Точка поворота. Капель

      Во тьме капала вода. Кап-кап-кап. Падали капли одна за другой, разбивались о случайно подвернувшийся камешек, промывали на нем тонкие змеящиеся дорожки. Данка смотрела на него, почти не мигая. На то, как острую его верхушку омывает вода, очищая его, заставляя его потемнеть, налиться цветом. Как сбегали ее дорожки вниз, чертили на его покрытых сухой землей боках невозмутимый путь. А на самом его краю гнездились длинной бороздкой из мелких капелек, чтобы раз в несколько минут набраться сил, собраться в одну каплю и сорваться вниз, во тьму.       Вода проделывала свою тихую незаметную работу. Сочилась сверху сквозь сухой песок, глину и землю, падала на камень, сползала и с него, неутомимо трудясь ради самого движения. Она проникала, просачивалась, проливалась сквозь земную твердь, сквозь гранит и камень туда, к раскаленному сердцу в ее чреве, к сосредоточению муки и жара, чтобы одной капелькой пара с тихим шипением исчезнуть навсегда. Но таких капелек были тысячи тысяч, и они текли вниз, неумолимо, невозмутимо, тысячи тысяч лет.       Могли ли они в какой-то момент погасить это раскаленное жерло? Чтобы оно затихло уже и перестало так неистово пылать. Но тогда к нему пришла бы смерть, а следом за ним – и ко всему живому наверху. И не осталось бы ничего больше, только ледяная корка безжалостной мертвой воды под лучами такого же безжалостного равнодушного солнца.       Мог ли лед потушить солнце? Могла ли зима победить?       Кап-кап-кап.       Капли падали сверху, с земляного потолка тоннеля, перевитого белесыми корнями растений, пересыпанного обломками камня. Жирная земля сочилась водой, как сердце – живой кровью, и когда этой воды становилось слишком много, огонь гас, а когда слишком мало – иссушал. Кто устанавливал ту меру, в которой ее было достаточно? Кто определял, когда хватит?       Она смотрела во тьме и видела сквозь нее.       Внутри было пусто, так пусто, словно ничего живого там больше не осталось – ни огня, ни воды. И она могла даже проследить эту ниточку в темную даль последних дней. В холодную зимнюю ночь, в которой потух огонь, и в его последнем извивающемся прощальном хвосте растворилась паром последняя капелька воды. И тишь легла на все. Безмолвие. Пустота.       С немой отстраненностью смотрела она на пустой мир, лишенный красок, жизни и смысла. Все вещи в нем отныне были равноценны и равнобессмысленны. Все стало неразличимым одним, перетекающим из одной формы в другую, и это причиняло боль. Но даже она воспринималась пустой, вогнутой в саму себя и сухой.       Я сделала это с самой собой.       Это была просто мысль без тела и ощущения, просто еще одна мысль. Данка вытянула ладонь, вклинивая ее между корнем и камнем, верхом и низом, и капелька воды тихо шлепнулась на обнаженную кожу, разбилась об нее в ледяную водяную пыль. Это она чувствовала. Это она могла ощутить.       Я так стремилась стать совершенной. Быть всеблагой. Лекарством от всех ран. Надеждой на будущее и дорогой к нему. Избавлением от муки. Я так хотела быть лучезарной, что забыла, каково это – кричать во тьме.       Она повернула ладонь, наблюдая за тем, как капли сбегают по ладони, очерчивая глубокие борозды на коже, затапливая их в пустой надежде напоить их. Но невозможно было напоить бездну. Ей всегда было мало.       Она смотрела Данке в глаза сейчас оттуда, из черноты, из своего собственного нутра. О как она была голодна! Она пожирала и радость, и горе с равной жадностью, рвала зубами любовь и ненависть, глотала время и пространство, лица любимых и врагов, дела рук и их бессилие. Она была здесь, безжалостная, высасывающая, бездонная. И Данка смотрела в нее, теперь уже без страха. Чего ей было бояться теперь? У нее больше ничего не было.       Странная легкость бежала по ее коже вместе с крохотными ледяными каплями. Легкость, делающая ее тело почти прозрачным, будто кристалл льда, просвеченный насквозь солнечными лучами. Все было прозрачным теперь, далеким и безмолвным, будто острые горные пики, преданные небу. Только синь, бесконечная синь вокруг, ледяное дыхание ветра и снег, не знающий иного, кроме самого себя.       Что знала она?       Все. Теперь она знала о себе все.       Это место было где-то за пределами страха, за пределами живого мира, полного его шумливой кутерьмы, движения, хаоса. Ее хаос закончился в зале с пробитой крышей, сквозь которую медленно опускались белые хлопья снега. Она до сих пор еще наверное оставалась там, сидя среди осколков стекла, сломанной мебели, каменных обломков стен. Безвольно опустив руки и глядя на то, как мир вокруг нее теряет последнюю ниточку связи с ней и становится пустым и голым.       Данка убрала руку, позволяя капле падать на давешний камень. Взглянула на свою ладонь, посыпанную мелкой водяной пылью. Замысловатый узор ее кожи украшали крохотные водяные алмазы. Кожа была по одну сторону, вода по другую. Между ними стояла стена, простая и настоящая стена ее собственной плоти. Реально существующая стена.       Связи больше не было ни с чем и ни с кем. Мир стал разъединенным. Каждая вещь в нем отныне имела свое место. Имела его и она – отрезанная от всего раз и навсегда, отсеченная и так остро осознающая свое тело и свое существование в нем.       Отделенная от всего и всех. Она была свободна.       Данка моргнула, кажется, впервые за долгие-долгие часы. Капали капли одна за другой. Кап-кап-кап, тихое и мерное, все еще существующее. Капали вместе с ударами ее сердца, каждый из которых безвозвратно исчезал во тьме прошлого, толкая ее во тьму будущего. Она стала мгновением сейчас, медленно продвигающимся вперед по родовому каналу от истока своего прошлого к разливу своего будущего.       Не все ли они были лишь мгновениями в пляске великого времени?       Вилась ее ниточка, длинная-длинная, унизанная черным речным жемчугом, и каждая жемчужинка в ней была уникальной. Данка смотрела на них, отделенная и отрезанная, безмолвная, щупала их своим взглядом, способным лишь на изучающее равнодушие. Так в детстве они с мани перебирали длинные низки разноцветных камушков, щупали один за другим, разглядывали на свет и смеялись. Только сейчас она не помнила, как смеяться или как плакать, могла только перебирать.       Лица вставали перед ней одно за другим. Ее собственные лица, веером рассыпавшиеся перед внутренним взором, существующие каждое для своей роли. Одни были про боль, другие про ненависть, третьи про любовь. Были те, что про месть, и те, что про зависть. Были лики презрения и унижения, гримасы отвращения и ярости, маски радости и миролюбия. Кривые лики жестокости. Все было, все было в ней и с ней. Бездна искривлялась перед ней зеркальной поверхностью, и из нее наружу выплывали все новые и новые лики.       Все это – я?       Так много их оказалось, что она испытывала недоумение, и его крылья колыхали пустоту, наполняли ее тревожным дрожанием. Истомленная долгом, истерзанная страхом, ослепленная болью, она так долго пряталась под броней своего совершенства и милосердия, и теперь эта броня разбилась на осколки, а их поглотила бездна и изрыгнула в ответ миллионы ее кривых отражений из собственного нутра.       Данка шагала меж них в онемении, узнавая каждое. А они не узнавали ее, исходясь мукой, взывая к ней, чтобы быть наконец-то увиденными.       Почему так долго я не смотрела на вас?       Они кричали ей в лицо распахнутыми ртами и пустыми глазницами. Они тянулись к ней в надежде, что она наконец-то примет их, как принимала тысячи других извне, лишь бы не заглядывать внутрь. Ведь куда проще было жалеть других, помогать другим, спасать кого-то еще. Ведь куда проще было решать, и миловать, и карать, и вести, и править. Чем закрыть глаза и на одно мгновение посмотреть в свою собственную бездну.       Я вижу тебя теперь. Всю, от начала и до конца. Я вижу твой путь, твои ошибки и твои достижения. Я вижу твою жестокость, спрятанную под тонкой вуалью всепрощения. Я вижу твою ненависть, замаскированную долгом. Я вижу твой ужас, закрашенный властью. Я вижу твою вину, обвивающую твои кости. Я вижу тебя. Всю.       Вина, вина, вина. Как капли воды, срывающиеся с потолка с тихим шепотом. Вина за то, что она несовершенна в краю сотканных из света Рощи. Вина за то, что она не анай. Вина за то, что ману бросила своих детей ради нее. Вина за то, что она не могла помочь Вель. Вина за то, что она не справилась и не остановила эпидемию. Вина за то, что она сожгла Деран. Вина за то, что даже убить себя она не сумела. Вина.       Огромная, тяжелая, глубокая, бездонная, всепоглощающая вина, пропитывающая своими нитями все ее существо, проталкивающая по венам яд ненависти к себе.       Она ненавидела себя настолько, что отказалась от самой себя.       И Инди’Агон воспользовался этим, чтобы уничтожить Мелонию.       У нее не было больше сил на боль. Крепость ее брони рассыпалась вокруг бесполезными кирпичами, которые невозможно было собрать обратно. Они просто лежали вокруг нее, а она сидела среди них, потерянная и безмолвная. Она не знала, что ей делать.       Кап-кап-кап. Так текло время, огибая ее мгновение, застывшее навсегда в пузыре безмолвия, огибая ее, разрушенную до самого основания и переставшую чувствовать хоть что-либо. Она не знала, как поднять руку. Не знала, как тронуть камень. Не знала, как начать ощущать.       С кого из них нужно было начать? С маленькой девочки, изо всех сил старающейся быть идеальной среди воспевающих бессмертие и совершенство святых? С перепуганной молодой женщины, впервые увидевшей ужасы войны и безжалостность смерти? С увенчанной роком Аватары Создателя, что шла умирать, чтобы искупить все, что она успела совершить? У кого из них она должна была первой просить прощения?       Все это я сделала с собой сама.       Истории не было дела до того, кто ее писал, она просто рождалась вместе с ударами сердца. В ней не было ни доброты, ни злости, только факт существования, причина, влекущая за собой последствие, бесчисленная череда человеческих выборов, оправданных лишь фактом их существования. Можно было выбрать убийство и выбрать пощаду. Можно было выбрать отвернуться от самого выбора. У всего были последствия. Все было выбором, и в его безжалостном существовании не существовало правильных или неправильных решений. Существовали лишь решения и ответственность, приходящаяся им наградой.       Она была первым камнем, что подкатился прямо к рукам Данки. Первым камнем, к которому потянулась рука, вокруг которого сомкнулись пальцы. Он был скользким, мокрым, тяжелым. Она держала его, боясь выронить, зачарованно вглядываясь в его изгибы.       Он существовал точно так же, как она сама. Он лежал в ее руке. Факт ее бытия, не хороший, не плохой, существующий. Черная жемчужина на длинной-длинной нитке.       -Дань?       Голос ворвался в безмолвие ее мира, наполнив его чем-то иным. Простотой, которой она так давно была лишена, спокойствием, вкус которого позабыла. Он колыхал волны на самой ее поверхности, и чтобы говорить с ним, ей нужно было вынырнуть. Бездна могла подождать. Она все равно никуда больше не девалась, разверзлась внутри и смотрела на нее, и от нее невозможно было скрыться. Да и сил на то больше не было. Но можно было немного передохнуть на самом ее краю перед тем, как вновь нырять в черноту.       Данка обернулась, морщась от света. Она и не заметила, что стало светлее. Золотой ореол крыльев высветил высокий стройный силуэт, легкий и звонкий, будто капель. Китари стояла в нескольких шагах позади, неуверенная и чуткая, будто молодая лань. Она не знала, можно ли ей подойти или лучше оставить Данку одну. Никто из них не знал того, но они все старались конечно. Они любили ее.       Стало теплее. Будто кто-то поднес ладонь к ее лицу, не дотрагиваясь до кожи, и она уловила присутствие другого живого существа рядом.       -Да? – тихо повернулась к ней Данка.       -Я принесла тебе чаю, - Китари приподняла в ладонях чашку, над которой вился парок. Данка долго смотрела на эту чашку, не зная, хочет ли она взять ее или нет. В пустоте не было желаний, только данность. Наверное, можно было ориентироваться на тепло. Если было тепло, было чуточку лучше.       -Спасибо тебе, - поблагодарила она, протянув руки. Китари аккуратно вложила в них чашку, вопросительно приподняла бровь:       -Можно я присяду?       -Я буду рада тебе, - кивнула Данка.       Тепло было радостью? Она не помнила.       Китари осторожно уселась рядом прямо на земляной пол тоннеля, поджав под себя длинные ноги. Аистиная угловатость все еще осталась в ней, но как-то иначе, будто последние штрихи контура, которые вот-вот должны были исчезнуть под слоем масляной краски. Данка смотрела на нее, подмечая появившуюся мягкость ее движений, неторопливую бережность жестов, заботливую ненастойчивость взгляда. Любовь меняла людей, делала их полнее.       Красная вспышка боли прокатилась по пустоте, вызвав конвульсию. Ровность льда скрыла ее, подавив и упрятав в нутре бездны.       -Как ты? – участливо спросила Китари. – Ты давно здесь. Мы волновались.       -Я смотрю на капель, - отозвалась Данка, поворачиваясь обратно к падающим на камень каплям. Чашка в ее руках была горячей, пол под ней холодным. Простые вещи проявляли себя простым способом.       Китари проследила за ее взглядом, тоже поглядев на камень, затем уставилась на ее лицо.       -Мы там каши наварили с травами. Оставили ее настояться ненадолго. Ты придешь к нам ужинать?       Данка склонила голову, прислушиваясь к себе. Был ли в ее теле голод? Что-то такое шевелилось где-то внутри, и когда она сосредоточилась на нем, то ощутила отклик. Что ж, наверное, она была голодна.       -Я не хочу идти к другим, - проговорила она, и Китари торопливо кивнула:       -Конечно, я могу принести тебе поесть сюда. Мы все понимаем. И мы все с тобой ровно так, как тебе это нужно.       Красная вспышка вновь сотрясла безмолвие, ударив ледяным копьем в горло, наполнив его и глаза слезами, но Данка силой подавила его. Что-то в ней сопротивлялось всему этому. Что-то отчаянно боролось. Что это было?       -Спасибо тебе, - все-таки проговорила она, на самую чуточку ослабляя контроль. Можно было довериться. Никто ее за то не судил. Да и Китари предложила от сердца. Можно было самую чуточку приоткрыть дверь и предположить, что удара не последует.       Никто и никогда не бил меня больнее, чем я сама.       -Ты выглядишь усталой, - Китари мягко потянулась к ней, положила теплые пальцы на спину между лопаток.       Данка ощутила судорогу, прошедшую вдоль всего тела, перетряхнувшую ее. Чужое тепло посреди ледяной бездны тоже было ударом. Будто остановившееся сердце чья-то назойливая и упрямая сила заставляла вновь вздрогнуть, сжаться, преодолевая сопротивление густеющей крови, ударить, толкнуть, заставить вены наполниться силой, заставить все тело сотрясаться от пульса, оживать. Жить.       А мне можно жить?       Боль снова стиснула ее в своих тисках, будто тепло руки Китари сломало что-то, разбило на осколки ледяную корку, сковавшую ее, и из-под нее хлынуло живое. Побежала талая вода по стенам, кровь по венам, слезы по щекам.       -Ну что же ты, моя хорошая? Что же ты, моя девочка? – Китари обняла ее, привлекла к себе, принявшись тихонько укачивать. Данка вцепилась в ее руки, содрогаясь и плача, выливая из себя свое горе большими затапливающими горло глотками. – Плачь, моя маленькая, плачь, выплакивай свое горе, пусть выходит…       Она говорила и выговаривала, и слезы лились и выливались. Данка не держала их, потеряв над ними контроль в это мгновение, позволив им просто быть. Чужое тепло топило вековечные льды. Чужое тепло давало возможность ощутить нужность.       Что-то тихо-тихо развернулось внутри, и Данка замерла, перестав дышать, окаменев всем телом. Она что-то ухватила, и слезы на щеках одна за другой высыхали, оставляя ее с пустотой осознания. Бездна смотрела на нее сквозь глаза Китари, сквозь темные стены тоннеля, сквозь прозрачный образ маленькой девочки с медными кудрями, серьезной и вглядывающейся в ее глаза в попытке понять, почему она не нужна больше.       Что я сделала с самой собой?       Руки Китари все так же баюкали, губы шевелились, она говорила и говорила что-то, и это что-то было неважным. Оно было оттуда, из далекого детства, из другого мира, из седого прошлого. Оно было для той самой девочки с медными волосами, оно предназначалось ей, оно должно было успокоить ее. Только она не слушала Китари больше, она смотрела на Данку, молчала и ждала. Она просто смотрела.       Бездна смотрела сквозь нее. Бездна в глазах ребенка, которого возненавидели и отвергли, которого били, унижали и гнали прочь раз за разом, когда он приходил с руками, полными любви, с сердцем, полным непонимания, за что с ним так. Бездна смотрела прямо на Данку из ее собственных глаз. И ее собственный ребенок сейчас безмолвно вопрошал, глядя на нее: почему ты отвергаешь меня?       Она схватилась руками за свою грудь, сгибаясь под тяжестью боли, сворачиваясь в руках Китари в маленький изрезанный, исполосованный клубок. Ребенок смотрел на нее, она сама смотрела на себя саму и требовала ответа. И от этого ответа уже некуда было деться ни на земле, ни под землей.       Почему она отвергала саму себя?       Почему она считала себя Аватарой Хаоса и пыталась убить?       Почему каждое свое действие она обесценивала и втаптывала в грязь, требуя от себя невозможного?       Почему она была несовершенна такой, какой являлась, и почему она так стремилась стать лучше?       Почему нельзя было принять себя такой, какой есть, со всеми невозможностями, неумениями, несовершенствами и изъянами?       Пожалей меня. Я просто хочу жить. Позволь мне жить.       Ребенок смотрел на нее из темноты, бездна смотрела сквозь него, и Данка кричала от боли и тянула к нему руки, чтобы обнять его, чтобы прижать его к себе, чтобы укачать так же, как качала ее сейчас Китари.       Бездна придвинулась на шаг ближе. Темные глаза смотрели на нее, требовательные, недоверчивые, обвиняющие.       Что я сделала не так?       Ты все сделала так, моя девочка! – захлебываясь слезами, закричала ей Данка. Ты все сделала так! Ты чудесная, добрая, волшебная девочка! У тебя самые теплые руки на свете. Самый заливистый смех. Ты придумываешь самые волшебные сказки. Ты умеешь любить и сострадать, ты умеешь заботиться и принимать, умеешь быть рядом. У тебя храброе сердце…       Я не верю тебе.       Данка осеклась на полуслове. Бездна смотрела на нее глазами отвергнутого ребенка. Бездна вопрошала и требовала других слов и другого ответа. Так долго ее отвергали. Так долго ее игнорировали. Так долго ее били, снова, снова и снова, что теперь она просто не верила этим словам, ни одному из них.       Оглушенная, Данка смотрела в свои собственные глаза. Эта девочка с медными кудрями напротив нее, она ведь куда больше походила на старуху. Чем дольше Данка смотрела, тем яснее видела. Глубокие борозды морщин на щеках, черные мешки под глазами, седые пряди, иссушенные болезнью и страданием. Глаза, в которых переливалось измождение.       Я сделала это с самой собой.       Девочка ждала. Никуда не уходила, просто стояла и ждала. Смотрела, не отводя глаз.       Данка села на пол напротив нее, молча глядя в ответ. Нужно было подобрать слова. Правильные слова, подходящие слова. Не весь этот сладкий заезженный бред про волшебство и счастье – этому ничему она больше не верила. И девочка не верила этому. Годами ей говорили про это волшебство и счастье, про то, какая она красивая, нужная и любимая, и пока она верила словам, руки били ее снова и снова в тишине, убеждая в том, что ей кажется. Данка била ее своей ненавистью снова и снова, раз за разом, била саму себя виной и собственной недостаточностью, пока не выжгла свое нутро дотла. Ровно так же, как выжег его огонь Файиль той черной ночью. И ровно так же, как исцеление уничтожило боль от этого ожога, память о ней оно стереть не смогло.       Мне нужно время, чтобы подобрать слова. Дашь мне его?       Девочка молча уселась напротив нее, не спуская с Данки пристального взгляда. Они сидели вдвоем в темноте, смотрели друг другу в глаза. Где-то там наверху лежала Данка на полу земляного тоннеля, и Китари ушла, решив, что она заснула, накрыв ее плечи теплым одеялом. А здесь во тьме, внизу, она не спала. Она смотрела в глаза самой себе и искала слова, искала хоть что-то, чтобы сказать ей правду. Чтобы не соврать в очередной раз.       Это было непросто.       Что она могла сказать ребенку, которого так долго и так мучительно терзала? Как попросить прощения за причиненную боль? Как компенсировать урон?       Девочка поморщилась, собираясь уйти, и Данка торопливо выбросила прочь эти мысли, чтобы удержать ее, чтобы не дать ей сейчас исчезнуть. Второго шанса могло и не быть. Она могла больше не прийти, перестав верить Данке совсем. И вот тогда всему действительно настал бы конец.       Ты дорога мне.       Темные глаза смотрели. Выражение их изменилось, самую чуточку, самую малость. Тонкий-тонкий лучик надежды загорелся на самом дне, малюсенький, будто огонек лучины.       Я скучаю по тебе. Правда в том, что я страшно скучаю по тебе. Правда в том, что я так хотела быть с тобой все эти долгие годы, так хотела быть твоей опорой, твоим теплом, твоим другом. И не могла. Потому что мне казалось, что мне нужно доказать всем, что я чего-то стою. И вместо того, чтобы смотреть на тебя, я смотрела на них. И истязала себя равно, как и истязала тебя, просто ради того, чтобы кто-то другой любил меня вместо меня самой.       Девочка нахмурила брови, насупилась, глядя на Данку сердито, и слезы показались на ее глазах. Данка смотрела на нее в ответ и плакала сама, плакала навзрыд, выливая вместе со своими слезами боль, которой, казалось, не было ни конца, ни края.       Мне казалось, что меня ждет великая судьба, что я обещана чему-то огромному и должна это сделать – чтобы оправдать и заслужить свое существование. Мне казалось, что как только я это сделаю, у меня будет время для тебя. Что надо заслужить это время для себя самой. Что надо работать, трудиться, делать, становиться, а если ты этого не делаешь – ты ничто и никто, без заслуг, имени и цели. В Роще не любят таких, анай не любят таких. Они строят мир, завоевывают природу, покоряют самих себя. Они стремятся к великой цели, огромной цели, что сделает их счастливыми – однажды, когда-то, когда они… - а дальше можно выбрать: завоюют весь мир, победят смерть, принесут истину в мир, сделают его совершенным.       Мне казалось, что мне надо быть совершенной, чтобы они любили меня. Казалось, что мне нужно страдать. Нужно доказывать другим, как я хороша и необыкновенна, как я прилежна, старательна и исполнительна. Как много я приношу пользы. Что они сделали правильный выбор, приняв меня, потому что я – хорошая девочка.       Плечи расслаблялись. Данка чувствовала, как она плачет, и как со слезами вырывается наружу вся ее боль – кап-кап-кап, по одной капле за каждое несовершенство, за каждый удар, за каждый толчок вины. По одной капле за каждое самое крохотное предательство из миллиардов предательств, которые она совершала по отношению к себе самой снова, снова и снова.       Она посмотрела на девочку – та сидела рядом, внимательно слушая. Ее маленькая ручка лежала у Данки на колене, даря тепло.       И за этим всем я не видела, что они любят меня просто так. Как и ты – любишь и остаешься со мной, несмотря ни на что, сколько бы боли я тебе ни причинила. Я не верила, когда они выражали свою любовь. Я считала, что недостойна ее, я думала, что они обманывают меня. Я отбрасывала ее прочь, потому что была убеждена – меня невозможно любить просто так. Меня можно любить только тогда, когда я что-то сделала для этого, когда я заслужила. Я убежала из Данарских гор, чтобы доказать им, что я стану достойной их любви, хотя они любили меня просто так. Я убежала от Вель, чтобы доказать ей, что я могу стать сильной и ответственной, что я справлюсь без нее и ее любви, я отвергла ее. Я отвергла Мефнут, когда та пыталась указать мне на это противоречие, пыталась сказать мне, что она не верит в мою святость, потому что я ненавидела себя прямо у нее перед глазами. Я отвергла саму себя, решив позволить Инди’Агону убить меня и закончить Танец.       Я отвергла и отшвырнула от себя всех, кто меня по-настоящему любил. И прежде всего – себя саму.       Данка подняла глаза. Девочка стояла рядом с ней, прямо перед ней, глядя в ответ. Бездна плескалась по ту сторону ее глаз, и на этот раз это была бездна сострадания. Не ненависти, не страха, не ужаса и не отвержения, нет. Сострадания. И любви.       Прости меня.       Данка взглянула на нее, и девочка вдруг бросилась вперед, обвила руками ее шею и прижалась так близко, всем телом, теплая, нужная, такая живая. Крохотные ручонки обвили шею Данки, и она зарыдала, обнимая ее в ответ. Так любили только дети – всем сердцем, по-настоящему, полно и без остатка. Но если детей ненавидели и отвергали, то они уносили эту любовь с собой во тьму бездны, и мир становился похож на могилу.       Данка обняла саму себя маленькую, обняла, качая и баюкая, поливая слезами, грея, утешая. Почему такое простое было таким сложным? Почему ей понадобилось добровольно пойти на смерть, чтобы наконец-то простить себя саму?       Вряд ли у этого вопроса был ответ.       Потому что ты хотела наказать себя за боль, которую причинила себе. Но наказание причиняло тебе боль, поэтому требовалось еще наказание за наказание. И так бесконечно.       У этого есть конец? Данка всхлипнула, поджимая под себя колени и чувствуя тупую боль во всем теле. Ожог, исцеленный Файиль, казалось, никуда не делся. Только причиной его была не Файиль, а она сама. Он лишь вскрыл эту боль, лишь показал ей, куда смотреть, лишив ее защиты бесчувственности. Теперь она знала, как выглядит жестокость. Ее собственная жестокость, что была куда страшнее любой жестокости извне.       Конец этому наступит тогда, когда ты решишь.       Данка подняла изможденный взгляд на девочку, пытаясь понять, о чем она говорит. Она знала только круг из боли, из которого не было выхода. Только наказание и ничего больше.       Выход есть. Ты можешь перестать себя наказывать. И начать помогать. Как мне сейчас.       Данка онемела, пытаясь осмыслить сказанное. Это было так просто, когда речь шла о другом человеке, сложнее, но все же понятнее в случае ее самой маленькой из давно минувших дней, и едва доступно пониманию – когда касалось ее в сейчас. Она должна была перестать себя винить? Как?       Ты принуждаешь себя идти туда, куда ты не хочешь. У тебя ничего не получается там – ожидаемо, раз ты не хочешь туда идти. И ты наказываешь себя за то, что не получилось, стараясь сделать лучше то, что в первый раз уже не удалось. Вот тебе замкнутый круг. Может быть, вместо этого стоит попробовать сделать то, что ты хочешь?       Что я хочу? Данка заморгала, глядя на очень серьезную саму себя, маленькую и кудрявую, глядящую на нее с заботой и пониманием.       Да. Чего ты на самом деле хочешь?       Как давно она не слышала этот вопрос. Данка поняла, что ей нечего на него ответить. Последние месяцы бешеной гонки со временем посреди ужаса, смерти, борьбы сливались в толще прошлого с нитью Эллонор, испещренной ненавистью, потерями, страхом повторения боли. Она уже почти не помнила тех времен, когда она чего-то хотела. Когда вещи приносили ей радость одним своим существованием. Когда она могла мечтать и смеяться, когда она подносила миру потому, что у нее было много, а мир одаривал ее в ответ еще щедрее.       Чего она хотела?       Тело болело, измученное, усталое, избитое, голодное и замерзшее. Она хотела спать сейчас. Больше всего она хотела отдохнуть.       Тогда спи, а я побуду с тобой и буду охранять твой сон.       На этот раз уже маленькая она подошла к ней, свернулась в комочек подле нее, обнимая ее обеими руками, прижимаясь вплотную. Данка улыбнулась рассеяно, думая о том, как странно все происходило. Сначала она, взрослая и сильная, баюкала себя маленькую и слабую, а потом они поменялись местами. Наверное все в жизни происходило вот так: одно сменяло другое, как ночь сменял день, и в этой перемене в возможности этого изменения лежало успокоение. Изменение существовало. Все можно было изменить.       Сегодня ты отдохнешь, а завтра мы с тобой потихоньку начнем менять. Начнем делать то, что нам по-настоящему хочется делать. Согласна?