Руки музыканта

В просторной спальне была отвратительная акустика — немолодой и сильной скрипке негде было разгуляться, и звук плоско бился о стены всем своим изяществом, рассыпался крупными, неотёсанными осколками. Нудно воняло парфюмом Лины. Гейдрих перед Вальтером красовался: прекрасная, вымуштрованная осанка крепкой спины, очерченный подбородок белой кожей жался к тёмному дереву, а пальцы — его невероятные пальцы, — истерично гладили гриф, выгибались угловато, белели от напряжения. Он был чувственным музыкантом, ярким, и тело его всё тянулось вслед за размеренной музыкой, вздрагивало, рвалось. И звучало что-то из русского, смутно знакомое, на скрипку переложенное. Наедине он любил играть Чайковского, реже — Рахманинова, прятал среди документов нотные листы советского издания, вспоминал иногда английских композиторов и перебирал всю дюссельдорфскую выставку — отрывками, когда глотку хотел Гиммлеру перегрызть. Вальтер выпил вина, отставил бокал и улыбнулся — подушки мягко обняли плечи, он улёгся, самую малость прогнувшись в спине, ноги развёл приглашающе — весь подставился, показал себя в который уже раз, подчинился сразу, без сомнений — Гейдрих посмотрел на него отрешённо, и замерла мелодия, отправилась в крепкий кофр скрипка. Кровать под его весом жалко скрипнула, протянутую руку широко трясло. Вальтер прижался к холодной ладони, толкнулся в неё щекой, и ненавязчивый, смолисто лекарственный запах канифоли благодарно лизнул его в ответ, расползся по коже — Вальтер потёрся носом, поцеловал кротко и сухо меж большим и указательным, тронул аккуратно ломкое в резких движениях запястье, размял по линиям серо-голубых мраморных вен, поймал мелкую, короткую судорогу — Гейдрих выдохнул болезненно, расслабил наконец нежно-огрубевшие пальцы. Длинные, вытянутые фаланги и широкие округлые суставы Вальтер обошёл губами, зацеловал их сантиметр за сантиметром, взял в рот и тут же отпустил. — Вы были бы потрясающим музыкантом. Жаль, что… Вальтер ужалил его, задел и получил реакцию — Гейдрих вспыхнул промасленным факелом, глаза его сделались совсем маленькими, злыми, и заласканную руку он одёрнул спешным, презрительным жестом. Претила ему слабость мужчин в интеллигентных кругах, он гордился собою и никогда не жалел о военном училище вместо консерватории. — В нынешней должности вы великолепны. — Конечно. Давай-ка, погрей мне суставы — пока я играл тебе, они разнылись. Вальтер был возбуждён, слабо и невыразительно, и меж бёдер с прошлого раза оставалось мокро, стыдливой болью жарко и слишком, слишком чувствительно. Пальцы Гейдриха ласкать умели только его — единственного своего мужчину, — они не раскрывали и не растягивали, нет — надавили на вход с липкой настойчивостью и влезли внутрь, неглубоко, и начали сразу разминать, скользить вперёд-назад методичными, неспешными толчками, вкатываться в него по самые костяшки и массировать, массировать, массировать. Большой палец упирался под яйца совершенно правильно, Вальтер перед Гейдрихом был раскрыт и безволен. Тело всё пульсировало, и внутри его дразнили с врачебной неумолимостью, упорно и долго — и тело отозвалось наконец, Вальтер весь задрожал, выгнулся, сжался на приставучих пальцах и тихонько заскулил — нутро прошибло окончательно. Гейдрих теперь малейшим движением доводил, играл с ним, как играл до этого на скрипке, и кончить заставил быстро, постыдно насаженным на его пальцы. Если бы Вальтер искал себе божество — выбрал бы руки Гейдриха.