Точка поворота. Капель

      Всю свою жизнь я была не собой. Не тем человеком, которым я хотела быть. Не тем человеком, которым я должна была быть. Вот так просто. Кем-то другим.       Этот другой жил. Он любил своих близких и старался сделать счастливыми их и самого себя – через них. Он любил мир, мир вокруг, но этот мир почему-то так сильно отличался от того, как этот человек ощущал себя. В этом мире были вещи, которые ранили, так много вещей. Вещи, которые вторгались и причиняли боль. Вещи, которые навязывались, наваливались, вещи по ту сторону, с другой стороны. Вещи из мира.       Будто зеркала, затемненные кривые зеркала, которые отражали не то, что было внутри. Или светлые зеркала из сияния столь чистого, что в них этот другой казался себе слишком уродливым. Слишком несовершенным для той красоты, что разворачивалась вокруг. Недотягивающим. Неподходящим.       А этот другой, как и все живые люди, лишь хотел, чтобы его любили. Он знал запах свежескошенной травы, знал теплое прикосновение солнечных лучей к щекам. Шум леса, глубину неба, свежий сладкий вкус ключевой воды. Знал туманы и долгие ночи, знал светлячков, кружащих над ночным берегом, знал прикосновение мха к ладоням. И все это – было верным, все это определяло его. Но зеркала определяли иначе.       Зеркала обязывали, как непреложный закон. Обязывали соответствовать требованиям собственных рам, динамике собственных отражений. Сиять – если отражение сияло, тускло бледнеть – если бледнело. Молчать и подчиняться там, где требовалась тишина. Танцевать и радоваться там, где требовалась радость. Зеркала правили. Зеркала были всем. И в какой-то момент другой поверил в это. Поверил в реальность зеркал и нереальность запаха травы и одуванчиковых пятнышек на руках.       Бессмертие. Красота. Миролюбие. Небесные Сестры. Анай. Роща. Совершенство. Девочка, полная любви. Девочка, полная чужих надежд. Маленькая старушка, мудрая, вдумчивая, понимающая, поддерживающая, согбенная старушка с огромным мешком чужих требований на сухих плечах. Аватара Создателя. Элонор Руонская. Ниера Любящая. Та, что должна всех спасти. Та, что должна. Должна быть лучшей для своих родителей. Должна нести мудрость и силу своего предназначения. Должна верить в веру, в которую верят все. Должна быть для всех.       Эта девочка-старушка была так много должна, что она захотела умереть. Убить себя, чтобы наконец-то освободиться от того старого, сухого и бессильного, сложившегося под тяжестью зеркал и долженствований. Под тяжестью выборов, которые она не совершала, которые совершили за нее. Под тяжестью других людей.       И она умерла.              Данка смотрела вокруг себя, и глаза ее были пусты. О, они видели, конечно, видели столько разных вещей! Полутемное помещение глубоко под землей, заваленное чудным и замысловатым хламом, предметы которого так не подходили друг другу, как не подходили друг другу разношерстные люди, собравшиеся здесь, как не подходила она сама этому времени и этому месту, этому имени, этой истории.       Ильтонка Эвари и патлатый юркий парень Мирван рядом с ней, сумасшедший старик Йордани’Кан и еще более безумная седая женщина Димея’Кан. Одержимый колдун по имени Бесноватый Вао. Златоволосая смешливая Китари и зоркая, острая Волчица Крол рядом с ней. Мефнут, задумчивая, сдержанная Мефнут, такая мудрая и так страдающая от своей мудрости. Падший Бог Редлог, о котором Данке столько рассказывала ее мани. Ее брат Провидец, потерянный и вновь обретенный.       Все они собрались сейчас в этой комнате и говорили друг с другом так или иначе, говорили снова и снова, пытаясь решить, понять, определить столь важные для них вещи. Каждый из них хотел чего-то и к чему-то стремился, каждый из них был – был тем самым самим, имеющим ось, точку и взгляд, с которого смотрел. Такие разные, но такие похожие в одном – они знали самих себя и были сами собой.       Кем была она?       Она не знала ответа на этот вопрос, и это делало ее уязвимой. Пустой, будто комната, которую без конца продувал насквозь ледяной ветер, и не было живой руки, чтобы закрыть распахнутую настежь створку окна. В этой пустоте бродили вопросы, причиняющие уже даже не боль, но стылый холод зимней стужи: была ли она когда-то кем-то вне этих зеркал?       И казалось, что да. Ведь были же ладони, которых касалась утренняя роса, были босые ступни в грязи и еловые иголки, прилипающие между пальцев. Была радость, расцелованная солнцем на волосах и губах, выступившая наружу россыпями веснушек и золотом кудрей. Была жизнь, такая красивая, такая тонкая, такая нежная и хрупкая жизнь, существующая ради самой себя и оттого прекрасная.       Была ли эта жизнь нужна кому-то?       Будто голодная шла она по миру, заглядывая в каждое зеркало, крича в него: Ты видишь меня? Ты видишь меня такой, какая я есть? Или ты опять видишь только лишь то, что ты хочешь видеть там? Видишь раму, в которой я заперта навечно такой, какой сделал меня твой взгляд, неспособной вырваться наружу из нее?       Существовала ли она за пределами рамы? Существовал ли кто-то, кто смотрел на нее не из зеркала, а без него, без его сковывающих границ? Кто видел ее саму?       А ты видишь себя саму?       Она поднесла ладони к лицу, вглядываясь в их глубоко очерченные линии. Они были глубже, чем у других людей, будто впечатанные внутрь. Старушечьи руки, добрые руки, волшебные руки – что только не говорили про них другие, но чувствовала ли она сама свои руки? Как называла их она?       Ты ведь тоже смотрела на меня сквозь свое зеркало, так ведь? Зеркало, давно разбитое нами обеими, поверх которого было приклеено еще одно, новое. А под ним тысячи тысяч других зеркал и так до самого дна, до самого начала, которое было ли вообще? Видела ли ты меня когда-нибудь не через зеркало? Видела ли ты меня когда-нибудь как есть? Или тебе помешало твое собственное отражение? Или я побоялась показать тебе себя, спрятавшись за теми рамами, которые так долго и так старательно собирала от других? И хотела ли я когда-нибудь, чтобы ты увидела меня? Ведь это так страшно – смотреть на то, кем ты действительно являешься. Кто ты есть.       Кем была она?       Можно было найти тысячи ответов на этот вопрос, и ни один из них ничего не говорил о ней самой. Они были ответами каждого из зеркал. Они были шепотом искаженных отражений. Шелестом ветра среди пустоты.       Она не хотела больше отражений, шепота ветра и пустоты. Она хотела лишь бытия и ясности. Квинтэссенции себя самой в моменте своего мгновения. Как сейчас, когда подушечки пальцев трогали пол под ней, тихонько перебирали комочки пыли, растирая их между собой. Это ощущение существовало, оно было настоящим, не лживым, не отражением. Оно было, потому что существовало тело, которое чувствовало это.       Все, что сейчас есть вокруг меня, несущественно. Существенно лишь то, что я ощущаю. Потому что оно – реально.       Данка закрыла глаза, отдаваясь этому, отдаваясь ощущению. Ткань покрывала ее тело, спасая его от холода. В грубых ботинках слегка озябли пальцы ног. Волосы щекотали шею. Ей немного хотелось пить, а еще от долгого сидения защемило левый бок. Это было реально. Это было здесь. С ней. Это была ее истина, единственная, которую она знала, единственная истина существования – ее тело.       Она открыла глаза и посмотрела на тех, кто сидел перед ней.       Они гомонили, они общались между собой. Кажется, спорили.       -Нам надо возвращаться к войску мани, - настаивала Крол, набычившись и давя своей уверенной авторитетной силой. – Здесь все кончено. Страна захвачена, нам нечего здесь больше делать. С поддержкой анай, с силой войска Аватары мы сумеем отбить Мелонию, разумеется, через время, но сумеем!       -Бреготт ближе, - качала головой в ответ Китари. – В Бреготте, под защитой стен Озерстража, Аватара будет в безопасности, пока не придет в себя.       -Бреготт под ударом, как и все остальные пограничные регионы. Это не вариант!.. – решительно отрицала Крол.       Данка перестала слушать.       Они не знали ведь еще ничего. Не знали, что она отвергла Вель, потому что больше всего на свете боялась узнать, что Вель любит в ней Аватару, а не живую женщину, а потому предпочла убежать и не узнавать этого совсем. Она не хотела быть больше ни Аватарой Создателя, ни Элонор Руонской, ни кем-то еще. Все они были чужими, все они были давно мертвы, как и все в ней, что принадлежало этому миру, миру прошлого, миру отражений, миру иллюзий. Миру той другой, которая создала себя из чужих отражений, которая была лишь той, кем ее хотели видеть.       Она не могла и не хотела возвращаться больше, потому что не к чему было возвращаться. Мертвое принадлежало земле и медленно рассыпалось в ней, становясь ею, перевариваясь в ее нутре, чтобы однажды родиться заново. Она сама сейчас принадлежала лишь своей земле и ею была – не Данарским горам, не Мелонии, ни какому-то еще месту, а своей собственной могиле, в которой лежала наполовину мертвой наполовину живой. И только эта могила могла определить, кем же она станет.       А кем я хочу быть?       Робкий маленький росток пробил неподатливую почву, выбрасывая листья вверх. Он просто рос. У него не было имени, не было дома, не было принадлежности, только данность его существования. Ему только предстояло определить свои смыслы. И впервые в жизни Данка преисполнилась нежности, подлинной, истинной нежности к тому, что лишь рождалось – к себе самой. С этого мгновения и с этой отметки, с этой точки отсчета родилось новое, новая она. Родилось право выбора своего пути. Не подстегиваемое плетями собственной никчемности и ничтожности. Не приманиваемое сладкой пилюлей чужой любви и ожидания вознаграждения за соответствие. А просто право. Право первого вздоха, который она делала по своей воле.       Она хотела быть, для начала и того было довольно. Она хотела быть самой собой – и этого было уже очень много.       Пальцы чертили на полу узор, закручивали завитушки будто нарождающиеся веточки папоротника. Эти завитки были про правду, правду, что все живое живет и умирает, что ничего вечного в этом мире быть не может, каким бы красивым и каким бы уродливым оно ни было. Правда про реальность мига, про его существенность, в которой он питает самого себя собственной данностью. Правда про нее саму, умершую и родившуюся, чтобы умирать и рождаться вновь и вновь. Про нее, застрявшую где-то между смертью и рождением в холодной серой долине пепла и зимних ветров.       Ну и что же тогда я буду делать?       Она прислушалась к себе, к этому робкому и только распускающемуся внутри. Чего оно хотело? Чему оно пело? К чему взывало? Ответа и не было почти, ответ был совсем тихим и лишь одним: я хочу быть одна. Только одна я смогу наконец узнать себя без отражений.       Простой ответ. Честный ответ, единственный ответ, который сейчас она была в состоянии дать самой себе.       В начале он испугал ее. Страх накатил волной, огромный, ледяной, обрушился на ее голову стеной воды. Одна – там, в другом мире, в чужом мире, объятом войной, в мире людей, с лицом эльфийки, больше не Аватара… Страх прошел сквозь ее тело, пролился сквозь каждую клетку вымораживающим рычанием, сотряс с головы до ног.       И ничего не случилось.       Данка прислушалась к самой себе, пытаясь понять, что он сделал ей – этот страх. Раньше он скрутил бы по рукам и ногам, спеленал, стянул заживо, обрушил на каменный пол, душил, не давая двигаться. Теперь он просто был. Он просто правил всем вокруг нее, и она стояла в середине, одинокая фигурка среди ледяного пламени, как там, в Деране. Но она была жива. И ничего с ней не случилось.       Данка оглядела себя саму, как оглядывает садовник запущенный и заросший участок, до которого много лет никому не было дела. Вот почерневшие клумбы надежд – завядшие, пожухшие стебли голо торчат в небо. Вот дорожки стремлений – заросли быльем, их почти и не видно, повсюду колючки, режущий ладони осот да чертополох. Яблони ее любви пожрали гусеницы, поели лишайники, заплели, запутали тонкими белыми нитями пауки. Где золотые головки одуванчиков радости, что раньше покрывали землю? Где искристое смешливое с кислинкой прикосновение смеха тугих ягод земляники? Где упрямый густой зеленый вьюн ее трудолюбия, распускающийся нежными тонкими лепестками побед и завоеваний? Все черно, все пусто.       Как я могла так запустить себя?       Данка стояла в растерянности посреди самой себя, смотрела, смотрела и не верила. Ведь было в ее жизни по-другому. До Танца, до начала этой гонки, этого бега со временем, этого боя с невидимым врагом, которым оказалась она сама. Ведь там было, все это было в самом начале, в ней самой. Было стремление через весь мир навстречу своей судьбе и силы его воплотить. Была радость долгожданной встречи, опьянение любви, нежность каждого вздоха. Все это было, и все это сгорело дотла, она сама все это сожгла до углей, до пепла, что бесшумно гонял теперь по земле равнодушный холодный ветер.       Как мне снова ощутить это? Как снова коснуться себя самой?       Пальцы дотронулись до сухих стеблей, посыпались обожженные обгорелые листья на сухую промерзшую землю. От нее осталось так мало, и это было так горько. Она смотрела, смотрела, смотрела на свои головешки, чувствуя, как в горле колышется, копится, собирается влага. Море наливалось в груди по капле, соленое море горя по пережитому, по потерянному и невозвратимому.       Море…       -Я хочу к морю, - тихо прошептала Данка, и звук собственного голоса разбил молотком густую тишину внутри нее, толстые стены ее склепа, отгораживающего ее от людей.       Тишина осыпалась острым ворохом осколков на земляной пол под ее ногами. Зазвенела так громко, так властно, что Данка с силой вернулась в нее и огляделась по сторонам.       Все смотрели на нее. Жаркий спор, который вела Крол с Китари, стих, прервавшись на полуслове, будто разрубленный острым ножом. И все смотрели на нее и слушали ее. Все ждали, что она скажет.       Маленький зеленый росток посреди сгоревшего до углей сада выпустил еще один листок наперекор смерти. Навстречу жизни.       -Я ухожу, - проговорила Данка, понимая, что это правда. Понимая, что это именно то, что она должна сделать, и в этот раз сделать – для самой себя.       -Куда? – бросила Крол, будто камни просыпала из-за пазухи.       -К морю, - твердо ответила ей Данка, и когда Крол выдохнула и приподняла брови, явно готовясь к тому, чтобы начать оспаривать это решение, закончила: - Одна.       Тишина вновь пала на них всех, вновь объяла их, будто милость забытья во время сильного жара, позволяющая переваривать, справиться, смочь принять. Каждый из них делал это по-своему, каждый пытался осмыслить, и она намеревалась им помочь. И это вызвало горькую улыбку. Даже здесь, даже сейчас, пообещав себе не быть ради других, она все равно была ради других, чтобы им было проще.       Внутри защемило, заболело так сильно. Внутри позвало. Но у нее были обязательства, и она должна была эти обязательства довыполнить.       -Танец Хаоса завершен, - пояснила она, хоть и не обязана была объяснять, не хотела объяснять ничего, но не могла не делать этого. – Я отвергла Вель. Я больше не Аватара Создателя. И я больше вам не нужна.       Эти слова теперь не принесли боли, как раньше, теперь они принесли облегчение. Данка вдруг ощутила себя так же, как высоко в небе на самом краешке весны. Когда небо стылое, солнце низкое, воздух ледяными нитями впивается под кожу при каждом движении. И все же солнце уже другое. Возродившееся, лукавое, посмеивающееся из-за туч. Солнце шмыгающих в теплом воздухе ласточек. Солнце залитой бронзой озерной воды. Солнце теплой земли, что щекочет голые стопы.       -Ты… Как завершен? – моргнула Крол.       -Рабов больше не будет, - тихо пообещала Данка, предвосхищая то, что они спросят следующим.       -Ты так уверена в этом? – спросила Мефнут, не мигая, пристально глядя на нее.       -Да, - просто ответила она. – Все кончилось. И я могу уйти.       -Зачем тебе уходить? – нахмурила соломенные брови Китари. – Ты можешь остаться с нами, быть среди нас…       -Прости, нет, - тихо ответила ей Данка, выдерживая ее взгляд.       Нужно было просто выдержать эту бурю отрицания, что сейчас поднимется, зашумит, зарычит, закачает деревья. Просто выдержать бурю отбивающейся зимы для того, чтобы начать новый путь и новую дорогу, и новую весну. Она уже приняла решение, она уже сделала свой выбор, и ничто больше не могло остановить ее. Ничто и никто.       И они зашумели, они загомонили, они заспорили. Данка просто ждала, прислушиваясь к тому, как звучит буря. Сопротивление, как давеча страх, поднялось волной до самого неба, рухнуло на нее, но ничего не случилось. Волнорезом прошла она насквозь, осталась целой, каждым камнем чувствуя омывшую ее воду. Можно было жить вот так: чувствовать все, не повреждаясь, не ранясь и не разваливаясь на куски. Она умела так когда-то. Она вспомнила, что умела, вспомнила, кем была.       Мало-помалу они замолчали. Так шумливая гроза проносится мимо, оставляя после себя омытый влагой мир, усталый, изможденный, но наконец-то вздохнувший. И слышится, как шлепают последние капли по листьям. И щит Роксаны, оттертый до блеска, швыряет тонкие лучи-стрелы вниз, и они скачут зайчиками по веселым лужам, отражающим небо.       Ей вспомнилась гроза среди белых-белых стволов берез в нарождающейся весне. И грохот неба, и рев черных туч, и теплые руки Вель, обхватившие ее, и прикосновение ее мокрых холодных волос к щеке. О как же я любила тебя тогда, в тот миг! О как же я была счастлива с тобой, в золотом коконе нежности посреди бури! О сколько я отдала бы, чтобы это вернуть…       Море колыхнулось внутри, подступило волной под самое горло. Плеснула она вдоль позвонков, захлестывая в глаза, поднимая горький ком слез от самого сердца. Данка прикрыла глаза, пережидая волну и обещая себе, что будет плакать ровно столько, сколько ей будет нужно. Будет плакать снова, снова и снова, пока все слезы не прольются из нее, пока само море не прольется из нее в небо, чтобы в нем смогло народиться солнце. Одно переливалось в другое – так пела ее мани когда-то в своих дивных, трогающих самое сердце песнях. Она хотела увидеть, как это – когда одно переливается в другое, небо в море и море в небо. Она хотела прожить это мгновение, всем своим сердцем ощутить его и пережить, и быть может найти там, на тонкой ниточке границы между ними то, что так давно потеряла.       Свою радость.       Гроза бушевала вокруг, но это не имело больше для нее большого значения. Они спорили, что-то говорили друг другу, доказывали – она не прислушивалась. Ей было все равно.       И наверное, можно было бы попробовать винить себя за это, но только сейчас она не хотела этого делать. И так слишком многое отдала, чтобы Танец закончился. Все сделала, что было в ее силах. Пыталась его вести, пыталась его выиграть, пыталась даже умереть, чтобы завершить его. И в итоге проиграла все и всех, и он закончился сам, потому что сама она ему и была причиной.       Ее сад чернел засохшими обгорелыми стеблями среди развалин ее прошлого. И в этом было облегчение, ледяное, огромное, тихое облегчение.       Она сделала все, что могла. Она проиграла. И теперь она могла уйти.       -С тобой нельзя? – подняла на нее тоскливые глаза Китари.       Данка покачала ей головой, грустно улыбаясь. Разные времена случались с людьми, разные дороги плелись ими в их жизнях. Начиналась дорога, уводящая ее прочь от всех, она сама начинала эту дорогу. И на этой дороге она не хотела ни помощи, ни спутников, ни поддержки. На этой дороге она хотела только себя саму. Наконец-то. Спустя так много лет.       И Дорога захватила ее. Дорога подхватила ее, стоило только поглядеть в ее сторону. Дорога улеглась под ноги, подставила свою спину под ее шаги, вздыбилась, горячо роя копытами землю. Ее время, ждущее ее так страстно, так больно и так долго, бросилось в упоении долгожданного мига в ее объятья, исцеловывая ее лицо в исступлении встречи. И в этом мгновении даже для прощания не нашлось места.       Она обнимала их всех, конечно, целовала их, обещала однажды встретиться с ними. Она пожимала их руки, смотрела им в глаза, она даже испытывала нежность прощания и грусть расставания, и горечь потери. Но все это было – тихо-тихо, как ночной дождь, как падающий снег в безветрии оттепели. Все это уже не владело ей, все это принадлежало прошлому, все это уже закончилось, пусть они зачем-то тянули последний миг, пытаясь сохранить его, отыграть у безжалостного времени, отнять и продлить свое владение секундами, исстелившими до конца.       Она расцеловала их всех и попрощалась с ними. Она приняла от них в дар пищу в дорогу, напутствия на пути, даже золото, щедро отсыпанное ей Редлогом, тщательно не смотрящим ей в глаза, топчущимся на месте и бормотавшим под нос что-то про старые долги ее мани. Она подарила им в ответ свои слезы прощания и нежность, и слова о том, как будет скучать по ним. Но по правде она уже ушла, и кажется, они чувствовали это. И кажется, им стало легче от этого. А даже если и нет – она больше не могла быть с этим и этого знать.       Будто в забытье, в середине собственного сна о своей дороге ушла она в темный коридор под землей. Ушла туда, куда показал ей Редлог, отвечая на вопрос, в какой стороне море и как долго ей туда идти. Ушла, не попросив никого проводить и не позволив никому провожать. Ушла одна, потому что должна была уйти. И чем дальше шагали ее ноги, чем больше шагов ложилось между ней и той комнатой, тем легче становился ее шаг.       Это было так трепетно – шагать. Делаешь ногой движение, земля выгибает спину, принимая твою стопу, и ничто, ничто не противостоит тебе в этом. Ничто не преграждает тебе путь, ничто не дергает за полу плаща, отвлекая от движения, ничто не висит гирей на щиколотке, отягощая шаг, сдерживая тебя, оттягивая тебя назад.       Ей было так легко, что она плакала. Слезы катились и катились по щекам, горячие и соленые, как море, в котором утонуло солнце. Слезы катились сами по себе, слезы облегчения, свободы, боли потери, нового начала, капелью срывались с ее подбородка, отмечая путь на холодной промерзшей земле под ее ногами. Тишина двигалась вместе с ней, внимательно глядя на нее своими темными глазами. Мир раскинулся вокруг, ожидая ее.       И вот я снова иду вперед одна. Как странно все повторяется! Год назад я летела сюда, ведомая голодом, зовом, необходимостью, летела сквозь зиму навстречу весне, и вокруг меня было лишь бескрайнее небо и колючий ветер, и воздух, так много воздуха, кружащего меня, будто снежинку среди величия небесного простора. Летела узнать, кто я такая, летала, чтобы ответить на зов. Он привел меня к Вель, а от нее – к долгу и судьбе, которую я не выбирала, от которой я бежала так неистово все свои прошлые рождения. Я встретилась с ней и умерла. И все кончилось.       И вот теперь я, кажется, свободна?..       Она потрогала это слово то так, то эдак. Погоняла его внутри себя, прощупывая, пытаясь понять, что это значит. Впервые в жизни она ощущала его по-настоящему, чувствовала его в себе, а себя – в нем.       Свобода. Острая, как соколиное перо, ледяная, как хлесткий удар горного ветра. Огромная и такая легкая, такая легкая, что от нее кружилась голова. Страшная, как волна, накатывающая из глубин моря и несущая с собой ужас неизвестности. Тяжелая, будто гранитная плита с выбитыми на ней буквами.       Данка вгляделась в них, пытаясь понять, что же там написано. А когда поняла, криво усмехнулась. Теперь она была одна по-настоящему. Теперь она была совсем-совсем одна. И не как раньше, где был кто-то, кто мешал ей, не давал ей быть собой, не давал ей действовать, но и не помогал, на кого приходилось постоянно оглядываться, с кем приходилось договариваться. О нет. Теперь она была Одна. И только она одна с этого момента несла за себя ответ.       И не было никого больше, на кого можно было свалить – что он мешает, не дает ей быть собой и не дает действовать. Она смеялась в темноте, шагая вперед по земляному тоннелю, ведя рукой по влажной стене, из которой в ответ высыпались крупинки земли, выступали белесые корни, выворачивались мелкие камушки, попадающиеся под подушечки пальцев. Не было больше никого, кто был бы причиной ее несвободы, и коли так, не было никого, кто оправдывал бы ее страх перед самой собой.       Зеркала других исчезли, остались лишь ее собственные зеркала, окружившие ее теперь со всех сторон. И куда она ни поворачивалась, она видела саму себя теперь. Здесь, там, повсюду. Только она одна, глядящая в свои собственные глаза.       Вот она, маленькая золотая девочка с добрыми руками, дарящая нежность всем вокруг. Отчаявшимся дарящая утешение, гневным – успокоение, тоскующим – надежду. Вот она девочка, к которой льнут животные и птицы, подставляя лобастые головы под ее добрые руки. Вот она девочка, которую любят дети, которую обступают они со всех сторон и затихают подле нее, будто маленькие приголубленные птенчики.       Вот она, золотая небесная женщина, пришедшая с далеких гор, чтобы спасти Вель в ее грешной земной жизни. Вот она, вознесенная на вершину и возлюбленная, обожествленная, ослепительная в своей непогрешимости, дарящая бессмертие, успокоение души и покой всем, кто пришел за ним. Вот она, Любовь во плоти, кружащая голову, неиссякаемый источник радости и доброты.       Вот она, неспособная принять решение сама, из-за чего гибнет Деран. Вот она, испуганная настолько, не имеющая говорить с другими людьми, боящаяся попросить у них помощи, боящаяся подпустить их близко и договориться с ними, боящаяся любить, и оттого выбирающая убить себя, чтобы спасти всех остальных.       Вот она, пожираемая изнутри гневом и яростью на тех, кто заставил ее стать Аватарой. Вот она, борющаяся с собственной судьбой, не желающая быть той, ради бытия которой родилась, отчаянно и страстно желающая быть ею. Вот она, разрывающаяся между этими двумя крайностями, между собственным величием и собственной ничтожностью, между осиянной светом несущей Любовь Ниерой и проклятой тьмой несущей Смерть Элонор.       Вот она, жестокая, ожесточившаяся и прогнавшая Вель. Боящаяся боли, ненавидящая и любящая ее, боящаяся показать ей саму себя, боящаяся принять ее как есть. Вот она, желающая ей боли и желающая боли от нее, так же, как и наслаждения. Вот она, стремящаяся быть с ней и стремящаяся убежать от нее так далеко, как только можно. Вот она, не умеющая быть в этом, боящаяся этого и жаждущая.       Вот она, потерявшая радость и забывшая как это – любить, наслаждаться, смеяться и танцевать среди мхов, ночных лишайников и светлячков.       Помнишь камни и замшелую ночь? Помнишь огоньки на темной воде, звезды, отражающиеся в колодцах купелей? Помнишь наши ладони, прилегающие друг другу так плотно, помнишь музыку нашей тишины?       Слезы текли по ее щекам, и ими она выстилала свою дорогу к морю. Зеркала со всех сторон обступали ее, и она смотрела в них, смотрела в них, снова и снова провожая взглядом свое тело, движущееся вперед.       Порой она останавливалась, чтобы поесть. Порой она ложилась на землю, укрывалась плащом, данным ей в дорогу, и спала. Жизнь поделилась на две части – бодрствование, в котором она говорила с самой собой, сны, которые говорили с ней.       В снах ее вились дороги между гор и лесов. В снах она шла сквозь долины, поднималась по берегам рек, плыла на лодках по озерам, ныряла в их глубокие воды. В снах рядом с ней бежали звери – серые волки, глядящие на нее золотыми глазами, летели над ее головой птицы, бросая свою тень ей под ноги. В снах между деревьев бродило что-то темное, чего она боялась. Это что-то преследовало ее, смотрело из темноты, вот-вот должно было ухватить. Что-то, от чего она убегала. Что-то, чему она двигалась навстречу.       А еще в этих снах была Вель. Она всегда там была. Будто кольцо на пальце, которое чувствуешь только тогда, когда потеряешь – его нет, и кожа тихо напоминает о том, что раньше здесь что-то было. Данке снилось отсутствие Вель, и это было мучительно, куда больнее, чем все остальное.       В снах она шла внутри себя, в бодрствовании она шла по тоннелю. Ничто не прерывало ее тишины, будто мир исчез, будто ее долгий, долгий путь был дорогой, по которой душа спешит к своему рождению. Во тьме пробиралась она среди старого забытого хлама, среди мира, который когда-то существовал, но ныне был позабыт. Она шла дорогами смерти для того, чтобы ступить в собственную жизнь.       Наверное, так и рождались люди. Наверное, они что-то помнили еще о себе самих в тот момент, когда жизнь настигала их и начиналась для них. В момент великой точки поворота, когда жизнь рождалась из небытия, когда смерть рождалась из жизни, когда обе они были едины и танцевали друг с другом, обвивали друг друга так тесно, что не отделишь одного от другого. А затем раскалывались, выворачивались наизнанку, будто зеркало: одно – вечное отражение другого, обреченное лишь лицезреть, но не способное дотронуться и обнять. Одно – изнанка другого, обратная сторона, присутствующая там же, где и лицевая. Жизнь и смерть, две части, пришитые спинами друг к другу, ощущающие друг друга, но не имеющие возможности рассмотреть.       Помнила ли она, когда рождалась, о том, что была Аватарой? Помнила ли о том, что встретит Вель и полюбит ее? Помнила ли о том, что помимо этого была и той, другой, которую еще не знала? Той, которая была Аватарой, встретила Вель, полюбила ее, а потом умерла. И родилась, чтобы…       И в этом «чтобы» она спотыкалась. С этого «чтобы» начиналась ее дорога. Начиналась дорога нового смысла. Она знала, кем была до Вель. Знала, кем была с Вель. И вот теперь, после Вель, кем она могла стать? И было ли это «после», если от него она отталкивалась, меряя им свое время и отсчет своего пути?       Была ли жизнь без смерти?       Данка смеялась во тьме, и слезы текли по ее щекам. Так долго зеркала отражали ее чужими глазами, и вот теперь наступало время, когда чужих глаз больше не было. Наступала свобода, холодная бесконечная свобода, полная сокрушительного ощущения собственного одиночества. Только она одна существовала в этом мире, больше не отраженная, не преломленная, не принадлежная. Только она одна наедине с самой собой. Наедине с огромным миром, лежащим по ту сторону земляного тоннеля.       Теперь она была сама по себе. Теперь она была без определений, без того, от чего можно было оттолкнуться, от чего можно было отзеркалить и понять саму себя. По своей собственной воле она шагнула в свое одиночеству и свою свободу, чтобы встретиться там с самой собой и узнать, кто же она.       С тем она и вышла из тоннеля.       Просто ощутила, что пора. Редлог сказал, что пора. Сказал – она пройдет столько дней, что ей захочется выйти, и вот тогда – она придет туда, где ей нужно выйти. И ей захотелось.       И за плавным изгибом тоннеля открылась маленькая комнатка с земляной лестницей, ведущей вверх, к люку. И она поднялась по этой лестнице, надавила плечом на тяжелую дубовую створку, распахнула ее наружу. Охнула, когда белый свет ударил в глаза, когда воздух вонзился в грудь после долгих дней затхлой пыльной темноты.       Голова закружилась, она ощутила бессилие и страх, она чуть не упала. Несколько мгновений стояла она перед светом и воздухом, перед миром, в который она родилась, пытаясь свыкнуться с этим ощущением, пытаясь вспомнить, каково это – быть живой.       А затем поднялась по ступеням и захлопнула за собой дверцу люка.       И на коридоры пала тишина.