Под сто

За городом водитель гнал под сто. На задних сидениях шикарного мерседеса места хватило бы и троим, но Гейдрих широко расставил свои длиннющие ноги и всё двигался к Вальтеру ближе, впереди сидел молоденький новый адъютант. К Гиммлеру они катастрофически опаздывали. Руки Гейдриха были затянуты в тесную кожу серых перчаток, близко обнимавшую каждый сустав, но кожа эта ничуть не скрывала изящной, музыкальной красоты, потомственно выверенной и тонкой. Вальтер любил эти руки. В голове его вертелся очередной доклад, который разозлит всех-всех и бросит на него тень вольнодумства — не в первый раз, но Гейдрих, пусть даже он и верил в достоверность материалов день назад, этими руками станет его пороть, а не нежить, и на скрипку не пригласит ещё месяц, и прошение к рейхсфюреру о присвоении звания не подпишет. Обречённость. На всех фронтах. Вальтер лгать не умел: недоговаривать — да, но что можно было умолчать в цифрах статистики? Адъютант этот был секретарём: он составлял график, принимал звонки и открывал перед начальством дверь машины, и никакой ответственности не нёс — на него сорвутся и забудут, и Вальтер невыразимо часто ловил себя на мыслях о зависти к кому-то. Сам он был слишком умён для простой секретарши, хоть и сосал за десять таких — и Гейдрих об его уме, к сожалению, знал. Он поднял перед Вальтером левую руку и показательно, оттягивая полуглянцевую кожу палец за пальцем, перчатку снял: кисть была бледная, с красными мелкими ранками от зимних морозов и короткими аккуратными ногтями. У него было паршивое, сучье настроение. Он тоже понимал, что доклад никому не понравится — эта игра шла по заранее выверенному и отработанному сценарию, где Вальтер — лишь глупый своенравный мальчишка, за выходки которого приходилось извиняться. И Вальтер роль принял. Рука эта, теперь голая, по-хозяйски легла ему на колено и гладила, без лишней скромности, сквозь складки бридж своим настойчивым теплом. Спереди всё ещё сидел новый адъютант: он молод, моложе Вальтера, и его вряд ли трахал кто-то из начальства, и лучше бы ему не оборачиваться — потому что прошлый их видел, он имел наглость без стука войти к Гейдриху в кабинет по звонку случайно нажатой кнопки вызова, и домой, к своим двум детям, он больше не попал. В гестапо его превратили в рубленое мясо, ещё живое и отчаянно хрипящее. Вальтеру было стыдно и мерзко по-человечески — и так же по-человечески он ликовал: адъютанты у Гейдриха обычно были идейными и брались не с улицы, и мучительная смерть для них — справедливое воздаяние. Беспардонность Гейдриха всегда распалялась быстро, высоченной волной похоти, и от колена рука переползла на бедро в абсолютно, от и до однозначном жесте — мужчина, собственник, просто брал своё, и у Вальтера оставалась ещё какая-то надежда на чужое благоразумие, но бриджи плотные, форменные, и Гейдриху стало скучно трогать просто шерсть без всякой реакции — он положил ладонь на его член, сжал сильно и обидно правильно, так, что у Вальтера по позвонкам потекла лёгкая дрожь предвкушения. Он охнул от внезапности и в тот же миг разозлился — посмотрел на Гейдриха, на лицо его, неприлично довольное: он редко улыбался искренне, и глаза его обычно оставались холодны, но тут — голодная, похотливая улыбка тронула и их масляным блеском. Он наклонился к Вальтеру, полными своими губами прихватил мочку уха и тихо, выразительно прошептал: — Не смотри так. Я могу тебя выебать здесь, и никто из них не рискнёт возмутиться. Вальтеру жарко — Гейдрих его трогал, кусал его шею над воротом рубашки и лгал, лгал, лгал, потому что рискнут, попробуют, потому что против неугодных хватило бы и показаний дешёвого мальчика-шлюшки, а Гейдриха сейчас ненавидел даже Гиммлер. Он не хотел стать сопутствующим ущербом в чьём-то переделе власти, и растерзанный адъютант потом снился ему в тревожных кошмарах, но невозможно красивые и настойчивые пальцы с хирургической точностью массировали его член, давили, водили вверх-вниз, пока не взялись наконец за пуговицы. Вчера был ложно обвинённый фон Фрич, а завтра будешь ты — и твой любимчик-любовник за компанию. Вальтер вцепился в его ладонь обеими руками, сжал запястье и попытался оторвать от себя пальцы, но без толку — сил у Гейдриха было в разы больше, чем у любой кабинетной крысы, и он сгрёб его член уже кожа к коже. Адъютант болтал с водителем, но речь их Вальтер почти не слышал: двигатель тоскливо ревел, и кровь в ушах стучала набатом. От сухого трения горячо, больно и аморально приятно, и Гейдрих царапнул ногтем головку — Вальтер заскулил, специально громко, ему хотелось спугнуть его и прекратить, но эффекта добился противоположного: адъютант дёрнулся, да, услышал, но и рука не исчезла, не остановилась — стала только настойчивее и ловчее. Движение головы адъютанта — поворот в их сторону самым краем зрения. Вальтеру поплохело. Дыхание его сжалось где-то в груди тяжеленным комом ожидания неминуемого, и молодое лицо уже предстало для него изуродованным пытками, а мальчишке повезло, мальчишка был невнимателен и послушен, и этим спас себе жизнь: он смотрел исключительно Гейдриху в глаза, и злобного, недовольного выражения презрения ему хватило, чтобы отвернуться и поникнуть. Вальтеру обидно — он любил Гейдриха дразнить, но никогда не ставил их этим под угрозу, и кончил он без удовольствия, прижавшись лбом к чужой тёплой щеке. В белье стало отвратительно липко. — Какой же ты миленький, когда не огрызаешься.