Точка поворота. Капель

      -Теперь, когда ты свободна, куда ты пойдешь?       Руки замерли, Вель замерла, ощутив, как пала тишина на ее же собственное тело. В нем как будто кончилось дыхание – вытекло изо рта тонкой струйкой, навсегда опустошило грудную клетку, оставив ее полой. Она все еще дышала – она чувствовала, как вдыхает и выдыхает, - но дыхания в ней больше не было. А вместо него поселилась пустота: плотная, молчаливая и ожидающая.       Она повернула голову, глядя на то, как присаживается на камень поодаль от нее усталая Эней, проводя рукой по влажной коже лица, выдыхая. Вечер близился к закату, протянув длинную тень от перекрывшей выход из долины скалы по отяжелевшему и начавшему подтаивать льду у ее основания. Подступала клыкастая ночь, неся в своих узких ладонях последний мороз, от которого из разгоряченного горла Вель вырывались белые облачка пара.       Но дыхания все еще не было.       -Я пока еще не поняла, - прохрипела Вель единственную возможную правду. – А ты?       Эней молча приподняла брови и опустила взгляд, устраиваясь на скале, вытягивая длинные ноги. Ее белая куртка была изрядно перемазана грязью и сажей, расстегнута от напитавшего их теплом солнца. Приближалась весна, все ускоряя шаг, срываясь в бег им навстречу, и тепло, которое она несла с собой, плавило лед.       -Туда, куда я идти не хочу.       -В Рощу?       Эней сощурилась, сморщилась, отводя глаза. Закатное солнце отражалось в ее зрачках, кусало ее кожу, пуская по ней толпы темных веснушек. Зимой кожа ее была совсем белой, а вот теперь Вель видела рыжие крапинки даже на кончиках ее ушей, выглядывающих из-под отросших волос.       -Как ты думаешь, смерть существует? – Эней подняла взгляд и посмотрела ей прямо в глаза, и Вель взглянула в ответ. Не имело значения, что вопрос был задан невпопад, это она уже давно поняла и приняла. Они с Эней общались вот так теперь: говорили все, что думали, не тая ничего, говорили так, как шло из сердца, такими словами и такими смыслами, и это было верно. И так было куда лучше, чем заворачивать правду в тысячи слоев лживой мишуры, чтобы она пришлась по вкусу другим.       -Существует жизнь, существует смерть, Эней, - пожала плечами Вель, глядя ей в глаза. – Это закон.       -Закон, - повторила Эней, будто перекатывая во рту это слово, примеряясь к нему. Вдруг она рассмеялась, качая головой. – Моя мани всю свою жизнь пыталась этот закон опровергнуть. Ради этого даже умерла. А я все равно не верю.       -Да, - кивнула Вель, усаживаясь рядом с ней и зачерпывая из-под ног ледяного снега, принимаясь отирать им руки, чтобы смыть грязь. Они давно ворочали камни, и она извозилась в земле с ног до головы. Лед обжег кожу, запалил алым. Дыхания все еще не было, и Вель не понимала, почему.       -Ильяни тоже хочет, чтобы я поверила, что они живы. Когда я сама их своими руками похоронила. – Эней усмехнулась. – Все вокруг пытаются заставить меня поверить в то, что я ошибаюсь. Когда я знаю, что я права.       -Да, - вновь кивнула Вель.       Она чувствовала себя также. Это было так странно. Сколько времени она сама себя заставляла поверить в то, что она кто-то другой. Как сильно она хотела быть этим кем-то другим. Как другие люди, восторженно глядя на нее, убеждали ее в этом. И в чем же в итоге оказалась правда? Где же эта правда в итоге нашлась?       Упрямое зернышко тяжелым камушком лежало в груди под ребрами, Вель потерла его ладонью, примиряясь к его существованию, к своему собственному бытию. К своему собственному существованию, рычащему в ее груди мерно отстукивающим ритм сердцем.       -Даже если для всех остальных они живы, для меня они мертвы, и я буду жить с этим фактом, - твердо проговорила Эней, глядя вниз, в долину, на то, как неторопливо ползет тень от скалы вниз по склону, пожирая сантиметр за сантиметром подтаявший лед. – И он не изменит моего решения. Я думаю, я отправлюсь в Рощу и убью Нэруб дель Раэрн. Пожалуй, это единственное, что я могу сделать, чтобы как-то компенсировать тот вред, который я причинила своему народу.       Вель кивнула ей, принимая ее слова. В них был резон. Они не могли переписать свое прошлое, изменить свои решения, отменить уже сделанное. Они могли только компенсировать вред.       Как ты компенсируешь вред тысячам людей, которых ты заживо сожгла в Васхиле?       Вины не было, вины Вель не ощущала. Только вот это огромное онемение с дыханием, что больше не проходило сквозь горло при том, что она как-то все равно вдыхала и выдыхала. Это дыхание застряло в ней вместе с раскрывшейся вновь раной. Только если раньше боль хлестала из раны наружу будто кровь, то теперь вместо нее поперек встало дыхание, и ничто больше не выходило наружу: ни легче ей не становилось, ни дышать она больше не могла.       Что это было за онемение?       С виной было проще. Как с ржавой иглой, которой скребешь свои собственные кости, ковыряешь вновь и вновь, сосредотачиваясь на этой боли, которую можно причинить самому себе, и это как будто облегчает груз ответственности за содеянное. Как будто сам факт самообвинения, причинения самой себе боли облегчал ее совесть, нивелировал ущерб, мог вернуть к жизни людей и восстановить их на корню выжженные судьбы. Но довольно быстро Вель поняла, что это иллюзия, как и все остальное, что осыпалось с нее шелухой в эти долгие недели посреди нигде, и отбросила спасительное самообвинение, чтобы посмотреть в самое свое нутро. Посмотреть в глаза убийце, которой она была, впитать в себя ее ответный взгляд.       Черные зрачки, черные-черные, заполнившие весь глаз без остатка, как у Рабов. Они смотрели на нее в ответ из тьмы ее прошлого. Без обвинения, без сожаления, без страха. Зрачки факта, который ничто уже не могло повернуть вспять или изменить, который лег скалой поперек дороги ее памяти, разрезав ее осознанием на две равные части: то, что было до, и то, что стало после.       Проще было винить и истязать себя болью, чем смотреть в эти глаза. В свои собственные глаза. Зная, что она сделала и что она никак не могла переделать.       Так чем же было это онемение? Ответственностью?       -Ты будешь искать ее? – Эней взглянула на нее, и внутри лопнуло, треснуло, полилось наружу красное, живое, измученное.       -Она отшвырнула меня! Как надоедливую собаку! Она отшвырнула меня прочь, не дав мне ни возможности что-то изменить, ни объяснив ничего! Она просто ушла! Из-за чего?! Из-за того, что случилось с нами в прошлой жизни? Из-за того, от чего мы уже успели умереть и вновь родиться?       Вель поняла, что кричит, и с трудом, с огромным трудом заставила себя замолчать. И вновь как лихо она хватила! Каждый раз Вель смеяться хотелось над своей собственной глупостью, когда она терпеливо и многотрудно убеждала себя в том, что вот теперь уже точно прошло, что вот теперь уже все, и что бы ни случилось, что бы ни произошло, рана не откроется. Как глупо было считать, что раз она перестала думать обо всем произошедшем, это все просто исчезло! Как наивно было полагать, что если она день за днем упрямо трамбовала и штопала свою боль, та подчинится и останется внутри, исчезнув сама собой!       Только дети закрывали глаза ладошками и считали, что их никто не видит.       -Я спросила не о том, что она с тобой сделала. А о том, что собираешься делать ты. – Эней посмотрела ей в глаза, и Вель изо всех сил выдохнула, кивая.       Если она хотела выйти из этой долины, значит, она должна была привыкнуть к подобным вопросам. Так люди учились сражаться тренировочным оружием: день за днем снова и снова получали удар за ударом, учась на собственной боли их отбивать. Разница состояла лишь в том, что для нее сейчас каждый удар казался смертельным. Но Эней не была в этом виновата, Эней лишь хотела помочь.       Потому Вель собрала всю свою силу и медленно выдохнула, заставляя онемение в груди вылиться наружу выдохом. И после него проговорила:       -Я понятия не имею, что мне делать дальше, Эней. Пока я могу только кричать. - На этом слова и кончились. Эней подождала еще минутку и мягко добавила:       -И ворочать камни.       -И ворочать камни, - со вздохом согласилась Вель, чувствуя, как становится самую чуточку лучше.       -Жалко, ты не умеешь ворочать камни криком. Мы бы тогда двух зайцев сразу убили, - усмехнулась Эней, и Вель тоже самую чуточку осклабилась, совсем чуть-чуть.       -Иногда мне кажется, что если я закричу по-настоящему, со всей силы своих легких, вложив туда всю свою боль, то это обрушит все горы вокруг, - призналась ей Вель.       -Давай попробуем, - пожала плечами Эней. Вель неуверенно взглянула на нее, вздернув бровь, и Эней развела руками: - Ну а почему нет-то? Вдруг ты заорешь так, что рухнет эта скала, и нам не придется больше разгребать бхарский завал? И Ильяни перестанет меня пилить, что я тяну время, и мы все выберемся отсюда и пойдем уже куда-нибудь что-нибудь там делать. И я даже покурю наконец-то самый настоящий табак. Видишь, как много радости принесет нам один твой крик?       -И что я должна делать? Орать на скалу? – Вель недоуменно взглянула на анай.       -Ага.       -Ну не могу же я орать на скалу…       -Ты только что на нее орала о том, как тебя бросили. Просто продолжай это делать.       -Но…       -Ори, Вель. Просто ори.       Вель взглянула ей в глаза в последний раз, чтобы убедиться – Эней смотрела на нее абсолютно серьезно даже при том, что лучики смешливых морщинок теплились в самых уголках ее глаз. Она была здесь, она была рядом, она поддерживала – даже в этом бессмысленном и глупом, но таком важном. Она была рядом.       Это казалось так просто, пока Вель была одна – кричать проклятия в безмолвное небо, в точности зная, что рядом нет никого, кто мог бы их услышать. А с ней почему-то это было трудно, так трудно, словно глотку клещами кузнечными зажали, и теперь ее приходилось силой разжимать. Вель положила пальцы на скалу, чтобы чувствовать хоть какую-то опору, какую-то надежность, зажмурилась, чтобы не видеть сидящую рядом и глядящую на нее Эней. А потом закричала.       Это был неуверенный крик, почти блеянье перепуганного и не верящего самому себе козленка.       -Не пойдет, - безапелляционно заявила Эней. – Давай еще раз. Нормально. Кричи, Вель. Тебе больно, кричи ровно так, как тебе больно. Ровно так.       Вель вновь закричала, на этот раз громче, заставляя связки в горле звенеть и извлекать наружу звук. Это было лучше, чем в прошлый раз, звонче и сильнее, но все еще слишком тихо, и Эней вновь прокомментировала:       -Не, я не верю тебе. Но я помогу тебе самой в это поверить.       И она тоже крикнула, во все горло закричала, и звук отскочил от скал, разбился над долиной шумным эхом, раскатился среди скал, будто сухой камешек отлетел от стены. Вель дала ему отзвучать и закричала в ответ, выкрикивая из себя свою боль, закричала во всю силу легких, растворяясь в звуке и не думая о том, как это будет звучать: слишком слабо или слишком сильно и вообще как. Эней засмеялась и закричала вместе с ней, и они принялись орать, кто кого перекричит, орать во всю глотку, пока хватало звука, пока в горле не запершило от напряжения.       А когда докричала, Вель вдруг поняла, что снова дышит. И что сдавившая кости тяжесть ушла.       -Лучше? – посмеиваясь, спросила Эней.       -Гораздо, - с наслаждением дыша, отозвалась Вель. – Спасибо тебе!       -Не меня благодари, а сальвагов. Это они меня учили выть как-то в одну ночь на склонах, когда совсем тяжко было, - отмахнулась Эней.       -Но меня научила ты, - взглянула ей в глаза Вель.       -Ага. Я надеялась, что ты развалишь скалу и работать нам не придется, но увы. Давай, поднимай свои аватарские кости. До заката еще есть время.       Теперь они занимались вот этим почти все дни напролет: ворочали камни завала, пытаясь разгрести его от намерзшего снега и льда, и постепенно растущее солнце с каждым днем все больше помогало им в этом. Из долины в любом случае нужно было выходить, а выход из нее был один – через это ущелье. Эней надеялась, что как только солнце войдет в полную силу и растопит лед, гигантская скала, загораживающая вход, сползет так, что по ней можно будет перебраться на другую сторону. Убрать ее даже у Найрин вряд ли хватило бы силы, слишком велика была. А вот дать ей упасть и отползти в сторону было вполне возможно. Но для этого нужно было отгрести с ее пути прочь мелкие камни, вмерзшие в наст.       Вель только горько посмеивалась, с помощью рычагов из палок выворачивая их изо льда и позволяя им скатиться вниз по склону. Жизнь учила ее теперь вот так, тыкая носом прямо в ее невозможность. Она не могла пробить скалу насквозь и выйти на другую ее сторону, как делала раньше, беря напором и силой. Теперь ей были доступны лишь обходные пути. Ждать, пока подтает снег, использовать рычаги, раскапывать, оттаскивать, расчищать путь. Делать все для того, чтобы дело решилось само, вместо того, чтобы решать его грубой силой. Может для того ты и заперла меня в этой долине, Великая Мать? Чтобы я научилась делать большое дело по маленькому шажку?       Поймав себя на этой мысли, Вель поначалу оцепенела, а затем рассмеялась. Как бы ни бунтовала она против неба и богов, как бы ни восставала против этого, а все равно, будто гвоздями приколоченная, возвращалась обратно.       Вот только теперь все это воспринималось иначе. Все как будто стало проще, трезвее, потеряло свой загадочный золотой отблеск, наполнившись живой человеческой кровью. Как с бессмертием, которое так мучило Эней. Знание о том, что смерть существует, давало куда больше, чем опьяняющие мечты о том, что ее можно преодолеть. Оно было простым и отрезвляющим в сейчас: каждый миг имел свою ценность теперь, потому что мог стать последним. Даже несмотря на дыру в груди. Даже несмотря на бессмысленность и одиночество. Несмотря ни на что.       Такой стала и Великая Мать. Был ли этот закон, или не было его, больше не имело для нее значения. Значение имело то, кем была она. Женщиной, что упорно отгребала один камень за другим, чтобы расчистить себе путь. Куда? К Данке? Домой? К войне, от которой она убежала, когда ее мнимое величие разлетелось на осколки?       Можно было не говорить этого Эней, но с самой собой она не могла не говорить. В ее собственной голове мысли эти крутились по кругу, будто белки в колесе, снова и снова прокручивая одним и те же вопросы, одни и те же варианты, одни и те же возможности, сквозь которые сорным быльем, будто крапива сквозь рассохшееся колесо, прорастала надежда.       Если она приходила в сны Вель и смотрела на нее, быть может, все еще было возможно? Если она дышала и все еще оставалась собой, все еще было возможно? Если мир вокруг все еще стоял, значит, все еще было возможно? Да, не так, как раньше, не как Аватара, а как живая дышащая женщина – она все еще была жива. И раз она была жива, все еще было возможно.       Руки замерли над обломком скалы, который она выкручивала из земли, Вель замерла, прислушиваясь к своему затихшему дыханию, глядя в пространство перед собой, на которое медленно ложилась глубокая синяя тень горы. Это было почти невыносимо больно, но быть может, во всем этом действительно все еще был смысл? Зачем был нужен Танец? Зачем он повторялся? Зачем они встречались снова и снова, пока вращалось неумолимое время, и золотой дракон перебирал в своих когтях цепь эпох? Если все это повторялось раз за разом, значит, оно могло повториться, но иначе. Значит, в его повторении был смысл, в инаковости каждого витка. Значит, оно было возможно.       Ты хочешь вернуться к ней? А если она снова прогонит тебя? Если она не хочет, чтобы ты к ней возвращалась? Что если она по-настоящему разлюбила тебя после всего этого, будто и не было ничего между вами, всех этих лет, всей этой любви. Сможешь ли ты посмотреть в ее глаза, в которых больше нет для тебя даже ненависти, только равнодушие или хуже того – теплое понимание и дружеское принятие? Будто ты – просто еще один человек в этом огромном мире, равно значимый для нее, как какой-нибудь другой встречный или знакомый.       Вель нахмурилась, глядя на обледенелый камень перед собой. Порой казалось, что после всей этой боли она могла бы принять и равнодушие. Могла бы принять и дружескую руку, протянутую от чистого сердца. Все вообще казалось очень простым ровно до тех пор, пока ты не соприкасался с этим вплотную, когда кто-то рядом ни задавал простой вопрос, как Эней какие-то минуты назад, от которого все нутро разрывало по швам, и старая боль высовывала из него ненавистную седую голову, впиваясь зубами в едва зажившие раны.       Наверное, она могла бы, если бы у нее была какая-то цель. Если бы у нее был какой-то смысл помимо них двоих, смысл реально существующий, смысл ее собственной души, а не чужая иллюзия, пусть и так плотно прилегающая к коже, что казалась своей. Наверное, если бы она сама захотела чего-то для себя самой так сильно, что это наполнило бы ее жизнь смыслом, наверное, тогда она пережила бы равнодушие Данки. По крайней мере, это звучало более-менее правдиво. Быть может, самую чуточку правдивее, и быть может, на это просто хотелось надеяться, но впервые за все это время оно пришло.       Но чего она могла захотеть?       И вновь этот вопрос подошел вплотную, дыша тревожным дыханием в затылок. Вель думала о нем снова и снова, крутя его в голове так и эдак, и пока они доворачивали камни, и пока шли сквозь густые зимние сумерки обратно к зимовью на берегу озера.       Для кого-то смыслом становился его труд, приносящий благополучие ему самому и его близким, наполняющий дни ощущением плодотворно проведенного времени.       Для кого-то смыслом становилась семья, дети и продолжение рода, облегчающие ощущение собственного одиночества, дарящие опору и веру в будущее.       Для кого-то смыслом становилась вера, замещающая неопровержимой уверенностью неопределенность дней.       Для кого-то смыслом становилось знание о том, что никакого смысла не существовало, а было лишь изменение, ускользающее сквозь пальцы ледяной водой.       Должна ли она была выбрать что-то из этого или найти еще что-то, чего она не видела? И если да, где ей было искать?       А где ты можешь искать кроме самой себя?       Ноги увязали в отяжелевшем от воды снеге, руки гудели от напряжения долгого дня работы, дыхание срывалось с губ в морозном воздухе. Вель шла следом за усталой Эней, стараясь попадать в собственные утренние следы, чтобы не тратить силы на протаптывание новой дороги. Шла и не слышала и не видела ничего вокруг. Потому что внутри затеплилось что-то такое знакомое. Будто фителек свечи, будто первое дыхание весны. Будто то, что она потеряла так давно, так глубоко и так навсегда, что вовсе и не чаяла найти это. Чем оно было? Такое золотое, такое живое, такое знакомое. Танцующее, будто ночное пламя, разогревающее все внутри, наполняющее жилы жизнью.       Смысл камней в камнях. Смысл облаков в облаках. Смысл солнца в солнце. Где твой смысл?       Она хмыкнула, раз, другой, не в силах поверить в собственную глупость. Да не могло быть все так просто! Не могло все быть так легко, так обычно, так…       -Ты чего? – Эней удивленно обернулась к ней, остановившись среди снега, и Вель поняла, что смеется, хохочет во все горло, потому что это было по-настоящему смешно. И по-настоящему просто.       Сколько времени ты искала смысл вокруг себя? В книгах, рассказах, чужой памяти, других людях, дорогах, которые проходят другие? Сколько лет ты провела, пытаясь понять, как заставить Тени танцевать вокруг тебя, а стихии – подчиняться твоим рукам? С чего ты взяла, что они все будут это делать ради тебя? Когда ты сама можешь это делать изнутри себя.       Смысл не снаружи. Смысл – внутри.       -Да почему ты смеешься? – Эней тоже улыбнулась, заражаясь ее весельем, удивленно вскидывая брови, глядя на нее с интересом. – Если это какая-то шутка, рассказывай. Я тоже непрочь погоготать.       -Мне хорошо, Эней, – отозвалась Вель, баюкая в груди золотое семя, маленькую ослепительную градину, тяжелую и легкую одновременно, пускающую по телу волнение и дрожь, наполняющую его свежестью первого утра и сладостью весенней ночи.       Она была здесь, она снова была здесь, прямо под кожей, прямо внутри. Та самая долгожданная, потерянная и вновь проросшая упрямым сорняком сквозь боль и раны, сквозь плохо зажившие шрамы, страх и отчаянье. Ее собственная любовь. Ее собственная Связь. Ее смысл. Она сама.       Было лишь одно слово для всего этого. И Вель так хорошо знала его! Даже если ему и не было названия на человеческом языке. Даже если не было ни единого знака, которым можно было бы его написать. У каждого сердца был собственный знак для этого слова, у каждого, что когда-либо вкушало само себя.       И это слово было в ней с самого начала, с самого первого вздоха, который она сделала, придя в мир. В таинственных ночных тенях, танцующих над ее колыбелькой, в рисующих в небе странные узоры облаках. В радости, переполняющей грудь дыханием, в любопытстве, погружающем пытливый разум в строчки книг. В мозолистой ладони после долгой работы. В переполненном любовью сердце при взгляде в любимые глаза.       Она сама была смыслом. Она была.       Слезы покатились по щекам, и Вель прикрыла глаза, позволяя им бежать мокрыми дорожками вниз, очерчивая ее лицо, оглаживая его, будто любимые руки. Она была живой всю свою жизнь с первого своего вздоха. Она могла смеяться и плакать, радоваться и грустить, могла сердиться, тревожиться и злиться, а могла – дарить нежность, ласку и сохранять. Ей был дан дар такой простой и такой важный, такой роковой и удивительный дар – прожить эту жизнь со всем, что она ей несла. С удивлением каждого утра, с новыми путями и старой болью, с тупиками и ошибками, с поражениями и немыслимыми взлетами, со всем, что было в ней страшного, увлекательного, ранящего, счастливого, печального и непознанного. Она была жива. И смысл ее был в том, что она была жива. Смысл был в том, что она существовала и свободна была делать то, что ей заблагорассудится с тем временем, что имелось в ее распоряжении.       Быть Аватарой Создателя или жить в крохотной деревеньке в глуши. Уничтожить Васхиль, вернуть Данку. Уплыть на корабле в бескрайний океан. Стать анай и получить крылья. Она могла сделать все, что угодно с тем временем, которым обладала. Она могла выбрать что угодно из той точки, где находилась. У нее не было больше ничего, а значит, она была свободна и она могла выбрать что угодно.       И все же, что же ты выберешь из того места, где ты находишься?       Вель думала об этом, тихонько улыбаясь, пока сидела у очага в маленьком домике Эней и Ильяни, глядела в пламя, слушала вполуха их голоса и разговоры. Да, она была свободна выбирать из той точки, где стояла. Но что-то же привело ее в эту точку. Нить опыта, сплетенная из тонких волокон решений – одно на одно, одно на одно, пока стальной канат не свяжется в нерушимый закон прошлого. И даже он распадался в ее пальцах, стоило дотронуться до него.       Был ли он столь нерушим?       Она смеялась, чувствуя, как играет с ней время, как тревожится ее память в миг, когда ее необратимая власть внезапно оказалась поверженной. Прошлое принадлежало прошлому, и ничто в нем Вель не могла переделать или изменить. Вещи уже свершились, прописали себя в узоре и оставили там, среди теней памяти, преследующих ее по ночам. Но она могла перестать им позволять связывать намертво свои ноги. Она могла обрубить петли и удавки, которыми это прошлое тянуло ее назад. Она могла взять собственную нить памяти в руку и огладить ее с великой нежностью, достать себя из любого момента былой боли и радости и взглянуть в свои глаза. Утешить ту себя, что безутешно рыдала, преданная и брошенная. Обнять ту себя, что боролась несмотря ни на что, сражаясь за свои идеалы. Помочь той себе, что упрямо старалась, двигаясь вперед и преодолевая трудности. И кто знает, быть может, это что-то меняло? Или не меняло совсем ничего? Кто мог ответить ей на этот вопрос?       Беспокойные ноги унесли ее из дома, увели в тишину предвесенней ночи. Зарождалось за самым краем мира упрямое оранжевое солнце, ворочалось за частоколом гор, чтобы завтра взойти на небо, чтобы стало самую чуточку легче. Ждала его Вель, сидя на выворотне над замершим озером, выдыхая ледяные облачка пара, глядя в небо и оплакивая саму себя.       Прошлое принадлежало ей, равно как и ее будущее. Внутри ее тела переливались они, сражаясь друг с другом, одинаково могущественные, одинаково несуществующие. Мгновения двигались по неясной никому причине лишь в одном направлении. Но раз так, Вель все равно опережала их хотя бы на волосок мига, и коли так – имела над ними власть.       Это было страшно и больно, но никто не мог сделать того за нее и никто бы не сделал. Как никто не мог оказаться на ее месте – потому что она уже была на нем. Протянула она руки и вытянула из тьмы прошлого свою память – длинный канат, что вился в самую глубину, туда, назад, в даль, которой она не знала имени.       Эта работа обещала стать очень долгой и очень трудной, равно как и любая работа в мире. И равно как и любая работа, она должна была закончиться однажды хоть каким-то результатом. Он мог быть удовлетворительным или нет, этот результат, но он уже существовал в тот момент, когда Вель начинала свою работу. Так же, как существовала нить ее будущего в момент, когда она оплакивала свое прошлое.       Все это стало вдруг таким знакомым. Равносуществующим, равноприсутствующим, равнопринадлежным ее рукам. Как когда смотришь на молоток и знаешь, как им забивать гвоздь, когда сама рука знает, с какой силой и скоростью им взмахнуть, с какой инерцией опустить, как выдержать отдачу рукояти и сделать ее меньше. Также и она знала, что все у нее получится.       Где ты, Энерион? Мне нужно поговорить с тобой.       Мрачный взгляд темных глаз из-под закрывающей глаза густой челки. Прикосновение боли, беспросветного отчаянья, жгучей обиды. Сломанная ветка, что никогда уже не срастется.       Что тебе нужно?       Она спросила неохотно. Вель видела ее – туманно, черноту и угол, из которого нет выхода, согбенные, сломленные горем плечи, бессильные руки, упавшие на темный пол. Она сдалась так давно, огромную толщу лет назад, и добраться до нее было очень трудно.       Вель встала рядом с ней, глядя на нее.       Что у вас случилось на самом деле?       Энерион закрыла лицо рукой, плечи ее дрогнули, слезы потекли по лицу, капая с подбородка. Вель внутри себя чувствовала, как она дрожит всем телом, как боль встряхивает ее нутро, перекатывается внутри раскаленными камнями. Чувствовала это в себе самой.       Мы пытались спасти друг друга. Пытались дать друг другу все то тепло и любовь, в котором так нуждались в себе самих. Мы были изранены обе. Мы верили, что если мы будем вместе мечтать, если возьмемся все изменить, если пострадаем достаточно и все вынесем, то станет легче. Что мы изменим мир. Что прекратится боль. Что мы просто будем счастливыми вместе.       Она говорила отрывисто, но говорила, и Вель слушала ее слова, впитывала их всей собой.       Все люди в глубине души хотят чувствовать себя особенными. Хотят избавиться от боли. Хотят, чтобы мир стал лучше. Хотят стать счастливыми.       Энерион в ответ мрачно усмехнулась.       О да, только у нас была власть на то, чтобы это сделать. Мы эту власть себе присвоили. Она бежала от насилия и боли своего прошлого, вознамерившись стать святой покровительницей и спасительницей страждущих, и несла свою волю в мир с неописуемой жестокостью жертвы, которая наконец-то может расквитаться с мучителем. Я верила в то, что силой смогу заставить окружающих покаяться за то, что они с ней сделали, и тем намертво привязать ее к себе до конца времен, чтобы не чувствовать одиночества и не бояться смерти, сделать ее частью себя самой, как она хотела сделать меня частью себя. И сначала мы сражались с теми, кто был вокруг нас, но через время этого стало мало, и мы набросились друг на друга.       Она вновь заплакала, закрыв ладонями лицо. Вель села рядом, положила руку ей на плечи, притянула к себе. Так было проще, так было теплее, так было надежнее. Так они были вдвоем и держали друг друга, потому что делили одну боль.       Ты делала все, что было в твоих силах.       Я знаю.       Слезы капали одна за другой, будто весенняя капель вымывая потихоньку боль. Одна слеза срывалась с подбородка Энерион, исчезала в темноте, ровно на одну слезу легче становился груз на ее плечах, и прошлое обращалось вспять, и нить памяти в руках Вель становилась легче. Такого не могло быть, ибо прошлое невозможно было переписать – так говорили мудрые, и Вель смеялась сейчас, потому что они оказались дураками. Слезы вымывали даже это – тяжесть прошлого, превращая его груз в полупрозрачные крылья. Любовь меняла даже то, что уже случилось и исчезло, даже это.       А что Аватар Хаоса?       Я начала догадываться, что его нет, году на пятом Танца. Рабы появлялись только там, где присягали Спутники, нападали после присяги, а не до нее. Их всегда было меньше, чем Спутников. Но чем больше становилось Спутников, тем больше и Рабов. Это напугало меня, напугало Эллонор. Спутники со временем начали шептаться. Мы останавливали эпидемию в одном месте, она вспыхивала в другом. Элонор твердила, что чем быстрее мы заставим весь мир присягнуть нам, чем быстрее принесем исцеление в другие страны, тем быстрее закончится Танец. Но это не помогало. Энерион тяжело покачала головой, вытерев тыльной стороной ладони глаза.       Ты когда-нибудь задумывалась о том, что такое марь?       Смерть, что еще это может быть? – устало пожала плечами она.       Да, но почему она появляется? Должен же быть какой-то механизм! Танец ведь не идет все время, он случается раз в определенное время, - проговорила Вель.       Иногда мне кажется, что он не заканчивается, - горько прошептала Энерион.       Вель застыла. Что-то было в ее фразе, что-то, что прозвучало очень важно сейчас. Что тронуло струны внутри нее, заставив их звякнуть.       Повтори, что ты только что сказала, - медленно попросила она.       Что иногда мне кажется, что Танец и вовсе не заканчивается, - Энерион в замешательстве взглянула на нее. Это разве важно?       А что если это и есть правда? – Вель подняла на нее глаза, чувствуя, как внутри нее начинает что-то происходить. Что-то разгоралось, что-то начиналось прямо сейчас, что-то очень важное и пока непонятное ей, но уже ухваченное, уже пойманное в кулак, будто ночной мотылек. Что если Танец на самом деле не заканчивается? Просто Аватары перестают его вести на какое-то время? Что если марь всегда присутствует в мире, просто Аватары отсутствуют? Или не делают того, что ее активизирует?       Не устанавливают связь? – вскинула брови Энерион.       Да. Что если связь и присяга – это обратная сторона мари? Вель ощутила как ее затрясло, заколотило всем телом, и сердце в горле застучало так, будто готово было выпрыгнуть из горла наружу. Ведь вместе с присягой мы принимаем в себя яд сомнений Спутников. Что если марь существует только тогда, когда от нее надо защищаться? Что сам факт защиты активизирует ее распространение?       Грозар, что ты говоришь?.. – тревога исказила черты Энерион.       Что если марь возникает как побочный продукт присяги? Тогда если присяги не будет, не будет и мари! И не будет никакой эпидемии и никаких Рабов! Вель ощутила, как все ее тело дрожит от чистоты и силы пришедшего осознания, а к горлу одновременно подступают слезы и дикий хохот, разрывающий ее грудь. Все было так просто и так странно, что ей хотелось кричать. Почему она раньше этого не видела? Как она могла за столько лет не увидеть?       Энерион хмурилась, глядя на нее, прокручивая в голове услышанное, примиряясь к нему.       Но тогда вопрос все равно в нас, - рассудила она, с ожиданием глядя на Вель. Даже если убрать присягу, и вместе с ней кончится марь и Танец Хаоса, вопрос все равно никуда не исчезает. Что за сила в нас, что она активизирует процесс возникновения мари? Почему Танец начинается с нас, а не с того же Ирантира Стальва, Сетовых восстаний, да даже с обычного ребенка, начитавшегося сказок и решившего объявить себя Чадом Солнца? Что в нас такого, что именно наше возрождение запускает этот процесс?       Мы Аватары, - пожала плечами Вель. В нас течет саитри.       И эта саитри хочет проявиться. А когда она проявляется – начинается Танец. Потому что мы начинаем отрицать смерть и обещать бессмертие другим взамен на присягу, а присяга вызывает марь и эпидемию! Энерион вскочила на ноги, глядя на Вель широко распахнутыми глазами, взъерошенная, взволнованная, совершенно очумевшая от всего услышанного. Тогда что нам на самом деле надо сделать?        -Проявить саитри. – Глаза сами собой раскрылись, Вель поняла, что говорит это вслух, в черную ночь вокруг себя, в мерцание звезд и тишину над лесом. – Вот что я должна сделать – проявить саитри. Проявить саму себя и свой смысл. Без присяги, без глупостей о бессмертии, без захвата власти, без свидетелей и почитателей, без смертей. Проявить свой смысл.       Внутри было тихо-тихо, снаружи было тихо-тихо. Молчал замерзший лес, молчала ошалевшая Энерион, провалившаяся обратно в бездну памяти. Нить ее лежала на коленях Вель, легкая, будто перо, оплаканная, осознанная.       Она дышала, глядя прямо перед собой. Осмысляя свой новый смысл.