уайбл

На пятницу назначен первый съемочный день, и у Чимина почти зудит под кожей от нетерпения. Ему хочется услышать отстук хлопушки, хочется найти взглядом камеру, чтобы убедиться, что она действительно есть и больше не смотреть на нее, хочется вылезти ненадолго из самого себя и стать кем-то другим. Потому что быть собой, честно говоря, Чимин уже устал. Ему кажется, что в последнее время даже это получается у него так себе. С Тэхеном они все же созваниваются, находят приятное для обоих пересечение часовых поясов и разговаривают так долго, что у Чимина уже слипаются глаза, а у Тэхена вовсю разгорается новый день. Чимин рассказывает ему о том, как расстался со Стейси, сухо передает суть их последнего разговора, а Тэхен, хоть Чимин совсем и не просил, долго убеждает его, что Стейси — дура, а Чимина любить не так уж и сложно. Почти так же легко, как дышать. — Она мне все равно никогда не нравилась, — ворчливо признается Тэхен. Чимин смеется. — Это Минди тебе не нравилась. Ну, справедливости ради, она и мне-то не сильно нравилась. Когда Чимин сознается, что скучает, он уже не смеется. Тэхен тоже. Рассказывает, как ему одиноко ходить по местам, в которых они когда-то были вдвоем. Чимин такой роскоши лишен — для него каждое место одинокое, сколько бы людей там ни было. — Приезжай, — тихо роняет Чимин в так удобно образовавшейся паузе. — Приеду, — так же тихо отвечает Тэхен, и Чимин почти верит, что ему послышалось, потому что он знает, что этого не будет. Им нравится строить планы, которые никогда не сбудутся. Это похоже на быстрое избавление от накатывающей в моменте тоски, этих планов должно обязательно хватить до следующего раза. Почему-то Чимину все равно тоскливо, когда он кладет трубку. Тоска липкой патокой тянется за ним на протяжении нескольких бесконечных дней. Она затекает в клавиши ноутбука, когда Чимин пишет Тэхену о Юнги — слишком постыдился говорить об этом вслух. Лениво падает каплями на кафель в магазине, когда Чимин исследует скудный ассортимент кимчи на самой дальней полке в отделе товаров из других стран. Ритмично звенит о бортики ванной, забивая собой слив, когда Чимин решает наконец подкрасить корни и разводит жутчайшую грязь, которую убирать нет абсолютно никаких сил. В глазах жжет от запаха аммиака, слезы текут от него же, и даже если их слишком много, то ничего страшного. Чимин просто расстроился, что где-то на затылке, наверное, остался кусок, до которого он не дотянулся. Чимин не может дождаться пятницы, она дразняще машет ему рукой, выглядывая из-за четверга, который еще надо пережить. Чимин, как назло, просыпается чуть ли не с рассветом, раздосадованно отмечая про себя, что впереди целый день, в котором он снова будет абсолютно бесполезен. Он пытается найти себе занятие: разбирает заваленный вещами шкаф. Правда, устает на середине и решает продолжить в какой-нибудь другой раз, когда ему будет нечего делать. Перемывает всю посуду, даже дважды, потому что ее изначально было не так уж много. Составляет список покупок и выбирается в магазин — побольше и подальше от его дома, чтобы убить время. Придирчиво изучает состав и срок годности, мыслями находясь совершенно в другом месте. Где-то между и-мейлом Юнги со сценарием и съемочной площадкой с наведенной на него камерой. Справится ли Чимин? Сможет ли уместиться в персонажа, которого Юнги создал для него? Специально для него. Чимин редко страдал синдромом самозванца, если дело касалось работы. Он знал, что хорош в том, что делает, он добился всего своим упорным трудом, отдал слишком много — целого себя, — чтобы быть там, где он сейчас. В большой картине мира. В маленькой картине мира, в этом маленьком «сейчас» Чимин стоит в очереди на кассу с целой тележкой продуктов и переживает, что он не справится. Не вживется, не прочувствует, не заставит поверить. Оставит НеУилла скомканным набором фраз, поспешно натянувших на себя маску отдельного человека. А через прорези для глаз будет видно Чимина, напуганного, потерянного и неуместного, который редко страдал синдромом самозванца, когда дело касалось работы, но хронически им болел в повседневной жизни. От переживаний и скуки — непонятно, от чего больше, — Чимин спасает себя так, как умеет. Перестает быть собой. Становится НеУиллом, который, как волк на полную луну, оборачивается из пиксельных фраз в живого человека. И вот за покупками вышел уже не тоскливый Пак Чимин, который не может дождаться конца дня, а радостный НеУилл, который с удовольствием отправился в магазин, чтобы приготовить ужин для своей второй половинки, которой назначено свидание. И готовить он будет не самое простое блюдо, потому что изобретательности тоскливого Пак Чимина хватило только на него, а свое любимое блюдо из детства, которое ему частенько делала бабушка. И он разделит это воспоминание со своей девушкой, и даже очевидно покупное и не самое вкусное кимчи не сможет омрачить его вечер. НеУилл выкладывает продукты на ленту и тихонько напевает себе под нос, не обращая внимания на остальных покупателей. Когда подходит его черед, он первым здоровается с продавцом и заводит непринужденную беседу, успевая одной рукой раскладывать покупки по пакетам, а второй достать из бумажника скидочную карту и несколько купюр. Кассир, пожилой и угрюмый на первый взгляд мужчина, вдруг охотно поддерживает диалог, заботливо помогая уложить головку сыра, которая цепляется за торчащий салат, и даже проводит какую-то дополнительную скидку незаметно для других покупателей. — Сынок, — вдруг говорит он, и тоскливого Пак Чимина точно бы перекосило от такой фамильярности, но для НеУилла, выросшего в другой культуре и среде, это привычное дело, так что он просто выжидающе улыбается, показывая, что слушает. — Кимчи не пробивается. У него срок годности заканчивается, программа не пропускает. Ничего страшного? Можешь сбегать поменять, если хочешь. НеУилл бы хотел, но подглядывающий за ним Чимин знает, что это была последняя упаковка. Как знает и то, что у него уже нет сил идти в какой-то другой магазин. Придется без кимчи. НеУилл бы не расстроился, это даже не основной ингредиент, но Чимин хотел его и он расстраивается, а НеУилл, сбитый с толку этим неприятным обстоятельством, и вовсе исчезает. — Нет, все в порядке, просто уберите его, — равнодушно говорит Чимин, чувствуя, как уголки губ ползут книзу. Оставшиеся продукты запихиваются в пакет совсем уж по-живодерски, а сам пакет отъезжает чуть в сторону, чтобы остаточно-заботливый кассир не мог помочь Чимину. Сам справится. Кассир отсчитывает сдачу, периодически поглядывая на вмиг похмуревшего Чимина, который как-то нетерпеливо перебирает шелестящую ручку. Вежливое и все еще теплое «хорошего дня» сталкивается лишь с коротким кивком головы, который теряется в потоке ворчания, когда автоматический датчик движения не срабатывает с первого раза и Чимину приходится потоптаться на месте, прежде чем выйти. Домой он идет в еще более расстроенных чувствах, чем шел в магазин. Корит себя за то, что не смог удержать маску, которую сам зачем-то нацепил. Какой же он актер, если его из роли выбивает малейшее отклонение от сценария? Остаток дня Чимин не может избавиться от мысли, что актер из него такой же, как и человек. Посредственный, блеклый и такой себе. Тоска обволакивает каждую его частичку, даже там, куда он сам достать не может, и Чимин, как нетерпеливый глупый ребенок, ложится спать рано. Гораздо раньше, чем обычно, чтобы обмануть себя, чтобы пятница наступила поскорее, чтобы Чимин мог хотя бы ненадолго снять с себя этот дурацкий костюм, сотканный из тоски, и надеть что-то другое. Руки будут заляпаны ей, но он постарается ничего не замарать вокруг себя. Очень постарается. По дороге в студию Чимин думает о том, как Юнги впишет сцену в выданный ему павильон. Почему-то ему не кажется, что Юнги сможет затребовать новые декорации, и Чимину интересно, как он будет выкручиваться. Может, он и вовсе не станет. Зайдя внутрь, Чимин замечает, что работа кипит уже не первый час. Стафф усиленно наводит порядок и переставляет камеры, и гримеры носятся с кистями и спонжиками. Чимину не думается, словно он пришел незадолго до начала вечеринки и застал приятную суету, он уверен, что опоздал, уверен, что все случилось и без него. Какая-то девушка, Чимин не успевает рассмотреть ее, спешит к выходу, прощаясь со всеми. Чимин оборачивается ей вслед и смотрит на развевающиеся полы длинного пальто. Парень, что до этого торопливо заматывал длинный провод, оставляет свое занятие, чтобы открыть и придержать ей дверь. — Она просто чудо, — говорит он, сталкиваясь с Чимином взглядом. — Уверен, вы отлично будете смотреться в кадре вместе. Чимин пожимает плечами и ничего не говорит. В горле костью стоит тот факт, что это, наверное, его партнерша, о которой Юнги не потрудился даже сообщить, не то что познакомить. Чимин думает о том, как выплеснет на Юнги все свое недовольство, покажет, что ему неприятно, чтобы Юнги стало стыдно. Юнги даже не прячется от него — выходит из-за угла, внимательно вчитываясь в какие-то бумаги, и совсем не обращает внимания на недовольного Чимина. Чимин хочет уперто остаться стоять на месте, чтобы Юнги врезался в него, испуганно ойкнул и принялся собирать рассыпавшиеся по полу бумаги, пока сам Чимин будет возвышаться над ним, сверля его гневным взглядом. Чимин делает шаг в сторону совсем не потому, что боится показаться глупым. Юнги, замечает Чимин, выглядит уставшим. — О, ты уже здесь, — говорит все-таки заметивший его Юнги, стоит им поравняться. — Ты как раз вовремя, мы только закончили. — Я вижу, — холодно отвечает Чимин. Юнги, может, и выглядит уставшим, но злость Чимина не испаряется за секунды. — Объяснишь? — По пути, — бросает Юнги и продолжает идти, вынуждая Чимина последовать за ним. — На, подержи. — Он впихивает Чимину в руки несколько листов, и Чимин беспомощно хватается за них за неимением другого выбора. — Я слушаю, — напоминает он. — Я решил отснять одну сцену до твоего прихода, чтобы не задерживать Наоми. Для дальнейшей работы она мне не нужна, а с тобой я планирую задержаться. — Почему ты не сообщил мне, что надо приехать раньше? Я бы приехал. Юнги, до этого создающий вид невероятно занятого человека, останавливается и оборачивается, смотря на Чимина так, как если бы он сказал какую-то глупость. Он в очках, замечает Чимин. Ему идет, он выглядит солидно. — Зачем? Ты был не нужен. И это задевает, хотя Чимин даже не до конца понимает причину. Секундой ранее Юнги отзывался в той же манере о Наоми, и Чимин знает, что это обычная практика, актерам не надо присутствовать на всех съемках, но это небрежно брошенное «не нужен» все равно расстраивает. — Но я бы мог… чтобы… — пытается найтись Чимин, — мы могли бы хотя бы познакомиться, не думаешь? Нам же работать вместе. А я и имя-то ее узнал так, вскользь, будто это не важно. — Это действительно не важно. Я вообще не уверен, что ее зовут Наоми. — Ты невозможен! Как ты можешь быть таким? — С удовольствием. Чимин закатывает глаза и не забывает убедиться, что Юнги это видит. — И что вы снимали? — интересуется Чимин, когда они вновь продолжают идти. Пытается разбавить интонацию, чтобы она не звучала такой заинтересованной. — Сцену в аэропорту, — отвечает Юнги. — Это была выездная съемка, пытались подловить момент, чтобы людей было не так много. Все получилось так внезапно, что я решил не дергать тебя. Не думаю, что ты бы обрадовался моему звонку в половине шестого утра. — А Наоми, значит, обрадовалась? — Это ее работа. Что ты вообще прицепился к ней? Я не могу понять, что тебя задевает. То, что тебя не позвали, или то, что ты упустил шанс покрасоваться перед девчонкой? Ты уж выбери. — Что значит «покрасоваться»? Мы коллеги, было бы логично, если бы мы были с ней знакомы. И это твоя обязанность, как режиссера, убедиться в этом. — Нет. Чимин. Моя обязанность, как режиссера, снять чертов фильм, тимбилдингом пусть занимается кто-то, у кого больше свободного времени. Ты реально пытаешься подружиться со всеми, включая массовку? Да. Чимин пытается. Он считает, что это уважительно — знать всех, с кем он работает. Это же не значит, что все они станут его лучшими друзьями. — Пытаюсь перебить послевкусие от знакомства с тобой, — с кислым лицом сообщает Чимин. Юнги останавливается у двери в дальнем конце павильона, но заходить не торопится — сверяется с часами. — Четыре, — деловито говорит он. На часах Чимина едва доходит десять. — Что «четыре»? — Целых четыре минуты ты вел себя почти нормально и не говорил мне никаких грубостей. Я бы сказал, что идем на рекорд, но ты в целом всегда укладываешься примерно в такой диапазон. Чимин тушуется, как школьник, которого отчитывает учительница за невыполненную домашку. Юнги замечает. — Не кисни, я пытаюсь разбавить обстановку, а то ты какой-то сам не свой. Тоскливый, что ли. И… вау. Мин Юнги замечает слишком много. Какой глазастый. — Давай лучше работать, — сдается Чимин. — Пользы от этого больше будет. Юнги кивает, словно улавливает настроение Чимина. Чимина это раздражает. Ему внезапно кажется, что он видится Юнги каким-то хрустальным, кем-то, с кем надо осторожничать и подбирать слова. Чимину нравилось, когда Юнги так не делал. — Я планирую доснять сцену в аэропорту с твоим участием. — Чимин только открывает рот, чтобы указать на то, что по словам Юнги в аэропорту команда уже была, как Юнги спешит пояснить: — Сам ты будешь в самолете. Я не прописывал эту сцену в присланном тебе сценарии, она пришла мне в голову уже после согласования с тобой. Чимина пугает, когда Юнги приходит что-то в голову. Особенно, когда в его распоряжении имеется заочное согласие Чимина с чем бы то ни было. Юнги замечает его зарождающийся протест и растягивает губы в улыбке. — Не переживай, все слащаво, клишированно и розово, как ты любишь. Герой прибегает в аэропорт, чтобы вернуть любовь всей своей жизни и признаться в своих чувствах. Чимин пытается найти подвох, который — он точно знает, — там есть. — Мы опять поедем в аэропорт? — пытается он, совершенно не понимая, зачем гонять стафф туда-сюда. — А кто тебе сказал, что ты бежишь? Я же дал тебе сценарий, — Юнги многозначительно показывает на листы, которые всучил Чимину несколькими минутами ранее. — Мог бы и прочитать ради приличия. — Мог бы и сказать, что это сценарий, — ворчит Чимин, раскладывая листы в правильном порядке. — Впихнул так, словно это ничего не значащий мусор. — Так и есть, пока ты не сыграешь. Я могу написать здесь что угодно, — Юнги легко касается пальцем неровного края стопки, — и все это будет просто словами, пока ты не вдохнешь в них жизнь. Чимину, честно говоря, нравится, как Юнги одной мимолетной фразой заставляет его почувствовать себя чуть ли не волшебником. Такие фразы нравятся ему гораздо больше, чем те, сказанные также Юнги, от которых он чувствует себя пустым местом. Юнги, оказывается, вообще на слова не скупится, разбрасывается ими так, будто не понимает, что они — оружие. Чимин уже не знает, как сложить свои слова так, чтобы Юнги понял. Сцена, как и сказал Юнги, действительно слащавая, клишированная и розовая. Как Чимину и дóлжно любить. За исключением одного «но». Вообще, нескольких, но Чимин пока не может решить, что его смущает больше. Юнги внимательно следит за ним, пока он дочитывает до конца. Ловит каждую микрореакцию с таким усердием и вовлеченностью, что Чимину назло ему хочется сохранить покерфейс. Брови, тем временем, все ползут и ползут вверх. — Это… — начинает Чимин, тут же вспоминая один из их первых диалогов. — Необычно. У меня два вопроса. Юнги довольно ухмыляется. — Я даже знаю, какие. У меня тогда тимбилдинг. Ты задаешь только один вопрос, а я по нему понимаю, что ты за человек. — Тимбилдинг не так устроен, — возмущается Чимин. — А он и не входит в перечень моих обязанностей, — парирует Юнги. — Откуда мне знать? Так вот, вопрос. И Чимин замолкает. Зная то, каким засранцем может быть Юнги, он вполне может ответить только на один вопрос, даже если важны оба. Чимину надо подумать. Желательно, несколько дней — отчего-то ему кажется, что от его вопроса будет зависеть очень многое. Но у него нет нескольких дней. Даже нескольких минут нет, если нервный отстук пальцев Юнги по папке, которую он держит в руках, говорит хоть о чем-то. — Ладно, — сдается Чимин. — Выбери, один или два? Юнги только кивает, делая серьезное лицо, и записывает что-то невидимым карандашом на обложке папки. — Два. Чимин приоткрывает губы для расстроенного вздоха, но ловит его на середине и вместо этого задает вопрос. Тот, который шел первым номером. — Почему она бежит за ним? Должно же быть наоборот, — спрашивает Чимин, не сводя с Юнги взгляда. Юнги хмыкает. — А кто сказал, что так должно быть? Разве это где-то написано? — В негласных правилах ромкомов, — серьезно отвечает Чимин. — Мужчина бежит за женщиной, извиняется, признается ей в любви, раскаивается, и его прощают. Может, слегка мучают перед этим. Это стандартный красивый жест, все это знают. — А если виновата женщина и извиняться надо ей? — И Чимин даже не успевает обдумать этот вопрос, как Юнги продолжает говорить. — И красивые стандартные жесты могут работать в обе стороны. Они, если их делает женщина, не перестают быть ни красивыми, ни стандартными, ни, что самое главное, приятными. Не сталкивался никогда с таким? — Нет. — Оу, даже жаль тебя как-то. Вот, проходи. — Юнги распахивает перед ним дверь в свой «офис» — незанятую гримерку, которую Юнги наверняка использует для своих нужд, чтобы не бегать постоянно на другой конец здания до своего настоящего кабинета. Чимин заходит и оборачивается на Юнги, замершего в проходе. — Я открыл и придержал тебе дверь. Стандартно и приятно. — Но ты не женщина, — возражает Чимин. — Какая разница, если ты все равно с таким не сталкивался? — Большая. Это неудачный пример. Хоть я и шел впереди, у меня заняты руки. Твоими же бумажками! И если бы ты не открыл дверь, это сделал бы я, просто с небольшой заминкой, а ты бы стоял и дышал мне в затылок. Так что это совсем не то. И Юнги смеется, совсем тихо. — В ответ на красивые и приятные жесты принято говорить «спасибо», — качает головой он. — Но на первый раз я прощу тебя, раз уж для тебя это в новинку. Чимин упрямо молчит, будто пытается доказать что-то Юнги. А внутренний голос едва различимо просит сдаться, потому что это и правда было приятно. Совсем чуть-чуть. — В общем, — первым сдается Юнги, — я считаю, глупо делить поступки на мужские и женские, потому что на деле все гораздо сложнее. Можешь не соглашаться со мной сколько хочешь, но сцена уже снята. — Я тебя услышал, — хмуро тянет Чимин и садится за стол, продолжая сверлить взглядом сценарий. Юнги неторопливо проходит внутрь и принимается искать что-то в выдвижном ящике. — А какой был второй вопрос? — между делом интересуется он. — Ты же сказал, что ответишь только на один. — Так и ты задал не тот, который я выбрал, — отвечает Юнги. Чимин закатывает глаза. Юнги слишком внимательный. — Она успела? — с притворным безразличием спрашивает Чимин, хотя уже знает ответ. — Нет. — Почему? — Потому что иногда так случается, — пожимает плечами Юнги. — Может, это и к лучшему. Чимин хочет упрекнуть Юнги в том, что он сам не может определиться, хотя это он писал сцену, и это он должен знать, к чему это приведет. Но он молчит. Упреки почему-то не лезут. — Расслабься. — Юнги садится за стол напротив Чимина. — Она не основной любовный интерес. Мне нужно было, чтобы она не успела. Эта сцена будет в самом начале фильма и почти ни на что не повлияет. — Зачем фильму сцены, которые ни на что не влияют? — Чимин искренне не понимает. — А это уже третий вопрос. Мы договаривались на два. Юнги его обыграл, а Чимин до этой секунды даже не знал, что они играли. Чимин понятливо кивает, потому что принимать поражения надо уметь с достоинством. У него это хорошо получается. Юнги молчит. Чимин тоже. Юнги перестает молчать первым как-то слишком быстро. — И что, даже не съязвишь? — А ты ждешь? — Да. — Тогда не стану, чтобы радости тебе не доставлять. Теперь очередь Юнги закатывать глаза. — Ладно, план по переругиваниям выполнен, теперь можно и поработать. — Чимин весь подбирается, он за этим сюда и пришел. — Пока стафф приводит съемочную площадку в приличный вид, мы успеем обсудить с тобой еще одну сцену, которую будем снимать уже через неделю. У меня как всегда есть наброски… — Для человека, который постоянно говорит, что его задача писать сценарий, сценария у тебя слишком мало. — Чимин, может, и не станет доставлять радость Юнги, но себя тоже баловать надо. — План по переругиваниям перевыполнен. Прекращай, а то выдохнешься и в следующий раз двух слов не свяжешь, — отчитывает его Юнги, и Чимин тушуется. — Это будет первая встреча твоего героя с главным любовным интересом. Ты когда-нибудь играл бариста? — О, кофейни мне нравятся, — оживляется Чимин. — Не играл, но всегда хотел попробовать. — Я просто не знаю, ты будешь выигрышнее смотреться в амплуа бариста, который испортит напиток и откажется признавать это, или в амплуа покупателя, который и так будет на взводе и выплеснет все накопившееся недовольство. Нет принципиальной важности в том, какую сторону конфликта ты займешь, но мне интересны твои мысли на этот счет. Чимин искренне не понимает, почему у Юнги все всегда должно быть с какой-то подковыркой. Почему ему надо изворачиваться и выкручивать все так, чтобы Чимин бесился? Почему нельзя написать сцену, к которой Чимин заведомо не будет испытывать отвращение? — Я предпочитаю избегать конфликтов, — говорит он. — Я правильно понимаю, что второй стороной конфликта будет главный любовный интерес? — Юнги кивает. — И какой же это любовный интерес, если первое, что испытывает мой герой, это раздражение? —Тебе ли не знать, что первые впечатления зачастую обманчивы, — пожимает плечами Юнги. — Я догадываюсь, какое понимание любви складывается у тебя с учетом твоих прошлых работ. Но в жизни же все совсем не так. Редко бывает так, что ты встречаешь человека и влюбляешься в него с первого взгляда. Вы можете дружить кучу лет или совсем не замечать друг друга. Можете ненавидеть или недолюбливать. И только когда вы заглянете чуть глубже, появятся чувства. — Так а чем тебе не угодил троп «от друзей к возлюбленным»? — Он скучный. Ничего он не скучный. Чимин обожает такие сюжеты. Да, они незамысловатые, но как же ему нравится этот момент «до», когда кто-то из героев думает, что он точно все испортит, если признается, потому что потерять друга страшнее, чем потерять гипотетического партнера. — А «от ненависти до любви» избит. — Но не убит, я смогу нанести ему еще пару ударов. В любом случае, спасибо, я решил, кем именно ты будешь. Чимин никогда не скажет об этом вслух, но ему очень хочется влезть Юнги в голову, хотя бы на секундочку, чтобы посмотреть, как у него там все устроено. Хочется ощутить этот ветерок от скачущих мыслей. Хочется поймать хотя бы одну. И оставить ее там до того, как она вылетит изо рта Юнги. — Не видать тебе фартучка, Чимин-ши, — дразнит его Юнги, и Чимин раздосадованно вздыхает. — Почему я должен играть грубияна? Я же не такой. Возможно, Юнги не тот человек, перед которым стоило говорить об этом. Если его вздернутая бровь говорит хоть о чем-то. — Такой. — И интонация, с которой это сказано, смягчает смысл. — Просто забываешь об этом. Ну, ничего. Я буду мельтешить где-нибудь вне камер, чтобы ты меня видел и не забывал. Знаешь, в чем твоя проблема, Чимин? Чимин знает. Слишком хорошо. Юнги не скажет ему ничего нового. — Ты очень хочешь показаться правильным и хорошим. Добрые герои, правильные сцены, осторожные слова. И не дай бог на камеру попадет эта маленькая язвочка, которая лезет из тебя наружу, стоит хоть чему-то на полтона темнее появиться в твоем розовом мире. А если прятать надо вовсе не язвочку. А, Чимин? — Ты прямо человек-оркестр. И сценарии пишешь, и тимбилдинги проводишь, и психоанализы делаешь. Отдыхаешь вообще? Юнги победно улыбается. — Вот, о чем я и говорю. Может, ты и играешь ненастоящих людей, но они же все равно люди. У которых бывают плохие дни, у которых иногда едет крыша, и сквозь щели выбегают тараканы. Нельзя быть хорошим всегда и для всех, герой в одной истории — злодей в другой. Не слышал никогда? — Чимин качает головой, отказываясь признавать, что чужие слова звучат рационально. Заманчиво. — Теперь слышал. Запомни это. — Но первое впечатление все равно важно. Как у героини разовьются чувства, если ее первым впечатлением о моем герое будет то, как он нагрубил ей по сущему пустяку? Это же многое о нем скажет. — И все равно недостаточно. — Юнги замолкает, будто впервые задумывается над тем, стоит ли говорить что-то еще. Чимину кажется, что он умрет, если не скажет. — На меня ты тоже произвел отвратительное первое впечатление. И ничего со мной не сталось, сижу же и разговариваю с тобой. Чимин никогда не перестанет надеяться, что рано или поздно они сдвинутся с этой темы. — Я правда не хотел. — Он начинает оправдываться, даже извинится сейчас, честно-честно. — Сам не знаю, что на меня нашло. Мне стоило подумать, что это может ранить твои чувства. Я был не… — Перестань, — перебивает его Юнги. — Если бы мне были нужны твои извинения, я бы получил их еще в тот день. Ты совсем меня не слушал. Да, ты произвел ужасное первое впечатление. Смирись и иди дальше. Произведи второе, третье и так далее. Один наш диалог с тобой не определил тебя как человека. Перестань пытаться всем угодить. Все равно не получится. Юнги говорит слишком много и не слишком правильно. Чимин теряется, не понимает, что ему делать. Он видит, как слова Юнги расходятся с его действиями, и раздражается. Не от самого факта, а от того, с какой легкостью Юнги этим оперирует. Он словно дразнит Чимина: рисует одной рукой круг, а второй — треугольник и просит Чимина повторить за ним. А у Чимина не получается и он бесится. — Ты говоришь, что первое впечатление не важно, а сам только за него и цепляешься. Как мне производить вторые и третьи впечатления, если ты все еще в той переговорной, где я был груб? Ты словно ждешь, что я буду таким всегда, и мне приходится, потому что ты не даешь мне возможности повести себя как-то иначе. Юнги вскидывает голову, с прищуром оглядывая Чимина. — Неправда. — Правда, — настаивает Чимин. — Каждую нашу встречу ты находишь способ свести разговор к нашей первой встрече, чтобы ткнуть меня носом в то, как я себя повел. Юнги задумывается, будто пытается вспомнить. Чимин видит по его лицу, что он действительно находит парочку воспоминаний, но упрямо молчит, не желая признавать свою неправоту. — Боже, ты вот как будто обломишься, если скажешь, что я прав. — не выдерживает Чимин. — Я не пытаюсь уничтожить твои аргументы, просто пытаюсь понять, как ты можешь в них верить, если сам идешь вразрез с ними. Юнги продолжает смотреть на него, не говоря ни слова, словно если он выждет достаточное количество времени, Чимин отвлечется и забудет. Чимин смотрит в ответ, потому что ему на самом деле нравится этот сбитый с толку, пойманный с поличным Юнги. Это удовольствие, хоть и мрачное. В дверь стучат тихо, но неожиданно. Юнги, в отличие от Чимина, не вздрагивает, лишь бросает громкое «сейчас будем». Чимину слышится вздох облегчения. — Вовремя. Я как раз обсудил, что хотел. — А Чимин нет. Он так и не получил ответа на свой вопрос! — Сейчас быстро отснимем, и можешь быть свободен. Думаю, пары дублей нам хватит. — Ты не ответил, — напоминает Чимин, продолжая сидеть, хотя сам Юнги уже встал. — А ты не спрашивал, — разводит руками Юнги. — Все, у меня нет времени на пустую болтовню с тобой, работать надо. Чимин завидует тому, как ловко Юнги может возвращаться в рабочий строй. Сам Чимин мысленно где-то далеко. Там, где он угождает всем или пытается угодить, хотя может этого не делать. Или там, где Юнги — явно не знавший, что они играли, — проиграл, попался в свою же ловушку. — Хорошо, — на автомате соглашается он и идет к выходу, чтобы открыть дверь и придержать ее Юнги. Потому что так принято, потому что Чимина так воспитывали. Чимин все еще не согласен с Юнги во многом, но его точка зрения… имеет место быть. Может, просто где-то подальше от точки зрения Чимина. Она свежая, интересная, но, наверное, совсем не про него. Да, точно не про него.