Эдельвейс

— Почему только меня взяли на эту миссию, сенсей? — жалобно бурчал Гето, который не успел толком оклематься от предыдущего задания. — К черту на куличики прямо таки послали. Им было поручено избавиться от проклятого духа, обосновавшегося в глухой деревне, почти отрезанной от городской жизни. Итадори, как ему это свойственно, сразу принял задание и, решив по описанию, что проклятие не представляет серьёзной угрозы и преподавательского интереса, взял с собой только одного ученика, дав остальным заслуженный выходной. — Потому что ты вытянул короткий прутик, — беззаботно ответил учитель, краем глаза наблюдая за тем, как его ученик сражается с нависающими ветками, упорно цепляющимися за его волосы, словно пытаясь оставить себе на память пару чёрных прядей. Сугуру шёл своей фирменной недовольной сгорбленной походкой, время от времени нехотя расправляя плечи, когда учитель в очередной раз делал ему замечание. Место встретило их тишиной, слишком плотной и настороженной, чтобы казаться спокойной. Узкие дороги, редкие дома, потускневшие вывески и взгляды местных — всё так и веяло недоверием и тревогой. — Что это за Богом забытое место? — недовольно пробубнил Сугуру, даже не пытаясь сделать вид, что эта деревня ему хоть немного нравится. — Как раз Богом то и не забытое, — пошутил Итадори, указывая на небольшой храм, заметно выделяющийся на фоне покосившихся заборов и потемневших от времени домов. Он остановился, позволяя себе детальнее рассмотреть постройку покрытую тонким слоем тумана. Сугуру не мог сдержать улыбки. Сенсей всегда был таким — он с одинаковым энтузиазмом принимал любое задание, шутил и подначивал учеников продолжать путь и только своим присутствием мог скрасить даже настолько неприятную и унылую миссию. Он всегда внимательно подмечал каждую деталь, которую другой бы пропустил, бродил по местам, захваченным проклятиями, будто находился на экскурсии, разглядывал ландшафт, отмечал особенности местности и размышлял об истории зданий. Но больше всего Гето поражало то, что Итадори-сенсей всегда старался запомнить всё, что могло оказаться важным для жителей. Будь это достопримечательности или старые постройки, к которым люди прикипели — не важно, потому что во время боя его сенсей будет держать их все в голове, продумывая каждый следующий удар, чтобы не разрушить ничего важного. Сугуру был уверен — этот горе-храм выстоит даже, если на них сегодня упадет метеорит. Был бы здесь Сатору, они бы давно поспорили на это. Может он бы даже обогатился на несколько тысяч йен. Впрочем, зная Сатору, он бы скорее самолично разгромил тут всё лишь бы не проигрывать. — Храм выглядит очень ухоженным, — заметил Итадори, внимательно рассматривая постройку издалека. — Люди здесь, должно быть, придают большое значение духовной стороне жизни. — Ага, помешанные, — беззлобно ответил Сугуру. — А мне кажется такая преданность достойна уважения. — Это одержимость, сенсей, — он присел на корточки, разглядывая странную потемневшую и неприятно поблескивающую слизь на земле прямо перед чьим-то домом. — не путайте. Итадори лишь весело что-то промычал и двинулся дальше осматривать местность.

***

Что ж, жители этой деревни были пришибленными на голову, и это Гето ещё преуменьшал. С того момента, как они прибыли и представились путешественниками, жители буквально облепили сенсея. Они всячески пытались затащить его в свой культ, предлагая «лучшую жизнь», наседая на него своим богом, уверяли, что избавят от страданий. Вызывая этим лишь искреннее раздражение у Сугуру. Он терпеть не мог помешанных на религии людей. И всё это потому, что кучке фанатиков посчастливилось почувствовать на себе свет Итадори, который, видимо, физически не может оставаться в стороне. Поэтому, прознав, что проклятие орудует ночью, он решил подсобить жителям в хозяйстве, чтобы зря не терять время: помогал чинить заборы, таскал воду, разгребал завалы в сараях, расчищал дорогу от зарослей — да он даже умудрился помирить пару на грани развода. Сугуру понял, что пора останавливать происходящее, когда учитель спросил его не знает ли он как провести сюда интернет, потому что с остальными деталями для создания миниатюрного кинотеатра для детей он и сам разберется. Стоит ли говорить, что после этого Итадори потом еще полдня уламывал его внести хоть какой-то вклад в жизнь «бедной, всеми забытой деревушки, которой так не хватает внимания». Но в ответ слышал лишь: «Нет, сенсей, я не помогу вам наладить здесь регулярный автобусный маршрут». «Нет, сенсей, мы не можем пойти в школу на открытый урок». «Нет, сенсей, вы не станете крёстным для их ребёнка, что бы это не значило». После третьего отказа Итадори наконец сдался и переключил всё своё внимание на ученика. Как и должно быть.

***

Также как Итадори-сенсея здесь ценили и уважали, в той же степени Сугуру недолюбливали. Они как чувствовали его отношение ко всей этой бессмысленной, мерзкой мишуре, которой они отдали свои жалкие обезьяньи жизни. Его либо не замечали, либо, если он оказывался между ними и учителем, бесцеремонно отталкивали в сторону. Поняли, наверное, что он ничего им не сделает, пока учитель рядом. И были в этом правы. Пока сенсей благодарно смотрит на него. Пока тот виновато улыбается и мягко повторяет, что всё в порядке — он никого не тронет. Но пальцы Сугуру предательски сжимались в кулаки всякий раз, когда кто-то смел прикасаться к его учителю. Он глубоко вдыхает и выдыхает, пытаясь успокоиться. Нужно было всего лишь потерпеть. Он невольно представил, как потом его терпение будет вознаграждено мягкой, нежной ладонью сенсея, скользящей по его волосам. Как он будет стоять неподвижно, стараясь не выдать, как он наслаждается аккуратными поглаживаниями по голове и тихим, ровным голосом, хвалящим его за выдержку и старания. И этой мысли оказалось достаточно, чтобы снова заставить себя дышать ровно. Наконец, расслабляя напряженные плечи, он выдавливает из себя вежливую улыбку и вновь переводит взгляд на сенсея. И первое, что он видит — девушку прилипшую к сильному, оголенному из-за жары плечу Итадори-сенсея. Улыбка трескается. Эти сумасшедшие фанатики должны благодарить судьбу уже за то, что им выпал шанс дышать одним воздухом с таким человеком, как Итадори-сенсей, а не марать его своей гнилью. Ох, им бы лучше не злоупотреблять его добротой, потому что неровен час, когда город заснёт и проснётся мафия в виде озлобленного Сугуру, который высвободит проклятье, вызывающее сильнейший зуд. Будут потом ходить расчесывая кожу до крови той же рукой, что посмели прикоснуться к Итадори. Он снова жалел, что Годжо здесь не было — тот бы, даже вопреки воле Итадори, не стал бы сюсюкаться с ними ни секунды.

***

Когда солнце начало садиться, и на улице стало меньше людей, они выдвинулись на поиски. Итадори и Сугуру начали всё чаще и чаще замечать непонятную слизь у домов людей. Она сверкала чернилами и искриалась проклятой энергией. Но самого проклятья нигде не было, поэтому они просто решили искать место с наибольшим скоплением этой самой слизи. Авось повезёт. Искать долго не пришлось — храм, к которому они до этого близко не подходили, просто извергал из себя эту мерзость, сигнализируя об источнике всех бед. — Какая ирония, — вырвалось у Сугуру под недовольный взгляд Итадори. Все прихожане разошлись по домам по наступлению позднего времени, что сыграло им на руку. Итадори создал завесу и осторожно распахнул дверь храма, осматриваясь. Сугуру же привычным движением запустил, как Годжо обычно выражается, «хрень для разведки», а также одну «ерунду, чтобы нас всех подорвало от крутости Сугуру», позволяя проклятьям разойтись по зданию. Итадори же тем временем направился вглубь помещения. В первое время они молча осматривали убранство храма — если это вообще можно было так назвать. Потемневшие от времени стены, потёки воска, засохшие, знать бы от чего, пятна, странные амулеты и грубо вырезанные символы — всё это вообще не вызывало у Итадори ассоциаций с храмами, что стояли в Сендае. Иногда он перекидывался с учеником вопросами о назначении тех или иных предметов. На что не слишком охотно, но получал ответ. Они продвигались всё глубже, пока взгляд учителя не зацепился за нечто странное за алтарём. Он отодвинул тяжёлую ткань и обнаружил узкую, скрытую от чужих глаз лестницу, ведущую вниз. — Ну, судя по сумасшедшему количеству тёмной энергии — там собака и зарыта. — Я бы даже сказал проклябака, — добавил Гето. Итадори посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, раздумывая, где оступился как преподаватель. — Знаешь, Сугуру, — он опустился на колени перед входом в подвал, хватаясь за старую лестницу. — У меня не проходит ощущение, что сегодня я взял с собой Сатору, — дразнится учитель, пока проверяет надёжность лестницы. Сугуру присел на корточки у входа в подвал, протягивая руку, чтобы помочь сенсею спуститься. В подобной помощи Итадори, разумеется, не нуждался, но Гето никогда не упускал возможности лишний раз проявить заботу к учителю. Он был настоящим подхалимом, когда дело касалось сенсея, и совершенно не стыдился этого. — Ну, — протянул он, наблюдая, как фигура Итадори скрывается в темноте узкого прохода. — Кто-то же должен выполнять роль шута в его отсутствие, чтобы вы не скучали, сенсей, — в его голосе звучала лёгкая насмешка. — И то верно, — усмехнулся Итадори, полностью спускаясь вниз. Когда сенсей исчез в темноте, улыбка тут же спала с лица Сугуру, и он с тяжелым вздохом отправился вслед за учителем. У него всегда было очень плохое предчувствие насчёт подобных мест.

***

Внизу было…необычно. И под необычно Сугуру имел в виду полный пиздец. Помещение встретило их сыростью и тяжёлым, густым запахом крови и гнили. Стены, пол, даже потолок были покрыты чёрной вязкой слизью, которая медленно стекала вниз и пропитывала весь воздух. Было мерзко. — Так те фильмы про эзотерику и сверхъестественное и вправду были основаны на реальных событиях, — сказал учитель, с омерзением оглядывая весь этот хоррор. — Ну, мы сами сверхъестественное, — поморщился Сугуру, задерживая взгляд на каких-то надписях, расплывшихся по всему подвалу. — Так что да. — Как думаешь, что здесь должно было происходить, чтобы накопилось столько проклятой энергии? — поинтересовался он, внимательно рассматривая протекающий потолок и исписанные то ли бурым, то ли красным стены. Он не сразу заметил, как Сугуру остановился, глядя куда-то в пол, поэтому врезался в него. Начав извиняться, Итадори понял, что его ученик никак не реагирует, чем-то сильно обеспокоенный. Проследив за направлением его взгляда, Итадори увидел на полу несколько затухших свечей, своим расположением образующих круг. Внутри пространство было тёмным и липким — пропитанным чем-то вязко бордовым, что уже успело впитаться в древесину пола. Итадори тяжело выдохнул. Он не хочет слышать подтверждения своей догадке. — Жертвоприношения и пытки, сенсей. И сказано это было с таким спокойствием и уверенностью, что Итадори продрог. Для Сугуру подобные вещи служили обычным напоминанием о том, насколько поехавшим может быть человечество. — Всё в порядке, Сугуру? — от учителя не скрылась пелена ненависти, что затмила янтарные глаза. Он подошёл к ученику, чтобы утешающе похлопать его по плечу. — Я могу справиться в одиночку, если тебе сложно. Я всё понимаю. Но ответа так и не последовало.

***

Родители Сугуру были религиозными фанатиками, людьми, искренне уверенными в исключительности своего Бога и абсолютной правильности своего учения. И просто ведомыми идиотами, не способными признавать то, что выходит за рамки предписанного учения. Хоть он и считал родителей недалёкими людьми, но им, по крайней мере, хватило ума не навязывать веру своему сыну. Хотя, наверное, это больше заслуга самого учения, предполагающего добровольное обращение к вере. Впрочем, денег на няньку у них всё равно не было, а дела культа были куда важнее здоровой психики их сына, поэтому, пока его сверстники возвращались домой, его забирали на заброшенную фабрику к безумцам в уродливых плащах. Он в красках помнил, как его мама сгибалась в три погибели перед тушей принесённого в жертву медведя, жадно поедая его сырую плоть, пока сам он пытался подобрать правильные слова, чтобы написать сочинение на тему «мои родители — самые лучшие в мире» и не стать изгоем в классе. Помнил, как его дрожащие руки пытались правильно сложить оригами из какого-то, наверное, важного писания, стараясь не поднимать взгляд на зазывающих его незнакомцев. Именно незнакомцев. Потому что это были не его родители — больше нет. Теперь на их телах клубились склизкие, бесформенные чудовища. Они цеплялись к ним, липли к коже, закрывали лицо. Его родителей просто стёрли с лица земли, сожрали, ни оставив ему ничего, и Сугуру это никак не трогало. Он также ненавидел вспоминать, как трудно было сосредоточиться на математике, когда всё что он слышал – жалобный, надрывной вой. Ещё один плод их жертвоприношения. Долгое время он был уверен, что в этом и заключалась цель их культа — создавать подобных монстров, потому что они появлялись всякий раз, когда завершался ритуал. Пока однажды не понял, что, кроме него, никто их не видит. Жить стало ещё тяжелее. Он стал убегать от родителей — прятаться в маленьких магазинчиках, где добрые продавщицы угощали его рамёном и фруктовым соком было лучше, чем сидеть на холодном бетонном полу и надеяться, что очередной монстр не накинется на него подобно тому, как набросился на какую-то даму из культа, сдирая с неё кожу. В день, когда ему исполнилось девять лет, монстр, что приходился ему матерью, насильно притащил его на фабрику. Была бы у него возможность, он предпочёл бы провести этот день в окружении любящей семьи и верных друзей, но ни того ни другого у него никогда не было. В момент, когда он ступил в ненавистное помещение — его окутало чувство безысходности. Это место кишило тварями, людей здесь точно больше не было. Уродливые лица ужасной какофонией голосов насмехались над ним, показывая, что знают, знают, что он их видит. Они тут же сгустились вокруг него, сдавливая пространство. Сугуру не мог пошевелиться, не мог вдохнуть или закричать. Последнее, что он видел перед тем как кромешная тьма окутала его — сумасшедшая улыбка родителей, подначивающая тварей сожрать и его. Он даже не успел подумать о никчемности прожитой жизни, как тьма перед глазами вдруг рассеялась, а смех прекратился. Он нашел себя окутанным чем-то тёплым-тёплым, таким приятным, что хотелось заплакать — его обнимали. Сугуру попытался открыть глаза, чтобы посмотреть на источник этой неожиданной, прежде незнакомой нежности, но на веки тут же легла ладонь, не позволяя смотреть. — Лучше поспи, — мягко прозвучал голос над самым ухом. — Тебе ещё рано такое видеть, малыш. В этих простых словах было больше заботы, чем он получал от родителей за всю жизнь. Он с облегчением подумал, что согласен умереть в такой тьме. Сознание быстро поплыло от усталости, уступая место покою и сну. Сугуру ненавидел вспоминать своё детство, ненавидел вспоминать родителей, ненавидел всё, что хоть как-то было связано с теми годами. Только за то, что эти чертовы фанатики вместе с проклятием заставили его снова вернуться туда, в те воспоминания, он был готов стереть это место с лица земли. Люди, которые занимаются подобным: размножают этих тварей, убивают и калечат живых существ — изначально не заслуживают жизни. К этому выводу он пришёл ещё несколько лет назад — в тот день, когда стоял посреди дома и смотрел на тела своих родителей, которых медленно пожирало одно из его трупоядных проклятий. Сегодня он лишь в очередной раз убедился, что был прав. Вот только его правда вряд ли пришлась бы по вкусу его доброму, слишком мягкому учителю. Поэтому пока он заставит себя сдержаться, загоняя опасные мысли подальше к другим таким же. Теперь в полной мере вынырнув из потока мыслей, он увидел перед собой спину учителя, стоящего перед ним, закрывая его собой. Взгляд неосознанно лёг ровно на то плечо, где ещё совсем недавно лежали пальцы той женщины. Лицо Сугуру едва заметно скривилось, а ненависть забурлила в нём с новой силой, когда он в полной мере осознал другое. Эти обезьяны касались его сенсея.

***

Итадори не знал, что делать. Его ученик стоял неподвижно, словно заворожённый, глядя в одну точку и не замечая никого вокруг. — Сугуру… Он так и не успел добиться ответа. Где-то в самой глубине подвала раздался неприятный булькающий звук, словно их переваривало в чём-то желудке. Пол под ногами резко дрогнул. Доски заскрипели, по щелям поползло ещё больше этой отвратительной жижи. Она быстро расползлась и вздулась, формируясь в тяжёлый, плотный сгусток, принимая форму знакомого Итадори уродливого проклятия. Того, что чуть не сожрало Сугуру в детстве. — Назад, — на автомате бросил Итадори, пряча остолбеневшего Сугуру за своё плечо. Давление проклятой энергии возросло в разы. Дышать стало невозможно — отравленный воздух, тяжело бегал по дыхательным путям, заполняя их липкой тьмой. Но Итадори сейчас волновался не за себя. Надо же было попасться именно на это проклятие, именно на этом задании! Вздохнув, он невольно подумал о том, каким же никудышным преподавателем он был, если не смог защитить мальчика от терзающих его в кошмарах воспоминаний. Нужно было идти в одиночку, тогда Сугуру бы был в порядке. Он уже собирался быстро разобраться с надоедливым проклятьем, пока оно полностью не сформировалось, чтобы потом сразу заняться учеником, когда он почувствовал знакомое сбивчивое дыхание прямо у уха. — Юджи, — позвали его с улыбкой, нежно кончиками пальцев проводя по напряженной спине. — Позволь мне самолично перехуярить весь этот клоповник. Итадори громко сглотнул.

***

Он стоял среди обломков храма, медленно переводя взгляд с расколотых балок на тёмные пятна крови, впитавшиеся в камень, что раньше служил фундаментом этому зданию. То, что ещё совсем недавно было для местных святыней, теперь лежало у его ног бесформенной грудой дерева и кирпича. В этом было что-то символичное — наглядное доказательство того, насколько велика пропасть между настоящими богами и жалкими идолопоклонниками, вынужденными создавать своих псевдо-божеств из грязи и собственного страха. Отвратительные. Мерзкие. Обезьяны, неспособные узреть суть мироздания. Он чувствовал усталость — тяжёлую, глухую, вязко разливающуюся по телу, но вместе с ней в груди появилось странное облегчение. Будто что-то камнем лежащее на душе, наконец покинуло его с последним вздохом уничтоженного проклятья. Впервые он не стал пользоваться своей техникой по понятным причинам. Если бы он сожрал такую грязь — вырвало бы прямо здесь. Он хоть и не снёс всю деревню, как хотелось бы. Но хотя бы смог уничтожить их святыню. Ещё раз показать родителям, чего стоит их жалкая вера. Потом он услышал шуршание на фоне и почувствовал, как завеса, созданная учителем, распадается яркими искрами, нежно падающими мягкими хлопьями на плечи Сугуру. Он аккуратно поймал тающую на его ладони звёздочку и сердце снова наполнилось любовью. Даже завеса учителя была идеальным отражением его внутреннего мира — такой яркой и искрящаяся нежностью, даже когда исчезала. Его рассуждения прервал виноватый голос Итадори: — Придётся извиниться перед местными за причинённый ущерб. Как думаешь, они поверят, что ночью произошло землетрясение, затронувшее только этот храм или типа того? Хотя, судя по тому, что здесь происходило, скоро об этом узнают исполнительные органы, и сохранность этого храма уже не будет столь большой проблемой для этой деревни. Сугуру зачарованно смотрел на сильную, крепкую фигуру учителя отчего-то выглядящую настолько уязвимой и хрупкой под холодным светом звёзд. Такой тёплой и нежной, что у него снова перехватило дыхание, но на этот раз не из-за злости и отвращения, а от всепоглощающей любви к этому человеку. Человеку, который открыл для него дорогу в мир, где больше не существовало всемогущих, уродливых теней, против которых он не имел ни шанса. Не было и недоумков родителей, заставляющих его наблюдать за жуткими церемониями. Был только новый мир, где Сугуру являлся одним из сильнейших. Мир, где у него были люди, которые по-настоящему его любили. Ему вдруг захотелось подойти совсем близко — так, чтобы между ними не осталось ни расстояния, ни слов. Рассказать всё, что так долго копилось и тяжело ворочалось где-то в самой глубине, выпустить наружу то, что он годами скрывал. Все эти невысказанные чувства, всю ту тихую, всепоглощающую любовь хотелось отдать одним потоком — так же щедро и без остатка, как когда-то отдал сам Итадори несколько лет назад. Но он лишь тихо выдохнул и позволил этой мысли раствориться. Когда-нибудь учитель услышит это от них обоих. Не здесь, не среди обломков, крови и холодного ветра, а в месте куда более светлом и спокойном, подходящем такому человеку, как учитель. Он, на мгновение отвлёкшийся на звёздное небо, вновь опустил взгляд на сенсея и тут же пожалел об этом. Итадори обеспокоенно смотрел то на него, то на обломки. Хоть в этом взгляде не было гнева, но что-то внутри Сугуру всё равно болезненно сжалось, когда ему почудилось кое-что другое. Разочарование. Мысль мгновенно обожгла его. Он вздрогнул и тут же согнулся в глубоком поклоне. — Простите за мою вольность, сенсей, — на удивление громко произнёс он. — Я знаю, как сильно вы не любите разрушать местные…достопримечательности. Итадори едва заметно вздрогнул. Его взгляд смягчился, а привычная теплота снова появилась в зрачках. Но Сугуру всё ещё видел его — разочарование никуда не ушло. Неужели он действительно сегодня сделал что-то непоправимое? Что-то, что могло разрушить то тёплое, доверительное отношение, с которым Итадори всегда относился к нему? Ему вдруг показалось, будто он собственными руками разбил нечто хрупкое и чистое, как тонкий хрусталь. Будто он случайно столкнул со стола любимую хрустальную чашу, и наблюдал, как она лежит на полу хлопьями снега, омытая горячим чаем, который уже никогда не сможет согреть его. В голову тут же закралась мучительная мысль. А что, если он теперь всегда будет видеть это разочарование в любимых глазах? Что, если когда-нибудь она преобразится в что-то более пугающее и тёмное? Что, если он сейчас, подняв голову, увидит ненависть? Захотелось придушить себя за то, что позволил этому случиться. Но учитель и вовсе не замечал его душевных терзаний, сосредоточенный на мыслях, что так и не покидали его голову с того момента, как он увидел застывшего ученика, никак не реагирующего на его слова. — Это место было отвратительным. После того, что мы там увидели, оставить всё как есть было бы неправильно, — отстранённо заметил он и, закусив губу, продолжил. — Мне жаль, что я повёл тебя туда, заставил снова пережить те эмоции. Это было безответственно с моей стороны. Сугуру до этого боявшийся даже дрогнуть, медленно выдохнул. Напряжение, сковавшее его тело, наконец ослабло. Итадори не был разочарован в нём. Но почти сразу же он осознал другое, что-то даже более страшное — учитель был разочарован в себе. — Вы иногда бываете таким глупым, учитель, — мягко произнёс Сугуру, выпрямляясь и глядя на сенсея с успокаивающей улыбкой. — Ни к чему винить себя, я уже не тот маленький мальчик, которого вы нашли на заброшке. Я как никто другой знал, что могло поджидать нас в подобном месте, но всё равно последовал за вами. А знаете почему? — он сделал несколько шагов вперёд, сокращая расстояние между ними. — Потому что для меня ни кучка культистов, ни странное похожее на слайм чудище — ничего не имеет значения, пока вы со мной, Итадори-сенсей. Так было в детстве, так остаётся и по сей день. Итадори замер, смотря на него с тихим, растерянным недоверием. В его выражении читалось сомнение, упрямое нежелание признавать, что он ни в чём не виновен. Ну что за прелесть. Сугуру подошёл к нему в плотную и крепко обнял его, прижимая к себе чуть сильнее, чем нужно. Тем самым напоминая, что он всё ещё также сильно любит своего героя. Всё также пойдёт с ним хоть на край света. Всё также убьёт любого, кто посмеет причинить вред или заставит усомниться в том, что он — безупречен. Дни этой проклятой деревни были сочтены. Он снова посмотрел на обломки противно хрустнувшие у него под ногами, когда он сделал шаг назад, отпуская Итадори, и до него дошла до ужаса забавная вещь, которой он поспешил поделиться: — Знаете, сенсей, так хорошо, что здесь не было Годжо Сатору, — произнёс он с усмешкой. В глазах Итадори мелькнуло недоумение. — Даже в воображаемом споре он победил меня, представляете? На лице Итадори отразилось заметное облегчение. Он залился чудесным звонким смехом и шагнул ближе к ученику, чтобы мягко потрепать его по волосам. — Вот же удачливый засранец. Где-то в кафе Токио чихает один Годжо Сатору.