Ненужное

На резких ключицах изломанно лежали бусы. Пятна невинности. — Вам нравится меня смущать, Вальтер? — Может быть. Жемчужные бусы, кокетливо-неаккуратные, они жались к его светлой коже, поблёскивали вытянутыми перламутровыми боками — отвлекали внимание от нелепых складок платья на плоской груди. Штирлиц перед Вальтером — на колени. Поверженный, покорный, он потянулся к нему — поцеловал, глубоко и медленно, попробовал вкус его новых сигарет, а ещё — помады, жирной и маслянистой, чуть горьковатой. И Штирлиц так давно не целовал женщин — отвык от помады, от платьев и чулок, и Вальтеру этот оттенок красного совсем уж не шёл: рыжил его холодное, бледное лицо, отвлекал от лукавых голубых глаз. Он был красив, без всех этих излишков. Штирлицу с ним всё позволялось: помаду — стереть, манжетом форменной белой рубашки, размазать тонким мазком по его щеке, и поцеловать, снова. Пошлость. Нога на ногу — прозрачные шёлковые чулки обнимали худые острые колени, туфли на небольшом каблуке тесно сжимали стопу. Тонкими пальцами Вальтер играюче приподнял подол, скользнул ногтями по коже, по узкой ленте подтяжки, по изгибу голого бедра — Штирлиц повёлся, к его пальцам подался своими, под подол, и там — пояс, согретые телом деликатные кружева. Чулки Вальтеру были малы — вгрызались в кожу тугой полоской верха, а у Штирлица дыхание спёрло, когда он насилу оттянул их край и губами коснулся красноватого следа, и сверху оставил свой — от помады, когда почувствовал, как напряглись сильные мышцы, когда отстегнул маленькие хрупкие крючки и стал чулки стягивать. Вальтер гладил его по волосам, улыбался легко и свободно, а Штирлиц — дрожал, боялся изорвать, испортить, и туфли снял аккуратно-аккуратно. Щекой — об узкую щиколотку, псом дворовым к ласковому господину, и горочку выпуклой косточки он обвёл губами, и вернулся выше, под подол, к открытой голой коже, к его нежным-нежным, чувствительным бедрам, — и знал, знал, знал, что щетина его царапала Вальтера, что вздохи эти, тихие и резвые — оттуда, от этого. И на бедрах от резинок всё те же полоски, красные бороздки — Штирлиц в них языком, быстро и мокро, на них — пятнышком синяка, лёгким укусом, неспешной отметиной. — Вам не нравится как я одет? Штирлиц поднялся, сел к нему — к худой спине, и вся ломкая красота его тела — мужская, и Штирлиц любил его, любил, как платье обнимало талию, а чулки — узкие крепкие бёдра, ещё сильнее — когда обнажённый, когда молния побежала по позвоночнику вниз, и сам он губами за ней, по выступающим позвонкам. И парфюма навязчивая капля свербила, жгла в густом воздухе комнаты — Штирлиц женских запахов не любил, они его душили, давили, приказывали начаться мигреням. Острые лопатки под губами оказались тёплой, мягкой кожей, и редкими родинками под языком покатые плечи — для платья слишком широкие, слишком мужские. С плоской груди ткань соскользнула тихим шорохом, и пояс — молочное, тонкое кружево, и на коже Вальтера от него — тоже кружево, завитки узоров, лепестки петель. — Вам не нужно быть в платье, чтобы я вас любил, мой милый, мой дорогой… Угловатые бёдра — под прикосновения, снова, в сотый, тысячный раз, — Вальтер так любил, когда Штирлиц его трогал и нежил, он расслаблен был совершенно, в объятия отдавался, гнулся, и член его, уже возбуждённый, ласкать получалось привычно-правильно, выученными движениями, медленными и томными. Их он поощрял тихими стонами, громким вздохом — к оргазму. — Вы прекрасный мужчина, Вальтер.