет короткой вспышкой, и Одри трёт виски, пытаясь ухватиться за образ из прошлого. Память играет с ней злую шутку. Она по-прежнему ничего не помнит.    Ничего.    — Не печалься, моя драгоценная, — тихо произносит Малек, и теперь насмешка в его голосе становится очевидной. Одри отнимает от лица руки. — Воспоминания обязательно вернутся. Позволь себе этот короткий миг чистоты.    — Кто я такая? — её голос звучит глухо, но, отражаясь от стен, он почти звенит.    Малек не отводит взгляд. Словно ждёт, что Одри поднимет голову, ответит ему жестом вежливости. Но она продолжает молчать, рассматривая узор ледяного пола.    — Кто ты, кто я, — Малек хмыкает, и Одри физически чувствует, что он наконец перестал смотреть. — Это слишком долгая история. Боюсь, я не располагаю таким запасом времени.    — Что я здесь делаю? Что со мной случилось? Пролей свет хотя бы на что-то.    Собственный голос звучит умоляюще. Одри хмурится, ведёт головой. Всё кажется нереальным. Этот странный пол, странные окна, странный мужчина. Словно сон, который никак не может закончиться. Сейчас она откроет глаза, и дымка, окутавшая разум, рассеется. Одри сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони. Маленький жест не ускользает от пристального внимания.    Малек перехватывает её руку. Он не торопится отвечать. Лишь поглаживает её кисть кончиками пальцев, смотрит перед собой невидящим взглядом. Одри вздёргивает подбородок. Его касания обжигают, откликаются странным ощущением… неправильности. Она не помнит его имени и лица, но смутная тревога скручивается в желудке, дыхание сбивается.    — Ты умерла, — наконец, произносит Малек. Сухо, констатируя факт. Одри вздрагивает, но не перебивает. — И была мертва очень и очень долго. А потом я вернул тебя к жизни.    — Почему?    Она спрашивает первое, что приходит на ум. Это не единственное, что ей хочется знать, но слова сталкиваются в её голове, не желая складываться в предложения. Разум слаб, как и тело. Может, она действительно умерла? Одри аккуратно освобождает руку, и Малек позволяет ей это.    — Потому что я не могу без тебя, — отзывается он. Что-то мелькает в его глазах. Что-то тёмное, хищное. Одри чувствует, как встают дыбом тонкие волоски у основания шеи. Она вдруг понимает, что перестала дышать. — А ты — без меня. Мы с тобой связаны узами более прочными, чем ты можешь вообразить себе, Одри.    Внезапная догадка заставляет напрячься. Одри выпрямляется, сжимает колени дрогнувшими руками. Голова идёт кругом, ледяной мрамор двоится и расплывается, словно пятно акварели.    — Мы были… возлюбленными? — тихо спрашивает она.    Одри не смотрит на Малека, но чувствует, как он едва заметно вздрагивает. Как обращает к ней пристальный изучающий взгляд.    — Моя драгоценная, — он тянет губы в ухмылке. Его голос становится мягким, почти приторным. — Даже более того. Но всему своё время, Одри. Всему своё время.    Он бесшумно встает, неспешно проходит к окну. Одри следит за его взором, но в ослепительной белизне снаружи она не различает очертаний. Ничего, что дало бы подсказку. Куда он смотрит? Какие мысли в его голове? Этот мужчина кажется ей чужим. Она ничего не может с собой поделать.   Малек прячет руки в карманы и поворачивается к ней, возвращая на лицо усмешку. Колкую, язвительную. Одри становится неловко под его взглядом, и она отворачивается, делая вид, что рассматривает металлический поднос на прикроватной тумбе. Зачем он здесь? Она получает лечение?    — У меня кто-то есть? Семья, близкие? — Одри прикусывает губу, языком ощущая солёный вкус. Ее губы сухие, покрытые тонкими трещинами.    — Твои родители погибли очень давно, — говорит Малек, и Одри морщится от подступающей тошноты. Мрамор перед глазами закручивается в спираль, чёрные нити тянутся, словно густые чернила, тонут во льду. — Как и твои друзья. У тебя никого не осталось, Одри. Мне жаль.    Никого.    Её рот наполняется сладкой слюной. Тошнота подступает к горлу, распирает её изнутри. Одри прижимает ладонь к губам, и Малек успевает подать ей какую-то ёмкость. Её скручивает пополам в болезненном спазме. Сладость сменяется жгучей горечью. Одри сплёвывает густую тягучую жидкость и заходится в кашле. Тяжёлая поступь заставляет поднять глаза. Человек идёт долго, с трудом. К шагам примешивается ещё один звук — резкий и колкий, словно удар ножа. Трость? Одри не видит его из-за ширмы и покорно ждёт, пока незнакомец достигнет её укрытия.    Малек кладёт руку ей на плечо. Наклоняется, рассматривая лицо. Осторожно касается подбородка, тянет вверх, но они не успевают встретиться взглядами. Он тут же отходит к незнакомцу.    — Уфир, уходи прочь отсюда, — в его голосе слышится сталь. Незнакомец отвечает ему что-то тихим, не менее раздражённым тоном.    Одри напрягается, чтобы расслышать.    — …целая палата для одной бесполезной девчонки, да это расточительство! Шепфамалум тебя не похвалит, а я потребую…   Внезапно речь незнакомца обрывается. Что-то вынуждает его затихнуть. Глухой звук похож на удар, словно нечто тяжёлое падает на пол. Одри даже не вздрагивает. Тошнота опять подступает к горлу, растет и множится, заполняя сознание. Она сползает на пол, тяжело дыша.   Перед глазами привычно сгущается темнота.