I dissolve in you

Как дошла до машины я не помнила. Помню только, что в какой-кто момент желчь подкатила к горлу и меня вырвало прямо на тротуар. Кислый привкус рвоты на языке, дрожащие руки, держащие ключи — и вот я уже сижу в машине. Только там, отдышавшись, прополоскав рот водой из бутылки, найденной на сидении машины, кутаясь в куртку и содрагаясь от холода, мне удалось немного прийти в себя. Состояние было отвратительное. Когда волны адреналина прошли, стало понятно, что у меня болит абсолютно все: ныли от каблуков ноги, болел желудок, раскалывалась голова от голода и тошнота гуляла по пищеводу. А еще холод, из-за которого я сейчас буквально тряслась, так как хотя на улице и был конец мая, погода оставалась довольно прохладная. Как хорошо, что у меня длинные волосы и есть куртка. В машине было намного теплее, чем на улице, но я все равно включила печку на полную мощность. Не думаю, что Джек меня убьет за теплый воздух в машине, хотя, если вспомнить его взгляды и поведение до этого, меня могут убить и за меньшее. И лучше просто убить... Единственное, что я поняла в отношении Джека — это то что он псих и надо быть как можно осторожнее. И тут меня ударила мысль. Что я делаю? Надо же обыскать машину! Не знаю точно, что я собираюсь найти, но надо это сделать. Итак, не учитывая бутылку с водой, я нашла: пять ножей (зачем ему столько?), самый маленький из которых я на всякий случай положила в карман кожанки, напиток "Чай с корицей и малиной", который я тут же почти полностью выпила, паспорт и водительские права на имя Якова Руссичевского, паспорт и какие-то документы в пакете (почему-то я не была уверена, что их обладатель хотя бы жив), телефон и планшет: старенькая раскладушка и прямоугольный айпад. На этом я остановилась. Мне захотелось еще раз, более внимательно взглянуть на паспорт Джека. Яков значит... Уже больше похоже на правду. На фотографии был изображен мальчик, хотя скорее парень. На вид ему было около шестнадцати лет, хотя, по сути, ему должно быть меньше: паспорт же делают в четырнадцать-пятнадцать лет. Но в отношении этого типа нельзя было быть хоть в чем-то уверенным. Его ледяные голубые глаза смотрели с нескрываемым презрением и с какой-то насмешкой в глубине. Лицо было непроницаемо и серьезно, но что-то в его глазах выдавало его. Было понятно, что он насмехается над фотографом и окружающими, ему все кажется игрой, развлечением. Чем больше я вглядывалась в фотографию, тем более жутко мне становилось. Впрочем, куда еще больше в нынешних обстоятельствах. — Красавчик, правда? — раздался рядом голос. От неожиданности я вздрогнула, отшатнулась и больно ударилась затылком о боковое окно. Блять, да чтоб ты сдох. Кажется, я сказала это вслух. Волосы встали дыбом. Что сейчас будет? — В ближайшее время это вряд ли, — почти веселым тоном сказал он, садясь в машину. — Если только ты не собираешься убить меня, — он, улыбаясь, подмигнул мне, заводя машину и выезжая на дорогу. Я сжала зубы, отворачиваясь к окну. У него пмс? Раздвоение личности? Почему он так себя ведет? Его настроение меняется быстрее ветра и, что самое опасное, невозможно предугадать, что будет дальше. Это пугает, но ничего с этим сделать невозможно и бессилие раздражает больше всего. Я вздохнула. Как привычно. Сначала Константин, теперь он. Мама.. Не думать, выдохнуть, моргать, фокусируясь на проносящихся фонарях, дышать ровно. С трудом мне удалось заглушить поднимающийся изнутри болезненный комок чувств. За окном в темноте мелькали фонари, вывески круглосуточных магазинов и кафе, начал покрапывать легкий дождь. Если бы не ситуация, в которой я сейчас находилась, я бы нашла этот вид довольно красивым. Вечерний город, когда еще не ночь, но день уже закончился, людей на улицах достаточно мало и начинает смеркаться, всегда казался таким спокойным и умиротворяющим. Ровный свет фонарей освещает улицы, редкие фары машин ослепляют глаза и ты вдыхаешь свежий воздух, такой, который бывает только ночью. Особенно хороши летние ночи, когда жара спадает и становится прохладно, но не настолько, чтобы ходить в трех свитерах, а по-летнему свежо. В такие ночи я никогда не возвращалась домой, до рассвета гуляя по городу, из-за чего ноги жутко болели, а утром шла на подработку, потом домой — выспаться, пока там никого нет — и снова на подработку. Наверное, это была самая веская причина, почему я любила лето. А когда в такие ночи идет прохладный и освежающий дождь, так сразу хочется оказаться в теплой кровати у себя дома в окружении добрых и дорогих тебе людей и, нежась на мягкой постели, засыпать под стук дождя в окно, вдыхая наполненный запахами лета, мокрой земли и свежестью воздух. Но у меня нет дома. Дом — это место, куда тебе всегда хочется вернуться, куда люди бегут отдыхать от жизненных проблем и неприятностей, где тебя всегда примут с распростертыми объятьями, выслушают, накормят и утешат. Ладно, хорошо, я согласна хотя бы на то, чтобы не били и не забирали еду. Но даже такого места у меня нет. От лирических мыслей и воспоминаний меня отвлек резкий рывок. Как оказалось, мы уже приехали. У Руссичевского опять изменилось настроение, чему я почти не удивилась, и сейчас он, повернув голову и вцепившись в руль, смотрел на меня. В его глазах отражались блики фонаря, под которым стояла машина, и из-за этого казалось, что его глаза светятся и в них пляшет какой-то адский огонь безумия. От неопределенности, его перепадов настроения, полумрака, тишины и гнетущей атмосферы желудок скрутило и к горлу подкатила тошнота. — Может, пойдем уже или как? — неожиданно тонким голосом проговорила я и тут же пожалела. Нужно было молчать, просто молчать и делать все что он скажет. Снова появилось сильное предчувствие чего-то ужасного. Куда еще больше? Это означает, что очень скоро я опять почувствую физическую боль. Обычно оно появляется перед тем, как я узнаю что одноклассники подкарауливают меня за школой, или что Константин опять ждет моего прихода. Вот и сейчас меня насторожило то, с каким взглядом Джек выходил из машины. А парень, грубо схватив меня за предплечье, вытащил из салона и потащил к подъезду, я едва успевала перебирать, казалось, деревянными ногами. — Да шевелись ты, — он дёрнул меня за руку, и я, не устояв на каблуках, чуть не упала на влажный от дождя асфальт. Не упала я именно из-за руки Джека, которая вовремя легла на мою талию, прижимая меня к его телу. К рубашке, ещё мокрой и пахнущей кровью. Но, посмотрев в лицо, я поняла, что сейчас это не самая моя большая проблема. В глазах Руссичевского, в которых все еще отражались блики фонаря, плясала ярость. — Блять ты вообще ходить умеешь? Тупая сука, я заебался сегодня с тобой возиться! Я должна молчать, молчи... — Так оставь меня в покое или убей уже наконец! — словно со стороны послышался мой голос. Черт... Опять воцарилась жуткая тишина — казалось, даже звуки природы затихли. Мне на секунду показалось, что в его взгляде мелькнуло... любопытство? После чего он отстранился, немного, оттолкнул меня и сильно ударил по лицу ладонью. Я бы сказала, что это была пощечина, но с такой силой ее не дают. Если от вида разъяренного Константина я просто сжималась, чтобы хотя бы морально отгородиться от боли, то тут хотелось исчезнуть. Раствориться, умереть, лишь бы он на меня не смотрел. Жутко. Животный ужас пробирал до самых кончиков волос. Когда это все уже закончится? Губы защипало, на них появилась влага, которую я тут же слизала, из-за чего во рту появился стальной вкус крови. Парень со странным выражением лица проследил за этим коротким движением. — Идем, — от его холодного и спокойного тона мурашки разбежались по всему телу. Он схватил меня за талию и легко перебросил через плечо. От боли перед глазами все начало расплываться, а выпитый чай с корицей пытался вылезти обратно. — Пусти, — полное игнорирование в ответ. Я начала колотить его по спине, но, видимо, от этих ударов, было больно только мне. Ребра болели нещадно, из-за этого даже его рука на моей попе казалась несущественной проблемой. Легкие словно сжались и каждый вздох отдавался болезненными ощущениями в груди. Уже через минуты две он внёс меня в гостинную, прошёл в глубь нее и, словно мешок с картошкой, сбросил на пол. Голова больно ударилась о паркет, под грудью быстро расползалась острая боль, я глубоко дышала, пытаясь сдержать стоны. Краем уха я слышала как он идет к входной двери и закрывает ее на ключ. Нет, только не это... Я, сжимая зубы и выскальзывая из ненавистных каблуков, с трудом поднялась. Шатаясь и с трудом фокусируя взгляд, я увидела, что он идет на меня. В его глазах опять было то же, что и в клубе. Похоть, к которой теперь присоединился еще и азарт. Только вот сейчас рядом не было людей и Алины. Он шел, а я отступала. А потом он вдруг сделал большой шаг, схватил меня за руку, рванул на себя и впился в губы, из-за чего я почувствовала отчетливый вкус горького алкоголя и крови. И совершенно нет сил вырваться, я как загнанный зверек в лапах хищника. Пожалуйста, кто-нибудь, помогите! Но судьба отвернулась от меня на этой неделе, а парень углубил поцелуй, жадно кусая мои губы, слизывая кровь и одним резким движением расстегивая на мне куртку. Ноги начали подкашиваться от ужаса, я попыталась отвернуться, разорвав поцелуй, но Руссичевский, обхватив меня одной рукой за талию, прижал к себе, почти нежно поглаживая большим пальцем место адски болящего ребра, как бы говоря: "Не сопротивляйся". И снова все тело окунулось в горящую боль. Я чувствовала, как слезы текут по лицу, но ничего не могла сделать. За всю жизнь ни одно из избиений не могло сравниться с тем что происходило сейчас. Сам разорвав поцелуй, он спускался от губ ниже, оставляя болезненные укусы и засосы на шее и ключицах. Теплое дыхание опаляло кожу почти так же болезненно, я чувствовала как что-то в его штанах начинает выпячивать. Мы плавно продвигались назад и вскоре я почувствовала, что попа упирается во что-то твердое. А в следущее мгновение парень, не переставая оставлять болезненные засосы, легко посадил меня на стол, становясь вплотную, из-за чего я не могла сжать ноги, и вернулся к губам. Его руки, оставив в покое мою талию, быстро расстегнули рубашку и она упала на пол. Я почувствовала жар его тела, а еще запах: терпкий, смесь мужского дезодоранта и пота. Я почувствовала, что и так короткое платье задралось. Его теплая рука проникла под платье и, отодвинув ткань трусиков, начала массировать промежность, в то время как вторая надавливала на затылок, чтобы я не могла отстраниться и прервать поцелуй. И только тогда меня прошибло током. — Нет, нет, отпусти! — вскрикнула я, резко отстраняясь и ерзая, но Джек сильно надавил на затылок, из-за чего поцелуй опять возобновился. Я укусила его за губу, но он только хмыкнул. Я со всей силы уперлась руками ему в грудь, но все было бесполезно. Он, как каменная глыба из горящего льда, стоял передо мной. Все происходило как в замедленной съемке, самом страшном сне. Мой личный кошмар. Боже, как противно, как отвратительно... Все тело как будто било током, я дрожала словно осиновый лист на ветру, но ему было плевать. Этому демону на все плевать. Лучше бы я умерла. Внутренности скручивало от ужаса и отвращения происходящего. Но тут я почувстовала какой-то предмет в кармане куртки, который от моих трепыханий начал касаться тела. Перенеся фокус внимания на это, затаив дыхание, я сунула руку в карман и наткнулась на холодный острый металл. Точно, ножик. Сердце забилось где-то в горле. Вдруг он вынул руку из моих трусиков и начал стягивать с меня куртку. Один рукав, второй... Я резко подняла руку, целясь ему прямо в шею, но он тут же схватил меня за запястье. — Так-так, что тут у нас, — он переместил хватку повыше, сильно сжал пальцы, из-за чего я всхлипнула, и вынул из моей ослабевшей руки нож и отбросил его в сторону. — Я же говорил не мешать мне, — его тон стал ледяным и мне показалось что то, что было раньше, это просто цветочки. — Хорошо, церемониться не будем. Куртка с тихим шорохом упала на стол позади меня. Отпустив мою руку, он рывком расстегнул молнию платья на спине, обнажая лифчик. Бретельки платья сползли вниз по плечам, я попыталась их придержать, но он за подбородок поднял мое лицо к нему, вынуждая посмотреть в глаза, после чего быстро стянул платье вниз. Парень быстро расстегнул лифчик и практически сорвал его, отбрасывая куда-то в сторону. Я тут же свела локти, пытаясь прикрыться. — Может тебе их связать? — тихий ледяной голос как лезвие прошелся по воспаленным нервам. — Или сломать, — задумчиво продолжил он. Как бы в доказательство словам он снова ощутимо дотронулся до перебинтованного пространства под грудью и я шумно выдохнула от острой боли, тут же пронзившей все тело. Руки пришлось опустить, но парень уже куда-то отошел, из-за чего я тут же надела обратно бретельки платья, соскользнула со стола и побежала к выходу. Наверняка Джек положил ключи от двери на тумбочку у той самой двери... Но тут же была грубо схвачена и уткнута лицом в стену. — Действительно лучше связать, — прокомментировал парень, заводя мне руки за спину и туго окручивая запястья... Поясом от утреннего халата? Мягкая по своей сути ткань сейчас больно впивалась в кожу. Кончики пальцев начинало покалывать. — А теперь иди ложись, — он подтолкнул меня в сторону кровати. Нет, нет... Нет! Но ноги послушно повели меня к кровати. Я замерла перед ней, лихорадочно обдумывая свои дальнейшие действия. Бежать? Теперь нет смысла, только разозлю Джека. Драться? Я подавила горький смешок, чувствую как к горлу подкатывает комок, а слезы отчаянья снова выступают на глазах. Мне никто не поможет. Как и всегда. Краем уха я слышала за моей спиной звук переключателя прикроватного света, шуршание ткани его штанов, когда он их снимал и тихие шаги ко мне. Кислорода не хватало, я пыталась вдохнуть ртом воздух и, закрыв глаза, представляла пустыню. Жарко светит солнце, раскаленный песок обжигает ноги и никого, ни одной живой души вокруг. Я там, меня здесь нет, я далеко-далеко отсюда... Меня схватили мужские руки, развернули и толкнули на кровать. Упав на нее, я тут же попыталась отползти, но боль в ребрах не давала даже банально сесть. А Джек, не давая шанса что-то изменить, легко раздвинул мои ноги, усевшись между ними так, что я не могла их сжать, и, нависнув надо мной, посмотрел в глаза, из-за чего я тут же отвернула голову. Я почувствовала как лопнули сначала одна, потом и вторая бретелька платья под его руками, он рванул его вниз, оголяя грудь. Ощущая кожей, как его изучающий взгляд гуляет по моему телу, я сжималась, скукоживалась под ним. Отвращение перекрывало дыхание, заполняя легкие и вытесняя кислород, дрожь била тело. Сжав зубы, я ерзала под ним, стараясь хоть немного ослабить веревку на запястьях. Парень обхватил сосок и сильно укусил его, из-за чего я не смогла сдержать всхлип. Потерзав первый, он перешел на второй. Его ладони блуждали по моему телу, оставляя будущие синяки, а я тяжело дышала и сжимала руки в кулаки, думая только о том что это просто боль, такая же как и от избиений, не больше. Нужно просто молчать, не скулить, не кричать, все как в старые добрые времена с отчимом. Наконец, по всей видимости, прелюдия Джеку надоела, его руки исчезли с моего тела, он сел рядом и рванул платье вниз. Ткань жалобно хрустнула, сползая по бедрам и я очутилась уже перед ним почти голая. В душе бушевал огненный вихрь эмоций. Нет, все должно было быть не так, все должно быть по-другому. Внутренний голос противно хихикнул: по-другому? Неужели ты заслуживаешь другого к себе отношения? Господи, если ты есть — забери меня. Я больше не могу находиться в этом аду. В его ледяных глазах не было ничего человеческого, только похоть, безумие, жажда и власть. Он наслаждался каждой секундой происходящего, пока стремительно разрушал мою душу и осквернял тело. Тонкая ткань трусиков, последнего элемента одежды на мне, затрещала. Его сила казалась неадекватной. Мне было страшно до смерти, жаль, что я не умерла. Очень жаль. Моя слабая, отчаянная попытка отползти закончилась так и не начавшись. Он снова уселся между моих ног, резко подтянул меня к себе, больно сжимая за щиколотку и вошёл сразу двумя пальцами, обжигая болью все мое естество. Я вскрикнула, не сдержавшись от неожиданности и остроты ощущений. Даже, сука бармен, был со мной нежнее, чем это чудовище. — Больно, — простонала я, всхлипывая под ним. — Отлично, — его губы растянулись в безумной улыбке. Он смотрел на меня с расширенными зрачками, пока пальцы грубыми движениями разрывали все внутри. Костяшки больно бились о лобок при каждом толчке до упора, а слезы жгли глаза, но я сжимала веки, пытаясь их удержать. — Плачь, — его голос пробирал до костей, заставляя внутренности сжиматься от ужаса. — Я хочу видеть твои слёзы. Это так заводит. — Он наклонился ко мне, ускоряя движения рукой. — Нет, пожалуйста, не надо! — уже по-настоящему умоляла я, но в ответ мне прилетело только безразличное: — Я сказал — плачь, а не ной. Он заткнул мне рот поцелуем. Его возбужденное дыхание обожгло мои губы и он болезненно укусил меня. Я почувствовала вкус крови и наконец заплакала. Слёзы хлынули сами — их уже нельзя было остановить. — Да... — он слизал слезу с моей щеки, входя пальцами глубже. — Сука, как же ты меня заводишь. Каждое слово било по мне словно молоток по пальцам. Отвращение к нему, к происходящему, к себе смешивалось с болью, принося невообразимые мучения. Мое тело принадлежало ему, руки были связаны за спиной, ноги бесполезно сжимали его бока, пока он нагло сидел между ними, и я ощущала полную беспомощность. Это разрушало что-то в душе. Что-то, что не восстановить уже никогда. Его пальцы, как написали бы в книге, ласкали меня, но едва ли его действия можно было назвать лаской. Он рвал меня, унижал, насиловал. Но никак не ласкал. — О, так ты всё-таки возбудилась? — его голос звучал низко, почти рычаще. Я зажмурилась, желая отстраниться от происходящего хоть как-нибудь, сбежать в темноту, но голос возвращал обратно. — А, нет. Это всего лишь кровь. Он резко вынул пальцы и я всхлипнула от пульсирующей в промежности боли. — Кровь тоже подойдёт. Я открыла глаза, метаясь взглядом по кровати в поисках хоть чего-нибудь... Но искать было нечего и незачем. Руки за спиной затекли и ныли. Господи, когда я уже умру? Зашуршала ткань — Джек разделся до конца. Я краем глаза заметила его возбужденный член, тошнота подступила к горлу и я резко отвернулась. Его руки подхватили мои бёдра, придвигая меня вплотную. — Расслабься, дорогая. И он принялся ввинчивать в меня член. Резкими движениями, глубоко, разрывая меня окончательно. Я закричала, дергая руками в тщетной попытке их освободить, а он толкнулся вперед, входя до конца. — Блять, какая ты узкая, пиздец просто, — выдохнул он и сразу начал двигаться, удерживая меня за бедра, не давая даже шанса отстраниться. Слезы жгли кожу. Боль, боль, боль — я тонула в ней, захлебывалась, задыхалась. Словно меня наживую резали ножом, распарывали, потрошили. Его «расслабься» звучало чудовищной насмешкой. — Кричи, дорогая, кричи! — его толчки становились быстрее. Он наклонился, его дыхание коснулось моей кожи, а губы опустились на шею. Я кричала, просила, умоляла, но все было тщетно. Он оставлял укусы, но эта боль тонула в той, что разрывала меня внизу. Живот сводило судорогами, тело била мелкая дрожь, сознание отказывалось принимать происходящее. — Как же охуенно, — его голос у самого уха вызвал новый приступ истерики. — Сожми меня. Я замотала головой — единственное, что могла сделать. В ответ он слабо надавил рукой на мои перебинтованные рёбра. — Я сказал — сжимай. Толчки становились глубже, больнее. Мне казалось, я умру прямо сейчас, под ним. Я старалась привыкнуть к боли, но это было невозможно, даже при том что она посещала меня регулярно. Не тот уровень, это уже не выдержать. Так нельзя с живым человеком. Я открыла заплаканные глаза и пересеклась с ним взглядом. Он смотрел так, словно в мире существовала только я — в самом плохом смысле. Джек, все так же глядя мне в глаза, приподнялся на одной руке, второй больно сжал мою челюсть, не давая отвернуться. Его темные глаза горели безжалостным холодным огнем. Я была для него не человеком, просто телом, живым мясом для удовлетворения потребностей. Он вбивался в меня с громкими шлепками, каждый раз размашистее, жестче и глубже, словно пытаясь пробить насквозь. Моё тело содрогалось, сжимаясь в болезненных судорогах, и я чувствовала каждый сантиметр его члена, который он вгонял в меня, словно в резиновую куклу для секса. — Можешь, когда хочешь, Шарлотта. Мое имя из его уст звучало как очередная пощечина. Слёзы текли без остановки, застилая глаза. Я. Не. Хотела! Но мой плачь и мольбы никто не слышал. Ни Джек, ни Бог, ни мое собственное сознание, которое, как последний предатель, отказывалось отключаться и спасать меня. Толчки становились яростнее, болезненнее. Я сорвала голос и теперь только хрипела и скулила. Воздух комкался в горле, царапая стенки. Но ему, казалось, это даже нравилось. С каждым толчком частичка моей души, достоинства, гордости рассыпалась в пыль. Даже отчим за три года не смог сломать меня так, как этот человек за одну ночь. Я сжала зубы. Меня тут нет, это не реальность, я сейчас где-то очень-очень далеко, в светлом и спокойном месте. Его дыхание сбилось, толчки участились, стали хаотичнее. Он кончил в меня, вгоняя член до основания, и замер, содрогаясь от удовольствия. Жар, словно огонь, расползался по телу и сознание снова помутнело. — Блять… — выдохнул он хрипло, выходя из меня и отпуская мое лицо, на котором явно останутся синяки, как и на шее, руках, ногах… на всём теле. Кровать прогнулась, когда он лёг рядом. Я наконец свела ноги и, аккуратно, чтобы не задеть ребро, перевернулась на бок, стараясь хотя бы просто дышать. Ниже пояса я ничего не чувствовала — и надеялась, что никогда больше не почувствую. В голове абсолютно ничего не было. Казалось, по душе прошел огненный ураган, оставляя после себя черное пепелище и скелеты надежд. Уже не больно, уже не противно, теперь меня уже нет. Шарлотта исчезла, растворилась в концентрированном, разъедающем все растворе. Меня словно сожрали, переварили в нем, высрали, и сейчас я лежала коричневым, что был когда-то моим любимым цветом, илом на дне холодного, темного и мерзлого океана. Коричневый был моим любимым цветом. Теперь он — цвет того, что от меня осталось. Я хотела только одного — спать. Провалиться в темноту и не возвращаться. Словно читая мои мысли, Джек обхватив меня за талию, притянул к себе. Его руки быстро развязали узлы пояса на моих запястьях, после чего он привлек меня вплотную к своему горячему телу и накрыл нас одеялом. Я замерла, боясь дышать, ожидая продолжения, но он просто лежал, прижимая меня к груди. Перед тем как провалиться в спасительное забытье, я услышала его голос — тихий, почти ласковый, шепчущий мне в самое ухо: — Я же просил мне не мешать. Не волнуйся, теперь ты не умрешь.