Снежок

По лесу бродили недолго. Ружьё приятно оттягивало ноющее с ночи плечо, и в скрипучем шорохе снега под ногами терялись и резвые заячьи прыжки, и тихий шелест осторожных лисьих шагов. Собак они с собой не взяли, и Гейдрих шёл чуть впереди, внимательно вкрадчивый — всё высматривал следы. Зимнюю охоту Вальтер не любил: в редкие дни серьёзных минусовых температур ему хотелось в одеяло зарыться поглубже и пить вино, а не волков на воротник искать, в остальные же снег выпадал и сразу таял — земля превращалась в чавкающую и вязкую грязь. Гейдрих отдыхать не умел. Эту черту в нём Вальтер приметил сразу — и сразу невзлюбил. Из города они вырвались с трудом, отделались и от начальства, и от его жены, и короткие выходные между рождеством и новым годом могли бы провести за ленивыми разговорами и сексом на жёсткой постели, но нет. Ноги чуть вымокли. Вальтер зачерпнул холодными ладонями горстку сыпучего снега, непослушного и похожего на пух, и скомкал его в разваливающийся снежок. Прицелился — и до широкой спины долетело лишь безобидное облако звонких искр. Гейдрих остановился, заметно раздражённый, напрягшийся зверем, повернулся к нему и подошёл, медленно — как к добыче, улыбнулся нехорошо, и — Вальтер пропустил болючую подсечку по щиколотке, провалился в пушистый неплотный сугроб, и перед глазами оказалось не порозовевшее от мороза красивое лицо, а чистое, светлое и какое-то прозрачное небо в объятиях еловых лап, и недовольное пятно позднего утреннего солнца согрело кончик промёрзшего носа. — Не смей больше так делать. Гейдрих звучал строго-строго, как отчитывал обычно за мелкие ошибки, и Вальтеру не больно — но обидно жутко, ружьё упиралось в лопатку какой-то острой деталью и мех воротника щекотал шею, холод тут же стал пробираться по бёдрам вверх, к спине — он лежал и смотрел на нежное небо, выглядывал призрачный силуэт луны и вместо недовольных вздохов Гейдриха слушал щебет мелких пташек на ветках. Вставать не хотелось. Дублёнка была добротной, плотной, и Вальтер мог бы в сугробе день пролежать, не замёрзнув совсем — пока Гейдрих его не поднимет. Терпение-то у него никакое. Он топтался на месте — скрипел снег, ворчал себе под нос и попинывал Вальтера по сапогам — не говорил ни слова и голос не повышал, но прождал недолго, сдался. Он упал к Вальтеру, коленями в снег, над ним навис грозной тенью, спрятал где-то за макушкой контур луны, забрал себе и невесомо тёплые солнечные лучи — схватил его за бесформенную талию и поцеловал. Губы у Гейдриха были обветренные, с алыми полосками трещин и белёсыми чешуйками мёртвой кожи — Вальтер отвечал ему и старался посильнее измазать своей сладковатой восковой помадой, и прикусить так, чтобы по ранке не попасть — ему нравилось, когда Гейдриху больно, но от вкуса крови тошнило, и щекотная шероховатость раздражала. — Вы что… Далековато, где-то в километре от них, завыл его новый воротник, и только теперь Вальтер заметил, что перчатку с правовой руки Гейдрих снял и расстёгивал торопливо небольшие пуговицы ширинки — и себе, и ему, в снегу посреди леса. Быстрая паника промельтешила отдалившимся воем волков, и Вальтер подумал, что ко всем этим гадостям смиренно привык. Ветер кусался по щекам и ладоням стыло, игольчато, и лежать на ружье стало совсем неудобно, а Гейдрих горячей ладонью обхватил оба их члена разом, и пар его быстрого дыхания влажно окатил Вальтеру подбородок, холодный нос пригрелся к его щеке. Гейдрих — животное, даже хуже. Между ними контрастно тепло, и кожа о кожу тёрлась резко и рвано, неровно — он толкался в свой кулак, елозил суховатой болью по члену Вальтера, назойливым трением всё льнул и льнул, немного лениво и совсем уж спонтанно. Вальтер цеплялся за лисью оборку его пальто промёрзшими пальцами. Урывками ему то холодно, то жарко — не хорошо, но и не плохо, прикосновения Гейдриха горели на губах, угловатой неотёсанной лаской жгли головку члена — ветер их быстро сметал. Он не кончил и едва ли остался возбуждён. Гейдрих обтёр о снег руку, застегнул им брюки и стал ещё недовольнее, чем был до. — Охотник из тебя никчёмный. А тебя вот поймал.