Люди ненастоящего города

Сощуренные до предела глаза бежали по взрытой земле. Зачем она бежала? Эта гордая волчица таёжных лесов? Мозг бился в истерике, стремясь обуздать своенравные лапы, но сердце знало всю правду. Сердце, вот чем дышит и живёт каждое живое существо, звало на восток, туда, куда ещё не ступала лапа её братьев. Некогда серебристая шубка, старательно вылизанная накануне, обвисла грязными сосульками и притягивала к земле не хуже лосиной туши. Разбухшая земля налипала неподъёмными кандалами, норовила предательски уйти из-под лап. Каждый бросок отзывался сладкой истомой в мышцах, на клыках играла ухмылка. Да, она растерзает в клочья тех, кто посмел поднять руку на её брата. И плевать, что впереди большая Стена, за которой бывали разве что только птицы, да и они мало чего рассказывали потом. Вот из-за поворота показался рокочущий железный зверь, в брюхе которого был её брат. Взрывая в клочья землю, зверь кидал её навстречу волчице, словно в насмешку над её хилыми попытками, над её лживыми намерениями. Но так ли лживо, так ли беспомощно чувство существа, пытающееся спасти своего кровника? Злой ветер гнал по небу чёрные орды туч, хлестал еловыми лапами, норовя сбить с лап. В свете огненных молний дружелюбный ранее лес, где каждое дерево было непросто знакомо, оно было другом, казался теперь чем-то чужим, навеянным злобой и ненавистью к внукам своим, словно пришлым. Волчица бежала и не понимала, за что же, за какие заслуги она в своём доме теперь чужая? Ведь сам Нюлэсмурт просил помощи и поддержки у волчьего племени, когда слишком развелись кабаны и повадились на его землю чужие, несущие смерть из-за той стороны Стены. Кто они были, эти странные двуногие существа, так похожие на её брата, никто не знал. Но с каждым их приходом Хозяин Леса злился всё сильнее, переставал верить своим же кровным внукам. Глаза налились злобой. Злобой и болью, рвущей в клочья душу. Она найдёт Их. Найдёт тех, кто посмел нарушить её покой, покой её семьи. Найдёт и разорвёт на части, разбросает по всем сторонам света, чтоб отныне никогда не топтали родную землю ироды. Правое ухо прожгла невыносимая волна боли. Казалось, его схватили огненными тисками и вырвали одним точным движением, как матёрый волк, в один рывок валивший кабана. Что это могло быть, она не знала. Ей было не до этого. Сильный сгусток злобы там, впереди на железном звере, метил в самое сердце. Это была не та праведная огненная злоба, захватившая на время всё её существо, а ледяная, обжигающая колючими шипами злость, от одного прикосновения к которой становилось страшно. И даже ей, храброй волчице таёжных лесов, измерившей своими лапами вдоль и поперёк родную землю, испытавшей на своей шубке клыки свирепого вепря, даже ей становилось как-то не по себе. По бокам мелькали деревья. Некогда величавые, наполненные своей неповторимой гордостью, они теперь походили скорее на уродливые коряги, тянущие свои бородавчатые пальцы навстречу ей, как будто просили милостыни… но что она могла дать им, кроме своей жизни, своей свободы? Ничего. Брошенным в воду щенком она барахталась в этом мире, надеясь выплыть из кровавого омута. Но муть затмевала глаза, вумурты спутывали лапы речными травами, давая лишь последний раз глотнуть свежего с парами яда воздуха, и снова на дно. Но… Последний рывок, наполненный болью и яростью израненного тела и убитой души. Рвутся крепкие нити, сдирая в клочья шкуру. Последний крик вырвался на свободу. Вой, ледяными клыками впивающийся в сердце любому и безжалостно раздирающий его на мелкие кусочки, пронзил клинком света окружающую тьму. Но и ему не суждено было сбыться. Огненная молния пронзила сознание, разорвала в ошмётки волчье сердце, лишив тело самой жизни. Но она продолжала бежать, уцелевшим клочком сознания, самой душой понимая, что никакой жизни не было, нет и смерти… Она бежала, не ведая страха, не чувствуя лап. Она продолжала бежать наперекор пронзавшим её огненным молниям, наперекор самой Судьбе…

***

Голову пронзила резкая боль. Сотни раскалённых иголок, впившихся в тело, стали выворачивать мясо, раздирая кожу в клочья. Впору было бы выть, но и горло беспощадно рвали когти. Очередная волна боли, что должна была, казалось, добить всю волю, собранную в кулак, неожиданно вернула сознание. ─ Айра! – раздалось охрипшее, полузвериное рычание в невидимой пустоте. Зачем? Ведь, по сути, она была ей ни кем. Но она продолжала повторять её имя, уже слившееся в одну сплошную песню рыка. Зачем? Зачем она лежала сейчас ничком на чем-то мягком и пахнущем гнилью? Почему? В памяти всплыла теплая шершавая кора ели, она прижималась к ней щекой, чтобы успокоить бурю своих чувств, вызванных неожиданным признанием. Этот запах нагретой на солнце смолы, нос до сих пор его помнил. А дальше... Сознание снова вернулось к воспоминанию волчицы. Унябей верила в реальность своих видений, ведь древние шаманы ее народа могли вселяться в зверей. Но, но для чего боги сейчас дали ей эту способность? В носу что-то зашевелилось. Что-то маленькое и с множеством лапок, так похожее на насекомое. Резко открыв глаза, девушка попыталась сесть. Но это плохо получается, когда у тебя четыре лапы. Вокруг была кромешная темнота. Тьма может быть разной. Пушистой и мягкой, как перина, когда ты болеешь, или холодной и колючей, как в безлунную зимнюю ночь. Но эта тьма была обжигающе чужой и зловещей. Сквозь шум бешено колотящегося сердца до ушей стал доходить звук редкой капели. Вначале на периферии, но постепенно этот новый звук начал поглощать собой всё сознание. Унябей зарычала. На четвереньках, словно зверь, она бросилась к источнику звука, но, не преодолев и пяти шагов, стукнулась лбом о что-то железное, что отозвалось гулким эхом. Вода как на зло продолжала так же меланхолично капать где-то там за железной дверью. Сознание снова перемкнуло, но теперь уже в другую сторону. Тяжело дыша, девушка села на холодный каменный пол, подперев спиной дверь. Все тело саднило от множества царапин, но тем не менее было цело. Мокрая насквозь одежда ледяным слизняком прилипла к израненному телу. Перья, что обычно весело колыхались по ветру, повисли безмолвными плетьми с грязных волос. ─ Перья... За что?! Это был крик отчаяния. Крик, обращённый к богам, но боги оставались глухи. Низкий потолок над головой прижимал к земле не хуже ярма, плющил в тонкий блин не хуже серых клубов того сумрачного неба. Где сейчас та бездонная синева, что в силах решать судьбы всех живых существ? Унябей смотрела вверх в поисках ответа, но наткнулась только на бессердечное молчание бетона, на ледяной холод земли там, в холодной вышине. -Эрик ─ одними губами прошептала она древнее имя Свободы. На глаза навернулись слёзы. Где теперь всё? Где всё то, что она любила? Где всё то, чем она жила? Нет, она не может погибнуть здесь в дали от своих богов, вдали от своих друзей! Унябей раненым зверем заметалась по своей темнице. Расшибаясь, она раз за разом натыкалась либо на безразличные бетонные стены, либо на глухую железную дверь. Боль сбитых костяшек пальцев каленым кинжалом вспарывала сознание, но и она не могла заглушить отчаяние мертвого духа, овладевшего телом. Хотя кто тут мертв, а кто жив? Ведь ушедшие продолжают жить среди нас невидимыми тенями. Скрюченными обездвиженными пальцами ломая острые когти словно запертый зверь она пыталась царапать дверь, рыть холодный бетон там, где свежий воздух поступал из небольшой щели. Но всё это было бесполезно. В бессилии на негнущихся ногах, Унябей отползла от двери в дальний угол темницы, где была та самая подстилка, на которой она очнулась. Деревянные доски настила, лежащие под затхлой соломой, жалобно скрипнули. На скрип отозвалось лязгом дурно пахнущее ведро в противоположной углу, получившее от девушки небольшим камешком по своей стенке. Ронять его, или же заглядывать внутрь очень не хотелось. Вскоре всё тело охватила крупная дрожь. Начавшись с лёгкого подрагивания пальцев, она стала бить израненное тело в истерическом припадке, скрючивая в тугой узел лёгкие, не давая вздохнуть, выворачивая на изнанку кишки, хоть в них давно уже было пусто. Округлившимися от хтонического ужаса глазами Унябей вглядывалась в окружающую тьму. Но ничего, кроме выжидающих серебристых троллей из далёкого детства, она не видела. Зубы начали непроизвольно стучать, выбивая только им ведомый шифр. Чтобы спасти эмаль зубов, Унябей с силой сжала челюсти, подперев рукой. Но это мало помогало. Сосуд жизни, бурлящий новыми делами, жаждущий приключений, в одночасье стал бесполезной ржавой жестянкой. Обузой. Уродством. Ничем. Единственный сохранившийся острый коготок на мизинце левой руки потянулся к пульсирующей на шее вене. Ее пульсация наводила сладкую истому, звала к себе. Одно отточенное движение и рвётся нить жизни, наступает конец всему. Ей хватит на это сил. Но! Рука остановилась в миллиметре от кожи. В чём тогда смысл? Вечно блуждать в стенах этого подземелья? В вечном гнёте неволи? Смерти нет. Но это чужая земля. Чужие боги заведуют этим миром, и кто знает, как они встретят маленькую девочку с цветочным именем. Клубочек. Маленький островок жизни в этом ледяном царстве мракобесия и зла затеплился в измученном сердце.