В кромешной тьме

— Она совсем ничего не помнит. Уфир работает над ней, но пока результатов нет.   — Разбирайся со смертной сам. Мне это безразлично. Делай, что посчитаешь нужным.    Знакомый голос звучит устало. Малек хватается за эту деталь, как за спасательный круг. Шепфамалум слишком занят. Значит, ему не до Малека.  Хорошо, очень хорошо.    В этом проклятом месте темно и душно. Как и всегда. Тронный Зал пахнет смертью и разложением. Привычная смесь забивается в нос, оседает на корне языка. Хочется сплюнуть, но Малек стоит неподвижно. Затаившись.    Последняя проповедь прошла не очень успешно. Малек вскользь думает об этом, тут же отгоняя воспоминания прочь. Ощущая лёгкий укол под челюстью. Недоумение, не более того. Он всё наверстает, и человеческие грехи наполнят его, как сосуд. Нужно просто немного времени, только и всего. Преподавательское прошлое, природное обаяние… Что может пойти не так? Малек не скрывает сомнений. Он знает: оставь на виду — и Шепфамалум пронесется мимо, беспощадный вихрь не заденет его секретов.   Малек склоняется, отступая назад. Он спешит раствориться в знакомой, уютной тьме, но внезапно Шепфамалум останавливает его. Потоки силы — чужой, леденящей кровь — прибивают к месту, и Малек настороженно замирает.    — Главное, чтобы она оставалась живой, — скучающе напоминает Шепфамалум. — Это условие договора. Остальное меня не волнует. Ступай.    Облегчение накатывает мягкой волной. Поток подхватывает Малека, закручивает в тёплый водоворот. Его тьма ручная, податливая, словно мягкая глина.    Из темноты он шагает в обжигающий холод. Его пробивает крупная дрожь, но сила плетётся вокруг, накидывается на плечи, словно невидимый плащ. Он гулко ступает знакомыми коридорами. Снежная Долина встречает гробовой тишиной.    Это место скорбное, мёртвое. Но скоро здесь всё изменится. Малек минует лестницу, на мгновение замирает перед знакомой дверью. Лазарет, откуда совсем недавно доносились вопли агонии — подопытные Уфира стенали и выли, моля о пощаде. Сегодня здесь непривычно тихо. Он проходит внутрь, идет бесшумно.    Одри спит, подтянув колени в груди.    Малек замирает рядом с постелью. Склоняет голову набок, смотрит задумчиво, отрешённо. Её ресницы слегка подрагивают, тонкая складка залегает между бровей. Малек знает — она не увидит снов. Только нечёткие, мутные образы, голоса, о которых она ничего не вспомнит наутро.  Он просто должен проверить.    Сила сгущается прямо в его груди. Он осторожно садится на край постели, касается ладонью её плеча. Потоки тьмы мягко ползут по простыни, забираются щупальцами в её уши, в глаза и в рот. Малек бесшумно вдыхает. Её тело ослаблено, и сознание так легко прочитать. Она вся перед ним как на ладони, одинокая, беззащитная.  Разбитая кукла.    Он видит лишь синий мрамор. Чернильные узоры в бесконечной мерзлоте. Её сознание пустое, холодное и мёртвое, как это место. Малек проходит дальше. Мутные тени плывут мимо. Шорохи. Тихие, словно шелест травы. Он ожидает увидеть хотя бы что-то. Лица астрейцев или собственное, знакомые голоса, зарево пожара и реки крови. Но здесь абсолютно пусто. Он не находит воспоминаний, и тьма удовлетворённо отступает, возвращается в его тело, захватывая крупицы знакомой силы. Видимо, Шепфамалум оставил немного своей энергии. Малек вздрагивает. Этот дар ему ни к чему.  Шепфамалум хорошо поработал над Одри. Он пытал её долго и с упоением. Пытал ради забавы. Хрупкий человеческий разум защитил её, как сумел. Скоро тьма Шепфамалума рассеется, и ей станет легче. Если бог тьмы не вспомнит о своей новой игрушке.    Одри дёргается во сне.   — Что ты делаешь? — тихо спрашивает она, не открывая глаз.    Малек ощущает, как сердце пропускает удар.    Почувствовала его вторжение? Это вряд ли.   — Отдыхай, моя драгоценная, — шепчет он, чувствуя, как её мышцы расслабляются под его ладонью. — Я приду к тебе утром.    Одри что-то бормочет, и Малек наблюдает за ней ещё несколько долгих минут. Ее кожа бледная, как и простыни, по которым разметались тёмные пряди волос. Рубашка ей велика, и Малек различает очертания угловатых ключиц. Он помнит её другой. Колючее, неприятное осознание.  Малек был рядом, когда Шепфамалум вселил в неё жизнь. Она лежала в стеклянном гробу и выглядела ненамного хуже, чем сейчас. Он наблюдал, как потоки тьмы потянулись под её веки, заполнили вены и артерии, напитали мышцы и кости. Одри вздрогнула всем телом и задышала, не открывая глаз, и Малек испытал почти религиозный экстаз. После этого Шепфамалум оставил её себе. Несколько дней он забавлялся, вторгаясь в её сознание, потроша её тело, её память снова и снова, пока не осталось ничего. Оболочка. Пустой сосуд. Когда смертная наскучила богу тьмы, он велел Малеку позаботиться о ней. Так Одри вновь оказалась в Снежной Долине. В единственном месте, где он мог гарантировать её безопасность.   Одри всегда казалась оплотом жизни. Её мягкая, ласковая энергия обволакивала, хотел он того или нет. Она улыбалась, смотрела с вызовом, спорила, соглашалась. И это было одинаково приятно. Всегда. Девушка, лежащая сейчас в лазарете, мало напоминает прежнюю Одри. У неё слишком тонкие руки, обтянутые белоснежной кожей. Синяки под глазами, сухие бледные губы. Но эта девушка всё же она — из плоти и крови. С живым сердцем под ребрами, с горячим дыханием, возможно, даже всё ещё с настоящей душой.   И с ней можно начать всё сначала.    По крайней мере, на время. Знакомая поступь прерывает его размышления. Уфир идёт, опираясь на трость. Затем шаги затихают — видимо, старый безумец догадался подняться в воздух на своих мятых крыльях. Неслышно возникнув позади, Уфир тихо кашляет, привлекая внимание. Малек оборачивается, и взгляд вязнет в уродливых бороздах на его лице.    — Я выпишу её завтра, — тихо говорит Уфир. Он мнётся, боится, и Малек снисходительно усмехается. — Забирай девчонку. Мне нужны палаты!   — Она ещё не восстановилась, — лениво тянет Малек. Он смотрит, как мерно вздымается её грудь. Дыхание сбитое, и Малек аккуратно касается запястья Одри, прощупывая нитевидный пульс. — Но её покои почти готовы. Я приду за ней завтра.    — Разумеется, ты придешь, — шипит Уфир. Малеку не нужно оборачиваться, чтобы почувствовать этот взгляд, прожигающий до костей. О да. Старик ненавидит его, боится. И правильно делает. — Забирай её, делай что захочешь. Но… — он замокает всего на секунду, а затем продолжает пылко и яростно, с плохо скрываемым торжеством. — Память вернется к ней, и она вспомнит своих астрейцев. И тебя она вспомнит, не сомневайся! Ради этого я постараюсь.   — Постарайся, Уфир, — безразлично отзывается Малек. — А теперь уйди прочь.    Старик недолго мнётся, а после бесшумно исчезает.    Малек зарывается пальцами в волосы.    Только сейчас усталость ложится ему на плечи. Как погребальный саван. Малек ведёт головой, разминая шею. Он вдруг понимает, что очень, очень устал. От Уфира, от Шепфамалума. От хронической растерянности. От того, что все постоянно идёт не по плану — с тех самых пор, как Сомнус предложил Одри яд, жизнь понеслась в выгребную яму со скоростью света.    На обломках старого мира они строят другой. Новый и справедливый. Совершенный. Малек никогда не питал иллюзий — он с самого начала знал, что Шепфамалум принесёт с собой кровь и тьму. И всё же он ожидал, что будет что-то ещё. Что-то новое, правильное в его понимании. Что-то, ради чего стоило выкорчевать прошлое, словно сорняк. Но Шепфамалум не принёс. Старый мир разрушен до основания. Где тогда новый?   Одри дёргается в постели, но тут же опадает обратно. Она не видит кошмаров. Только тёмное, всепоглощающее ничего. Настоящее блаженство. Малек поправляет ей одеяло. Он вспоминает, как её ручной демон бился в агонии после смерти любимой. Кажется, это было тысячи лет назад. Его крики, его юношеская драма. Эмоции переполняли Давида, опустошали тело и разум. Поэтому он не придумал ничего лучше, чем застыть во льдах со своей дружной компанией. И остался бы там навеки, если бы не Малек. Конечно, никто не выразил благодарности. Только угрозы. Одни ультиматумы, словно им действительно было, чем его запугать.    Он вспоминает слова Уфира и неосознанно хмурится. Может, ему и правда удастся вернуть Одри воспоминания. Пусть так. Малек не станет препятствовать — пусть вспоминает, пусть уходит, если захочет. И тогда Шепфамалум вновь растворит её разум в агонии, будет растворять его снова и снова, пока Одри не сдастся. Малек не хочет ей зла. Хочет лишь, чтобы она осознала: как раньше уже не будет, и он — самое безопасное укрытие. Чтобы пришла к нему добровольно. Это было бы лучшей наградой.   Утром Малек возвращается в лазарет. Оживление наполняет мёртвые стены. Прислуги со стопками простыней, с металлическими подносами, в которых тихо звякают инструменты. Сегодня Уфир вернется к своим опытам. Малек ищет его глазами и находит около Одри. Старик мерзко лыбится, разводя руки в стороны. Одри смотрит на него задумчиво, трёт затёкшую шею. Её взгляд приковывают куцые крылья. Малек хмурится. Наверное, стоило преподнести ей всё более… цивилизованно. Но она, кажется, не шокирована.    — Воспоминания всегда возвращаются, начиная с самых ранних, — говорит Уфир, и его голос тонет в монотонном гуле. — Не надейся на быстрый результат. Если возникнут вопросы, я всегда здесь. Буду посещать тебя два раза в неделю.    Одри кивает. Малек кладёт ладонь на плечо Уфира, и тот вздрагивает. Его лицо искажает гримаса. Он скидывает его руку, но Малек и не стремится к тактильному контакту. Только не с… этим.   — Ты крайне любезен, Уфир, — Малек тянет губы в ухмылке. Одри поднимает на него глаза. Её взгляд такой напряжённый, что на мгновение она кажется прежней. — Благословенна ночь, моя дорогая. Ты готова?    — К чему? — глухо спрашивает она. Голос совсем бесцветный.    Малек берет её за руку, помогает подняться. Её сердце бьется прямо в его ладонь, и тьма изнутри ласково шепчет: сожми. Сломай эти хрупкие кости, погрузи руки в кровь. Он сглатывает слюну. Нет, это слишком скучно, хотя он бы не отказал себе в удовольствии погрузиться в неё. Неуместная мысль заставляет усмехнуться.    Одри продолжает смотреть. О чём она думает? Наверное, ни о чем хорошем.   — Я проведу тебя в твои покои, — отзывается Малек, неторопливо направляясь к выходу. Он придерживает Одри за плечи, хотя девушка и сама шагает вполне уверенно. Их обгоняет прислуга, распахивает дверь. — В наши покои, если позволишь.    Она вздрагивает, не поворачивая головы. Малеку хочется рассмеяться, но он остаётся невозмутимым. Предвкушение щекочет кости, пока они минуют бесконечные коридоры и лестницы. Одри молчит. Её растерянность почти липнет к коже, такая плотная и густая. Щёки трогает лёгкий румянец. О чём она всё-таки думает? Наверное, о чём-то очень и очень грязном. Малек не сдерживает ухмылку.    — Зачем я здесь? — спрашивает Одри.   — Тебя никто не удерживает насильно, — тут же поясняет Малек. — Ты можешь уйти, если тебе есть куда.    Она едва слышно вздыхает. Бледнеет, словно только сейчас осознав своё положение.   — Что будет, когда я поправлюсь?    — Любопытная ты лиса, — Малек бархатисто смеётся. Ему хочется перехватить её взгляд, но Одри продолжает смотреть себе под ноги. Словно боится поднять глаза. Это начинает раздражать. Он останавливается, аккуратно касается её подбородка, и Одри, наконец, поднимает голову. Её взгляд затравленный, настороженный. — Тебе ничего не угрожает, Одри. Я не причиню тебе вреда.    — Хорошо, — она полушепчет, и Малек чувствует на коже её обжигающее дыхание. — Спасибо.    Остаток пути проходит в молчании.