Пепел на простынях

Часть 1. Ангел с грязными крыльями Холод просыпается раньше, чем сознание. Он проникает сквозь тонкое одеяло, ветхое, как паутина, и впивается в кости. Лёва лежит, скрючившись на продавленном диване, и слушает, как дышит его комната — запахом сырой штукатурки, застарелого пота и дешёвого растворителя, который давно уже выдохся, но оставил сладковато-химический привкус на стенах. Будильник не нужен. Восемь утра. Организм, привыкший к ритму конвейера, знает время точнее любых часов. Пора вставать. Пора начинать день, который не принадлежит ему. Взгляд падает на тумбочку. Там лежит паспорт, пожелтевший на уголках, и стопка мятых купюр, перетянутая аптечной резинкой. Меньше половины от того, что нужно. Квартплата, долг за свет, и тому парню с щербатым ртом, что ошивается у «Пятёрочки», надо отдать за «товар». Список бесконечен, как лента транспортера, и Лёва — всего лишь деталь на этом транспортере. Он садится, и спина отзывается тупой, привычной болью. Там, где вчера работали чужие руки, сжимая до синяков. Тело — это уже не тело. Это инструмент, инвентарь, предмет мебели чужих съемных квартир и дешевых порностудий, арендованных на час. Лёва смотрит на свои руки. Тонкие пальцы, почти девичьи, с обломанными ногтями. Он пытался их отращивать когда-то, давно, в прошлой жизни, которая кончилась в семнадцать лет. В комнате зеркала нет. Лёва разбил его полгода назад, в очередном приступе ненависти к своему отражению. К своим светлым, вечно спутанным волосам, к большим серым глазам, которые продюсеры называют «ангельскими», к тонкой шее, на которой так удобно смотрятся синяки от чужих пальцев. «Славянская внешность, — говорят они. — Хороший спрос». Сегодня съемка. Двойная. Два «актива», как их называют на жаргоне сайтов, и он — «принимающий». Лёва знает этих двоих. Митяй и Рыжий. С ними всегда жестко, без дураков. Они не из тех, кто нежно похлопает по щеке и спросит, все ли в порядке. Им платят за результат, за то, чтобы материал получился «живой». Лёва уже чувствует, как внутри зарождается привычная, липкая волна страха, но она тут же гаснет, натыкается на пустоту. Чтобы пережить день, чтобы стать просто объектом, а не Лёвой, нужна химия. Нужен «завтрак». Он лезет под диван, нашаривает затертый целлофановый пакет. Внутри — шприц, кусок ваты, почерневшая ложка и немного порошка в бумажном уголке. Героин. Единственная константа в его жизни. Единственная любовь, которая не предает и не ставит условия. Она забирает боль, забирает страх, забирает воспоминания о том, как он, наивный мальчишка из ПТУ, приехал в Москву «покорять» её, а она его просто сожрала. Руки действуют на автомате. Вода из-под крана, ржавая сначала, потом прозрачная. Порошок в ложку, огонь от зажигалки. Шипение, пузырьки, темная жидкость. Ватка. Лёва перетягивает руку старым армейским ремнем, находит вздувшуюся голубую вену. Последняя мысль перед уколом — острая, как игла: «Может, хватит? Может, просто перетерпеть?» Но рука уже жмет поршень. Теплая волна накрывает с головой, разливается по животу, поднимается к голове, стирая всё лишнее. Страх уходит, совесть уходит, Лёва уходит. Остается только тело. Идеальное, пластичное, бездушное тело. Инструмент. Он одевается не глядя: черные джинсы, тонкий свитер, потертая куртка. Выходит в промозглый подъезд, где пахнет кошками и мочой, и ныряет в сырое утро большого города. Люди спешат на работу, в офисы, в свои скучные, но такие безопасные жизни. Лёва идет сквозь них, как призрак. Его работа начинается, когда у других заканчивается. Студия находится в цоколе старой хрущевки на окраине. Никакой вывески, только железная дверь с домофоном. Лёва набирает код, спускается по бетонным ступеням, где в углах гнездится плесень. В коридоре пахнет дешевым освежителем, перебивающим запах пота, табака и смазки. Дверь в съемочную комнату открыта. Внутри уже суетится оператор Саша — мужик лет сорока с вечным «недосыпом» и сигаретой в зубах, несмотря на запрет. В углу на продавленном диване сидят Митяй и Рыжий. Митяй массирует бицепсы, Рыжий листает ленту в телефоне, тупо скалясь на мемы. — О, ангел явился, — скалится Митяй, оглядывая Лёву. Взгляд у него тяжелый, мясницкий. — Готов, малой? Сегодня работать будем или в носу ковырять? — Готов, — голос Лёвы звучит чужим, ровно. Героин еще держит, окутывая реальность мягкой ватой. Из маленькой подсобки выходит продюсерша Лера. Женщина лет сорока пяти, с идеальным макияжем и глазами, как у таксы — усталыми и безразличными. В руках у нее бумажка-сценарий. — Так, Лёва, разденься пока, сядь вон там на кровать, в позу. Ноги подожми, сделай лицо попроще, как будто ты не знаешь, что сейчас будет. Наивный такой. — Она говорит о нем, как о куске мяса, который нужно красиво разложить на прилавке. — Парни, разогревайтесь. Сегодня два захода, с перерывом. Снимаем для сайта «Young & Broke». Им нужно побольше грязи, плача, если можно. Понял, Лёв? — она переводит на него взгляд. — Если реветь не будешь, доплаты не будет. Платят за эмоции. Лёва кивает, не чувствуя ничего. Он сбрасывает свитер, джинсы, белье. Воздух в подвале холодный, и кожа покрывается мурашками. Он садится на край кровати, застеленной дешевой простыней в синюю полоску. Саша наводит камеру, регулирует свет от двух дешевых прожекторов, от которых жарко и мертво. — Начали! — командует Лера, хлопая хлопушкой с номером сцены. Первые несколько минут — это просто игра. Лёва сидит, делая вид, что листает журнал, изредка поднимая глаза на объектив с наигранным испугом. Потом в кадр входят Митяй и Рыжий. Сценарий прост: два «накачанных друга» застают «хрупкого парня» в своей комнате и «решают его проучить». — Ну что, щенок, — голос Митяя звучит уже не по-настоящему грубо, это часть роли, но руки, которые хватают Лёву за волосы и тянут назад, заставляя запрокинуть голову, — очень даже по-настоящему. Лёва позволяет себя перевернуть, позволяет сорвать с себя покрывало, которым прикрывался. Он смотрит в потолок, на облупившуюся краску, и считает трещины. Раз, два, три. Героин поет в крови, делая всё далеким и нестрашным. Тело живет своей жизнью, реагирует на прикосновения, на грубость, а сознание парит где-то под потолком, рядом с этими трещинами. — Работай ртом, давай! — шипит Рыжий, толкая его голову вниз. — Саше не видно! Лёва подчиняется. Механика процесса отработана до автоматизма. Он знает, как повернуть голову, чтобы камера видела «красивый ракурс», как сглатывать, чтобы не было слишком много слюны, как открыть глаза и посмотреть в объектив с этим проклятым «ангельским» выражением лица. Потом начинается основное. Митяй заходит сзади, даже не дав привыкнуть. Лёва вцепляется пальцами в простыню, сминая ее в кулаках. Боль приходит резкая, горячая, но наркотик притупляет её, превращает в глухой ритмичный удар где-то в позвоночнике. Он зажмуривается. — Смотри в камеру! — орёт Лера. — Глаза открой! Играй! Лёва открывает глаза. В объективе — его собственное лицо, искаженное смесью боли и поддельного удовольствия. Стеклянный взгляд, приоткрытый рот. Идеальная картинка для сайта. Рыжий подходит спереди, садится на край кровати, зажимая Лёву в тиски двух тел. Движения становятся синхронными, жесткими, безжалостными. Они не люди сейчас, они поршни в одном грязном механизме. Лёва чувствует, как по ногам течет смазка и пот, как чужие пальцы оставляют синяки на бедрах, как грубый мат смешивается с чавкающими звуками и щелчками камеры. — Давай, давай, сука! — ритмично выдыхает Митяй, вколачивая его в кровать. Лёву выворачивает наизнанку. Не физически — такого он уже не позволяет себе, перед съемками не ест. Морально. Но это чувство тонет в наркотическом мареве. Он просто ждет, когда это кончится. Отключает мозг. Превращается в куклу. В вещь. В пустоту. Саша меняет ракурсы, берет крупные планы. Лера подает команды: «Лёва, закричи!», «Лёва, всхлипни!», «Лёва, попроси пощады!». И Лёва подчиняется. Он издает звуки, которые от него ждут, потому что это часть сделки. Часть контракта с реальностью, которую он сам для себя выбрал, когда вколол первую дозу. Сцена длится почти сорок минут. Когда Митяй с рыком откидывается назад, а Рыжий выдыхает ему в лицо перегаром, Лера кричит: «Стоп! Снято!». Тишина в комнате наступает резко, только гудят прожектора и тяжело дышат актеры. Лёва лежит на мокрой простыне, не в силах пошевелиться. Тело саднит, внутри все горит. Митяй хлопает его по плечу, уже по-свойски: — Нормально отработал, мелкий. Пойдем, перекурим. Они уходят в коридор. Саша перематывает пленку. Лера уже считает в уме гонорары. Лёва медленно садится. Камера выключена, свет погашен, и вместе с ними начинает возвращаться он сам. Тошнота подступает к горлу. Не от физической боли, а от омерзения к себе. Он смотрит на свои руки, дрожащие мелкой дрожью. Героин уходит, и вместе с ним уходит защита. Всё, что только что было, наваливается на него бетонной плитой. Он натягивает джинсы прямо на грязное тело, дрожащими пальцами застегивая пуговицу. В подсобке Лера протягивает ему несколько купюр — меньше обещанного, как всегда. — За вычтенный аванс, — бросает она, не глядя. — На прошлой неделе брал. Лёва берет деньги. Слова застревают в горле. Он выходит из студии в серый вечер. Моросит дождь. Холод пробирает до костей, и Лёва понимает, что ему нужно только одно. Срочно. Немедленно. Уколоться, чтобы забыть этот день, забыть этих людей, забыть себя на этой грязной простыне. Он идет к щербатому парню у «Пятёрочки». Деньги тают в кармане, превращаясь в спасительный порошок. Сегодня он снова умрет, чтобы завтра воскреснуть и начать всё сначала. А пока он идет, сжимая в кармане заветный пакетик, единственное, что делает его жизнь сносной. Единственное, что позволяет ему быть ангелом для чужих грязных фантазий и трупом — для самого себя. *** Ночь Лёва проводит на полу в ванной. Он не помнит, как добрался до дома. Помнит только руки — свои, чужие, тянущиеся, хватающие. Помнит, как закрывал дверь, прижимался лбом к холодному дереву и слушал, как стучит сердце где-то в горле. А потом была ванная. Кафельный пол, холодный даже сквозь тонкую футболку. Унитаз, в который он выворачивал остатки желудка, хотя выходить там уже было нечему – он ничего не ел. Теперь он лежит, скрючившись, щекой на грязной тряпке, и смотрит, как в щель под дверью пробивается серый утренний свет. Тело ломит. Каждая мышца, каждая клетка ноет, как больной зуб. Между ног саднит, спина в синяках — нащупывать их пальцами, изучать карту чужого насилия на собственной коже стало уже ритуалом. Героин кончился ночью. Лёва думал растянуть, думал, что хватит до вечера, но руки не слушались, и дорожка растаяла быстрее, чем он успел понять, что творит. Теперь внутри пустота, выжженная земля, по которой гуляет ледяной ветер. И тоска. Такая липкая, густая, что дышать трудно. Он знает это состояние. Ломка не пришла еще — просто тихо подбирается, облизывается в углу, ждет своего часа. Пока что это просто предчувствие: легкая дрожь в пальцах, пот на лбу, хотя в ванной холодно, и есть только одно желание свернуться клубком и не просыпаться. Телефон вибрирует где-то в коридоре. Лёва не сразу находит силы подняться. Ползет по полу, цепляясь за стены, — поза унизительная до смешного, но здесь никто не видит. Экран горит сообщением от Леры: «Забыла сказать. Завтра в 10 кастинг. Новый клиент, французы. Хотят посмотреть тебя и еще пару мальчиков. Не опаздывай. И приведи себя в порядок, лицо почисти. Им нужна фотомодель, а не опустившийся наркоман». Лёва смотрит на сообщение и чувствует, как внутри закипает что-то похожее на злость. Первый раз за долгое время. «Опустившийся наркоман». Это она ему говорит. Она, которая платит копейки, которая снимает его в позах, от которых выворачивает, которая называет «материалом» и «инструментом». Которая знает, что без укола он не выдержит и пяти минут в кадре, и сама же дает деньги на «аванс», зная, на что они пойдут. Он хочет написать что-нибудь злое, послать её, разбить телефон о стену. Но пальцы сами набирают: «Oк». Потому что выбора нет. Потому что завтра нужно будет колоться, а на это нужны деньги. Потому что без работы он сдохнет быстрее, чем без героина. Или наоборот — без героина он сдохнет быстрее, чем без работы. Лёва давно уже не понимает, где причина, а где следствие. Он заставляет себя встать, дойти до кухни, налить воды из-под крана. Пьет жадно, обливая футболку, смотрит в мутное окно на серые девятиэтажки. Где-то там люди завтракают, собираются на работу, целуют детей, ссорятся с женами. Живут. А он здесь, в своей клетке, ждет только одного — когда можно будет снова перестать чувствовать. В полдень приходит сосед снизу, дядя Гоша. Лёва слышит его тяжелые шаги на лестнице, потом грохот в дверь. — Открывай, шалава! — голос у дяди Гоши прокуренный, злой. Он работает сменным на заводе, ненавидит весь мир и Лёву особенно — за «неправильную жизнь», за шум среди ночи, когда он возвращается со съемок (хотя Лёва старается тихо), за запах, который иногда пробивается сквозь вентиляцию. — Опять воняет! Соседи жалуются! Милицию вызову! Лёва не открывает. Сидит на корточках у двери, прижимаясь лбом к холодному дереву, и ждет, когда дядя Гоша наорется и уйдет. Когда-то он пытался объяснить, извиниться, дать денег. Теперь просто ждет. Уходить некуда, сдавать его не будут — кто в этом районе будет связываться с мусорами из-за какого-то то ли педика, то ли нарика? Дядя Гоша просто выпускает пар, и это даже хорошо: злость соседа отвлекает от собственной тоски. Наконец шаги стихают. Лёва поднимается, бредет в комнату, падает на диван. Телефон снова вибрирует. На этот раз не Лера. Имя на экране заставляет сердце пропустить удар. «Мама» Лёва смотрит на это слово, как завороженный. Мама. Она старалась нечасто его беспокоить. Прошло года полтора, с тех пор как он в последний раз ездил в свой провинциальный городишко, врал про успешную карьеру модели, про съемки в журналах, про красивую жизнь в Москве. Она, кажется, верила. Или делала вид, что верит. Матерям свойственно обманываться. Он берет трубку. Палец скользит по экрану, голос выходит хриплый, простуженный: — Алло? — Лёвушка? Сынок? — голос в трубке такой знакомый, такой родной, что на глаза наворачиваются слезы. Лёва давно забыл, что умеет плакать. — А почему голос такой? Ты болеешь? — Да, мам. Простыл немного. Ничего страшного. — А я звоню, беспокоюсь. Сон сегодня видела плохой. Будто ты в яме какой-то, и я тебя достать не могу. Кричу, а ты не слышишь. — Она всхлипывает. — Ты как там вообще? Деньги есть? Может, прислать? — Не надо, мам. У меня всё есть. Работаю много. — А девочка у тебя есть? Жениться когда думаешь? — Голос матери теплый, наивный. Она не знает. Она никогда не узнает. — Есть, мам. Всё есть. Потом приеду, познакомлю. Ложь дается легко, почти автоматически. Лёва столько раз врал ей, что это стало второй натурой. Он рассказывает про выдуманные съемки, про выдуманных друзей, про выдуманную жизнь. А сам сидит на продавленном диване, грязный, с синяками на теле, и смотрит, как за окном собирается дождь. — Ты береги себя, сынок. Я за тебя свечку в церкви поставила. — Голос матери срывается. — Приезжай, а? Я пирожков напеку. — Приеду, мам. Скоро приеду. Он кладет трубку и долго сидит неподвижно. Потом встает, идет в ванную, смотрит на себя в осколок зеркала, который чудом уцелел. Оттуда смотрит чужой человек. Красивый, да. Тонкие черты, большие глаза, светлые волосы. Ангел. Ангел с пустыми глазами и синяками под глазами глубже, чем отпечатки пальцев на его бедрах. «Модель», — шепчет Лёва своему отражению. — «Успешная модель». И ему хочется смеяться. И ему хочется выть. Но он просто отворачивается, идет на кухню, находит старую бритву. Смотрит на лезвие, проводит пальцем по краю. Выступает кровь, яркая, настоящая. Лёва смотрит на красную каплю и думает: «А ведь так просто. Одно движение — и всё кончится». Но он не делает этого. Потому что завтра кастинг. Потому что французы. Потому что нужно колоться. Потому что жить, наверное, все-таки хочется. Даже такой жизнью. Он заматывает палец грязным бинтом, ложится на диван и смотрит в потолок. Дождь начинается. Капли барабанят по стеклу, и Лёва засыпает под этот звук, проваливаясь в сон без сновидений. Утром он просыпается от холода. Окно открыто — забыл закрыть. В комнате сыро, как в подвале. Лёва встает, тело слушается плохо, но дрожь в руках уже не просто от холода. Ломка подбирается ближе. Он находит последние деньги, завалявшиеся в кармане куртки, расправляет их. На дозу хватит, если брать самую дешевую, с примесями, от которой потом будет выкручивать суставы. Но выбора нет. Надо держаться, надо быть в форме. Выходит на улицу. Дождь кончился, но воздух сырой, тяжелый. Лёва идет к «Пятерочке», ищет глазами щербатого. Тот на месте, как всегда, трется у входа. — Здорово, ангел, — скалится он, оглядывая Лёву с ног до головы. — Плохо выглядишь. Совсем плохо. — Дело есть? — Лёва старается, чтобы голос звучал ровно. — Есть. Только товар нынче дороже стал. Перебои. — У меня только вот. Щербатый кривится, но кивает. Отводит за угол, там происходит быстрый обмен. Пакетик ложится в карман, и Лёва чувствует, как внутри разливается тепло только от одного знания, что он есть. Скоро станет легче. Он почти бежит домой. Руки трясутся, когда он открывает дверь, когда достает ложку, когда чиркает зажигалкой. Героин входит в вену, и мир снова становится выносимым. Лёва откидывается на диван, закрывает глаза. Впереди кастинг. Французы. Новый клиент. Ему все равно. В студию он приходит за десять минут до назначенного времени. Лера встречает его в коридоре, окидывает цепким взглядом: — Нормально. Видок, конечно, тот еще, но для их темы сойдет. Они как раз ищут «уставших ангелов». Так что ты в тренде, Лёва. — Кто они? — спрашивает он, хотя ему все равно. — Французы. Арт-хаус порно, элитное. Платят хорошо. Если подпишешь контракт, может, в Европу поедешь. — Лера улыбается, но глаза остаются холодными. — Хочешь в Париж, Лёва? Париж. Лёва представляет себе Эйфелеву башню, круассаны, красивую жизнь. Представляет себя там — такого же грязного, с такими же синяками, с такой же иглой в вене. Ничего не меняется. Меняются только декорации. — Хочу, — говорит он. Потому что надо что-то сказать. Потому что от него ждут правильного ответа. В комнате для кастинга сидят двое. Французы — один молодой, в очках, с бородкой, второй постарше, лысый, в дорогом пальто. Перед ними ноутбук, на столе кофе в пластиковых стаканчиках. Лёву просят раздеться, встать в разные позы, повернуться, показать профиль. Французы переговариваются между собой на своем языке, изредка кивая. — Très beau, — говорит молодой. — Les yeux, regarde ces yeux. — Il a l'air complètement brisé, — отвечает лысый. — C'est parfait pour le projet. Лёва практически не понимает французский, но догадывается: они говорят о нем, как о вещи, что-то про глаза, про красоту, про хороший проект. Как о куске мяса, только более дорогом. Его просят улыбнуться, и он улыбается своей ангельской улыбкой. Его просят сделать грустное лицо, и он делает. Его просят встать на колени и посмотреть вверх, и он встает. — Хватит, — говорит лысый наконец по-русски, с сильным акцентом. — Ты нам подходишь. Лера, оформляй. Завтра вылетаем в Париж. Лёва одевается. Руки все еще дрожат — героин уходит, оставляя после себя липкую пустоту. Французы уже не смотрят на него, обсуждают что-то с Лерой. Он лишний. Инструмент сделал свое дело, инструмент убирают в ящик. Выходя из студии, Лёва сталкивается в дверях с Митяем. Тот скалится: — Слышал, в Париж летишь, ангел? Смотри там, не потеряйся. А то найдут потом в Сене. — Не потеряюсь, — отвечает Лёва и идет в серый вечер. Дождь снова начинается. Крупные капли падают на лицо, смешиваются с чем-то мокрым на щеках. Лёва не сразу понимает, что плачет. Давно забытое чувство — теплое, соленое, живое. Он плачет и не может остановиться. Плачет о себе, о маме, о пирожках, которых никогда не будет, о Париже, в котором ничего не изменится. А потом дождь усиливается, смывает слезы, и Лёва идет домой. В кармане — пакетик на завтра. Впереди — Париж. И новая простыня, на которой останется новый пепел. *** Самолет пахнет стерильностью и чужими духами. Лёва сидит у иллюминатора и смотрит, как Москва исчезает в облаках. Рядом — Лера, листает какой-то глянцевый журнал, изредка бросая на него оценивающие взгляды. Через два кресла — французы, Пьер и Жан-Люк. Они пьют виски, тихо переговариваются и иногда посматривают в его сторону. Лёва знает этот взгляд. Раздевающий. Прикидывающий. Решающий, сколько можно будет с него получить. Перед вылетом он сделал укол в туалете аэропорта. Пришлось долго ждать очереди, трясущимися руками перетягивать руку, ловить на себе дозрительные взгляды выходящих мужиков. Но оно того стоило. Сейчас внутри тепло и пусто, облака за стеклом кажутся ватой, а мысли — медленными и тягучими, как патока. — Не спи, — Лера толкает его в плечо. — В Париже сразу на съемку. В отеле только переоденешься. — Хорошо. — Там контракт подпишешь. Эксклюзивный. На три месяца. Будешь работать только с ними. — Хорошо. — Лёва, — она поворачивается к нему, смотрит в глаза. — Это шанс. Понял? Не просри его. Он кивает. Шанс. Смешное слово. Шанс на что? На новую клетку, просто с лучшим ремонтом? На больше денег, которые всё равно уйдут в одну и ту же вену? На Париж, который он увидит только из окна студии? Самолет идет на посадку. Город внизу — серый, мокрый, совсем как Москва, только крыши другие. Лёва прижимается лбом к холодному стеклу и думает о том, что мама обрадовалась бы. Сын в Париже. Модель. Звезда. Маме не обязательно знать, какая именно звезда. Отель — маленький, грязный, на окраине. Лёва ожидал Эйфелеву башню за окном, а получил стену соседнего дома и запах жареного лука из бистро внизу. Номер — восемь квадратных метров, кровать, шкаф, душ, который работает через раз. Лера оставляет его одного ровно на полчаса. — Приведи себя в порядок. И не вздумай накуриться до потери пульса. Работать надо. Она уходит. Лёва садится на кровать, пружины жалобно скрипят. В кармане — последний пакетик, припрятанный на крайний случай. Сейчас как раз крайний. Он достает ложку, зажигалку, ремень. Руки трясутся сильнее обычного — перелет, смена обстановки, нервы. Игла входит в вену легко, почти ласково. На этот раз Лёва позволяет себе чуть больше, чем обычно. В конце концов, Париж. Надо отметить. Тепло разливается по телу, мышцы расслабляются, страх уходит. Лёва ложится на кровать, закрывает глаза и позволяет себе провалиться в сладкую вату небытия на полчаса. В студию его везут на метро. Парижское метро пахнет мочой и дешевыми духами, совсем как московское. Лёва стоит, вцепившись в поручень, и смотрит на людей. Красивые женщины, мужчины в дорогих пальто, студенты с рюкзаками. Обычная жизнь. Они не знают, куда он едет. Они не знают, кто он. Им повезло. Студия находится в старом здании с высокими потолками и лепниной на фасаде. Внутри — дорогой ремонт, мягкий свет, кожаные диваны. Пахнет кофе и дорогим табаком. Лёва чувствует себя нашкодившим котом, которого привели в дорогой ресторан. Пьер встречает их в холле, улыбается, похлопывает Лёву по плечу: — Рад видеть. Сейчас познакомлю с командой. Сегодня работаем в стиле «decadence». Знаешь такое слово? — Нет. — Decadence — это красота разрушения. Ты — падший ангел. Богатый мальчик из хорошей семьи, который кончил плохо. Понял? Лёва кивает. Он всю жизнь играет эту роль. Только декорации меняются. В гримерке его ждет визажистка — девушка с разноцветными волосами и пирсингом в носу. Зовут Иветт. Она говорит с ним по-английски, с трудом подбирая слова: — Ты очень красивый. Грустный такой. Это хорошо для съемки. Она накладывает тональный крем на синяки под глазами, подводит глаза черным, делает губы бледными. Лёва смотрит в зеркало и видит мертвеца. Красивого, ухоженного, но мертвеца. — Perfect, — шепчет Иветт. — Très beau. Потом его одевают. Дорогой костюм, белая рубашка, бабочка. Только рубашку застегивают неправильно, костюм накидывают на плечи, не надевая до конца. Образ «разрушенной элегантности», как объясняет Пьер. В съемочном павильоне уже все готово. Декорация — богатая спальня. Огромная кровать с балдахином, антикварная мебель, цветы в вазах. Но если присмотреться — простыни скомканы, на полу пепел, в углу пустая бутылка из-под дорогого вина. Decadence. Кроме операторов в комнате трое актеров. Двое мужчин — один пожилой, с седой бородкой и дорогими часами, второй молодой, накачанный, с хищным лицом. И женщина. Высокая брюнетка в прозрачном пеньюаре, с идеальным макияжем и глазами, как у ящерицы. — Это Клод, — представляет Пьер пожилого. — Наш инвестор. Сегодня он будет играть твоего... покровителя. — Пьер улыбается, давая понять, что «играть» — это просто слово. — Это Марк. Он будет твоим другом. А это Катрин. Она будет твоей девушкой. Лёва смотрит на Катрин. Она смотрит на него оценивающе, как смотрят на лошадь перед покупкой. Потом подходит, касается пальцами его щеки: — Милый мальчик. Давно не было таких свежих. — Акцент у нее сильный, голос низкий, грудной. — Расслабься, я буду нежной. Лёва молчит. Героин все еще держит, превращая реальность в кино. Он здесь, но не здесь. Его тело будет делать то, что нужно, а сам он будет парить под потолком, рассматривать лепнину. — Начинаем! — командует режиссер. Первая сцена — «знакомство». Катрин играет девушку Лёвы, они приходят в гости к Клоду. По сценарию Клод — богатый меценат, который хочет «помочь» молодому таланту. Сначала шампанское, дорогие конфеты, разговоры об искусстве. Лёва сидит на диване, Катрин прижимается к нему, гладит по ноге. Клод разливает вино, говорит комплименты. Марк сидит в кресле, поигрывает бокалом, смотрит тяжелым взглядом. — Целуй её, — командует режиссер. — Нежно, как любишь. Лёва поворачивается к Катрин. Ее губы пахнут табаком и вишней. Она целует умело, глубоко, прикусывает его нижнюю губу. Рука ложится ему на колено, ползет выше. Лёва позволяет. Тело реагирует само — механика, отработанная до автоматизма. — Хорошо, — шепчет Катрин ему в губы. — Ты хороший мальчик. Потом в кадр входит Марк. По сценарию он «ревнует», начинает провоцировать Лёву. Словесная перепалка, Клод делает вид, что пытается их успокоить. А потом Марк толкает Лёву, тот падает на ковер. Катрин вскрикивает, но это часть игры. — Снимай его! — кричит Марк, наклоняясь и хватая Лёву за ворот рубашки. — Снимай этого щенка! Ткань рвется с хрустом, пуговицы разлетаются по паркету. Лёва лежит на спине, смотрит вверх, на хрустальную люстру. Марк садится сверху, прижимая его к полу весом своего тела. Это не игра — это реальное давление, от которого трещат ребра. — Бей, — шепчет Марк ему на ухо, чтобы слышала камера. — Вырывайся. Лёва дергается, пытается сбросить его — это часть сценария. Но Марк сильнее. Одной рукой он заламывает Лёве руки за голову, второй рвет остатки рубашки. Катрин подходит ближе, садится на корточки рядом, гладит Лёву по лицу: — Тише, тише, малыш. Всё будет хорошо. Она наклоняется, целует его в губы, а Марк в это время стягивает с Лёвы брюки. Двое операторов снимают с разных ракурсов — крупные планы лица, тела, чужих рук на бледной коже. — Хорошо, — доносится голос режиссера. — Катрин, работай ртом. Марк, готовься к основному. Катрин отстраняется, опускается ниже. Ее голова двигается ритмично, черные волосы разметались по бледным бедрам Лёвы. Она умеет делать это красиво, для камеры. Язык, губы, глубокие глотки — всё отточено до совершенства. Лёва закрывает глаза. Героин плывет в крови, делая прикосновения далекими. Он чувствует только тепло и легкое давление. Это не его тело. Это просто инструмент. Марк переворачивает его на живот. Коленом раздвигает ноги. Лёва утыкается лицом в ворс ковра — дорогого, пахнущего пылью и химией. Сзади слышен звук открываемой смазки, потом холодное прикосновение тюбика. — Расслабься, — шепчет Марк, но в голосе нет нежности. Это приказ. Лёва расслабляется. Он научился этому за годы. Отключать мышцы, отключать сознание, позволять делать с собой всё что угодно. Марк входит резко, без предупреждения, хотя смазки достаточно. Лёва выдыхает в ковер, вцепляется пальцами в ворс. Сверху опускается Катрин, садится, зажимая его лицо между своих бедер. Запах влажный, сладковатый, чужой. — Работай языком, — командует она. — Давай, милый. Лёва подчиняется. Тело знает, что делать, даже когда сознание отключается. Язык двигается автоматически, пока сзади Марк вбивается в него ритмично, жестко, с каждым толчком продвигая его тело вперед по ковру. Катрин стонет — громко, для камеры, запрокидывая голову. — Снимите её лицо, — командует режиссер. — Крупный план. И его — пусть видно, как ему больно. Лёва открывает глаза. Камера смотрит прямо на него. Из глаз текут слезы — не от боли, от унижения. Или от того, что героин перестал держать. Или просто от яркого света. Он не знает. Но слезы текут, и это то, что нужно. — Да, да! — кричит режиссер. — Плачь, мальчик, плачь! Сцена длится почти два часа. Меняются позы, меняются партнеры. Клод присоединяется, когда Марк устает. Он старше, осторожнее, но от этого не легче. Его руки пахнут дорогим табаком, а дыхание — виски. Он делает всё медленно, смакуя, и Лёва чувствует каждое движение, каждое проникновение. Потом снова Марк, потом Катрин садится на него сверху, пока Клод снимает это на телефон — «для личного архива», как он шепчет. К концу съемки Лёва не чувствует ничего. Ниже пояса — одна большая пульсирующая рана. Губы разбиты, на шее синяки от зубов Катрин, запястья стерты веревкой, которой его привязывали в одной из сцен. Но сознание чистое — слишком чистое. Героин кончился, и реальность бьет наотмашь. — Стоп! Снято! — режиссер хлопает в ладоши. — Все свободны. Завтра в одиннадцать вторая часть. Актеры расходятся. Катрин похлопывает Лёву по щеке, что-то говорит по-французски, смеется. Марк уже одевается, обсуждает с оператором футбол. Клод подходит к Лёве, протягивает визитку: — Если захочешь поработать индивидуально — звони. Хорошо плачу. Лёва берет визитку. Потому что надо взять. Потому что так положено. Он лежит на ковре грязный, потный, с текущей по ногам смазкой, и смотрит в хрустальную люстру. Она красивая, дорогая, переливается сотнями огней. Как его жизнь снаружи. И такая же пустая внутри. Лера появляется через полчаса. Помогает ему встать, ведет в душ. Вода горячая, обжигающая, смывает с тела чужую слюну, чужой пот и сперму. Лёва стоит под струями и смотрит, как розовая вода уходит в слив. — Держи, — Лера протягивает ему конверт через дверь душевой. — Аванс. И вот это — от Пьера. — Она протягивает маленький пакетик. Лёва смотрит на пакетик и чувствует, как внутри что-то сжимается. Не благодарность. Не радость. Просто облегчение. Скоро будет легче. Он одевается, выходит в пустой павильон. Актеры ушли, операторы тоже. Только уборщица моет полы там, где час назад его имели втроем. Она смотрит на него равнодушно — видала и не такое. На улице ночной Париж. Моросит дождь. Лёва стоит под козырьком подъезда, сжимая в кармане пакетик, и смотрит на мокрый асфальт. Где-то там Эйфелева башня, огни, красивая жизнь. А здесь — он. Инструмент. Вещь. Мясо. В кармане вибрирует телефон. Мама. Лёва смотрит на экран, потом убирает телефон обратно. Не сейчас. Сейчас он не сможет врать. Сейчас он хочет только одного — вернуться в отель, вколоть себе забвение и забыть этот день. Забыть вкус Катрин на губах, тяжесть Марка на спине, старческие пальцы Клода внутри. Он идет к метро. Париж спит. В номере он падает на кровать, даже не раздеваясь. Руки трясутся так, что он роняет ложку, рассыпает порошок по полу, собирает его на коленях, как нищий. Игла входит в вену, и мир гаснет. Последняя мысль перед отключкой: «Завтра в одиннадцать. Вторая часть». Где-то вдалеке поет петух. Или это просто в голове. Лёва уже не разбирает. *** Утро наступает раньше, чем Лёва успевает умереть. Он открывает глаза и несколько минут не понимает, где находится. Потолок низкий, чужой, с пятном сырости в углу. За стеной орут французские дети, внизу грохочет мусоровоз. Париж. Отель. Вчера. Тело — одна больная рана. Лёва пытается сесть и чувствует, как внутри что-то протестующе сжимается, саднит, ноет. Между ног все стерто, разбито, горит огнем. Он опускает глаза и видит темные пятна на простыне — засохшая кровь, вытекшие смазка и сперма, что он не успел вымыть из себя, перемешанные в грязный коктейль вчерашнего дня. Вчера. Студия. Ковер. Катрин верхом на лице. Марк, вбивающийся сзади так, что мир раскачивался перед глазами. Клод со своим дорогим табаком и старческими пальцами. Лёва зажмуривается, пытаясь выдавить из головы эти картинки, но они въелись в подкорку, как героин въелся в вены. Телефон на тумбочке вибрирует. Лера: «В 11 в студии. Не опаздывай. Сегодня жестче, готовься». Жестче. Лёва смотрит на это слово и чувствует, как внутри что-то обрывается. Куда жестче? Когда тебя имеют втроем под камерами — это еще не жестко? Когда старик снимает на телефон, как молодая сука оседлала твое лицо — это мягко? Он встает, хватаясь за стену. Ноги дрожат. Вчерашняя доза выветрилась, оставив после себя пустыню. Ломка подбирается ближе, он чувствует ее дыхание — холодное, липкое. Пот на лбу, озноб, тошнота. Нужно колоться. Срочно. Роется в карманах куртки — пусто. Вчера он истратил всё, что дал Пьер. Осталась только мелочь, на нее даже хлеба не купишь. Лёва смотрит на конверт с авансом, который оставила Лера. Там евро, прилично. На неделю хватит, если экономить. Но экономить нельзя — сегодня нужна доза, чтобы выдержать съемку. И еще одна — чтобы забыть ее после. Он находит ближайшую точку через знакомого щербатого, который дал номер парижского коллеги перед отъездом. Выходит на улицу, едет на метро в какой-то пригород. Район грязный, пахнет травой и мочой, подростки на углах провожают его тяжелыми взглядами. Лёва идет, опустив голову, сжимая в кармане деньги. Обмен происходит быстро. Порошок в пакетике, деньги из рук в руки, ни слова по-французски, только жесты. Лёва бежит обратно к метро, сжимая заветный пакетик в кулаке. В кармане — почти пусто, но это не важно. Главное есть. В туалете вокзала он запирается в кабинке, дрожащими руками готовит инструмент. Пол грязный, унитаз забит, воняет мочой и отчаянием, но Лёва ничего не замечает. Только игла, только вена, только сладкое тепло, разливающееся по телу. Он выходит другим человеком. Спокойным. Пустым. Готовым. В студию приходит ровно в одиннадцать. Сегодня декорация другая. Подвал. Настоящий подвал с бетонными стенами, ржавыми трубами и единственной лампочкой под потолком. Пахнет сыростью, плесенью и крысиным пометом. В углу — старый матрас, грязный, в пятнах, брошенный прямо на бетонный пол. Лёва смотрит на этот матрас и понимает, что сегодня будет не «decadence». Сегодня будет просто грязь. Пьер встречает его у входа, хлопает по плечу: — Сегодня концепция «подвал». Ты — бездомный, которого нашли на улице. Будут трое. Двое мужчин, одна женщина. Сценарий простой: они тебя используют. Ты сопротивляешься, но потом сдаешься. Понял? — Понял. В гримерке сегодня нет визажистки. Лёву просто пачкают грязью, рвут на нем одежду, делают волосы сальными. Он смотрит в зеркало — из мутного стекла на него смотрит бомж. Красивый бомж с ангельскими глазами, но все равно бомж. — Идеально, — говорит Пьер. — Выходим через пять. Актеры сегодня новые. Двое мужиков — местные, французы, лет по сорок, с грубыми лицами и тяжелыми руками. Один лысый, с татуировками на шее, второй — с бородой и злыми глазами. Женщина — толстая, старая, с крашеными рыжими волосами и проваленным ртом. Она смотрит на Лёву, и в ее взгляде такой голод, что внутри все переворачивается. — Познакомьтесь, — Пьер представляет их. — Это Морис, это Жан, это Сильви. Они профессионалы. Профессионалы. Лёва знает это слово. Оно означает, что им плевать на него так же, как и всем остальным. — Начинаем! Камера включается. Лёва сидит на матрасе, скорчившись, делает вид, что спит. Входят трое. Сначала просто стоят, смотрят. Потом Морис подходит, пинает его ногой по ребрам. — Эй, мусор, проснись. Лёва «просыпается», сжимается, пытается отползти. Жан хватает его за ногу, тянет обратно. Лёва брыкается — по сценарию, но и от души тоже. Эти руки, эти рожи, этот подвал — слишком похоже на правду. — Стоять, — Морис бьет его по лицу. Не понарошку, а всерьез. Ладонь тяжелая, от удара голова дергается, в глазах темнеет. — Не рыпайся, сука. Сильви садится на корточки, щупает его, сжимает между ног. Пальцы грубые, с обломанными ногтями, царапают нежную кожу. — Хороший мальчик, — шепчет она с акцентом. — Свеженький. Она наклоняется, берет его член в рот. Лёва чувствует вонь перегара, смешанную с запахом дешевых духов, и его выворачивает наизнанку. Но он терпит. Терпит, потому что камера работает, потому что Лера смотрит, потому что героин притупляет реальность ровно настолько, чтобы не сдохнуть прямо здесь. Морис и Жан раздеваются. Их члены — один толстый, короткий, второй длинный, кривой — уже стоят, налитые кровью. Они мажут смазкой прямо из тюбика, не глядя, и подходят к Лёве с двух сторон. — На четвереньки, — командует Морис. Лёва становится. Матрас грязный, пахнет плесенью и чем-то сладковато-гнилым. Морис заходит сзади, берет его за бедра. Жан становится спереди, хватает за волосы, тянет голову вверх. — Открой рот. Лёва открывает. Жан вставляет свой член глубоко, сразу до глотки, перекрывая дыхание. Лёва давится, пытается отстраниться, но хватка на волосах только усиливается. В то же мгновение Морис сзади вбивается в него одним толчком — сухо, почти без смазки, разрывая все, что еще не зажило после вчерашнего. Лёва кричит в член Жана — беззвучно, грудью. Из глаз брызжут слезы, тело выгибается от боли, но его держат с двух сторон, как куклу. Движения синхронные, жестокие: член втрахивается в рот, и член втрахивается в зад, и между ними только тонкая перегородка его тела. — Давай, давай, — рычит Морис сзади, вбиваясь все глубже. Его член, как терзающий поршень, скользит внутри по разорванным стенкам, и Лёва чувствует каждую складочку, каждый миллиметр. — Принимай, сука, принимай! Камера подъезжает близко, снимает крупным планом то место, где член Мориса входит в Лёву. Оператору видно все — растянутое, красное, мокрое от крови и смазки. Он снимает долго, смакуя, приближая объектив почти вплотную. Сильви сидит рядом, гладит себя между ног и смотрит. Иногда она наклоняется, тычет пальцем в Лёву, раздвигает его ягодицы, чтобы камере было лучше видно, как член Мориса втрахивается в разорванный проход. — Прекрасно, — доносится голос режиссера. — Сильви, теперь ты. Она поднимается, садится Лёве на лицо. Запах оттуда тяжелый, застарелый, кислый. Лёва давится, пытается дышать ртом, но ртом занят член Жана. Она давит всем весом, закрывая ему нос, и Лёва начинает задыхаться по-настоящему. — Работай языком, соси член, — командует Сильви. — Шевелись, щенок. Лёва заставляет язык двигаться, хотя сознание уже мутится от нехватки воздуха. Жан кончает ему в рот, сперма теплая, густая, течет по подбородку, капает на грязный матрас. Сильви еще сильнее давит на лицо, почти ломая нос. Морис сзади ускоряется, его толчки становятся судорожными, бешеными. Он втрахивает Лёву в матрас с такой силой, что голова бьется о бетон, но боли уже нет — есть только одна сплошная пульсирующая волна, в которой тонет всё. — Сука, — выдыхает Морис и кончает внутрь, глубоко, заливая спермой разорванную дыру. Он дергается внутри несколько раз, потом выходит, и сперма сразу вытекает, смешиваясь с кровью, течет по ногам Лёвы, капает на матрас. Сильви слезает с лица. Лёва хватает ртом воздух, но Жан снова хватает его за волосы, тянет вверх. Член у него снова твердый, хотя он только что кончил. — Еще, — говорит он. — Я хочу еще. Он валит Лёву на спину, раздвигает ноги, закидывает их себе на плечи. С такого ракурса камера снимает идеально — видно все, каждую деталь. Жан входит одним движением, без смазки, прямо в сперму Мориса, в кровь, в разорванное мясо. Лёва воет — громко, по-звериному, но это то, что нужно. — Да, кричи, кричи! — режиссер доволен. Жан втрахивает его в матрас жестко, ритмично. Его член, терзающее орудие, входит и выходит, и каждый выход выносит наружу новую порцию спермы и крови. Лёву тошнит, но тошнить нечем — желудок пустой. Он просто давится желчью, вытирает рот грязной рукой и снова кричит, когда очередной толчок попадает особенно глубоко. Сильви подползает, садится рядом, гладит его по лицу, слюнявит пальцы и засовывает ему в рот: — Соси, маленький. Соси. Лёва сосет. Язык двигается автоматически, пока внизу Жан втрахивается в него с глухими шлепками. Это длится бесконечно. Минуты, часы, годы — время исчезло. Жан кончает снова, на этот раз на лицо. Сперма горячая, липкая, заливает глаза, рот, течет по щекам, смешиваясь со слезами. Лёва не двигается. Лежит, раскинув руки, с открытыми глазами, и смотрит в темный потолок подвала. — Перерыв, — говорит режиссер. — Через двадцать минут продолжение. В перерыве Лёва не встает. Он лежит на вонючем матрасе, грязный, разбитый, с текущей по ногам спермой, и смотрит в одну точку. Актеры пьют кофе в углу, смеются, обсуждают футбол. Для них это просто работа. Для Лёвы — тоже работа. Просто сегодня почему-то особенно больно. Он шарит рукой по карманам брошенной куртки, нащупывает пакетик. Осталось немного. Прямо здесь, при всех, он готовит укол. Никто не обращает внимания — здесь все свои. Игла входит в вену, и через минуту становится легче. Боль уходит, реальность отодвигается, становится кино. — Эй, мальчик, — зовет Сильви. — Иди сюда. Он, шатаясь, подходит. Сильви сидит на ящике, раздвинув ноги. В руках у нее член Мориса — она дрочит ему, глядя Лёве в глаза. — Становись на колени, — говорит она. — Будешь помогать. Лёва становится. Берет в рот член Мориса, сосет, пока Сильви гладит его по голове, как собаку. Морис довольно урчит, запускает пальцы ему в волосы. Камера снова работает — они снимают перерыв, это тоже материал, «жиза», как говорит Пьер. — Хороший мальчик, — шепчет Сильви. — Настоящая шлюха. Лёва сглатывает сперму, когда Морис кончает. Потом встает, вытирает рот и идет обратно на матрас. Скоро вторая часть. Вторая часть длится еще три часа. Те же лица, те же члены, те же дыры. Лёву трахают во все отверстия по очереди и одновременно. Его втрахивают в матрас, в бетонный пол, в стены. Пока Морис засовывает член ему в рот, Сильви садится сверху и делает вид, что скачет на нем, потому что у него, конечно же, не стоит. Потом Жан трахает его в зад, разрывая все глубже, и кончает снова внутрь, и снова, и снова. К концу съемки Лёва не может стоять. Он ползком добирается до угла, сворачивается клубком на грязном полу. Сперма течет из него ручьями, смешиваясь с кровью, засыхает коркой на ногах. Актеры расходятся, даже не попрощавшись. Лера протягивает ему конверт и уходит. Он остается один в подвале. Долго лежит, глядя в потолок. Потом находит силы встать, натянуть штаны прямо на грязное тело. Сперма и кровь пропитывают джинсы, но плевать. В кармане — новый пакетик, купленный у Мориса за половину гонорара. Лёва выходит на улицу. Париж встречает его дождем. Он идет по мокрым улицам, не разбирая дороги, заходит в какой-то парк, садится на скамейку. Вокруг — красивые дома, огни, Эйфелева башня вдалеке. И он, грязный, разбитый, с чужой спермой, засыхающей на теле. Телефон вибрирует. Мама. Лёва смотрит на экран долго, очень долго. Потом берет трубку. — Сынок! — голос матери теплый, родной. — Ты как? Я так волновалась! Снилось опять, что ты в яме. Всё хорошо? — Всё хорошо, мам. — Лёва смотрит на Эйфелеву башню. — Я в Париже. Работаю. Всё отлично. — В Париже? — Голос матери светится гордостью. — Господи, сыночек, какой ты молодец! Я всем соседям расскажу! Модель, в Париже! А когда приедешь? — Скоро, мам. Скоро. — Я пирожков напеку. Твоих любимых, с капустой. — Напеки, мам. Я приеду. Он кладет трубку и долго сидит под дождем. Потом достает из кармана пакетик, шприц, ложку. Пламя зажигалки пляшет на ветру. Игла входит в вену, и мир гаснет. Последнее, что он видит перед тем, как провалиться, — Эйфелева башня в свете прожекторов. Красивая. Далекая. Чужая. Как и он сам. *** Три недели в Париже сливаются в один бесконечный день. Лёва перестал замечать смену декораций. Студии сменяют одна другую — богатые особняки, грязные подвалы, номера отелей, съемные квартиры. Меняются лица, члены, позы. Иногда он работает с профессионалами, иногда — с любителями, которые платят за право "сняться с известной моделью". Пьер продает его почасово, как автомобиль напрокат, и Лёва давно перестал считать, сколько ртов, вагин, членов и задниц прошло через него за это время. Героин стал единственной константой. Утром — чтобы проснуться. Днем — чтобы выдержать съемку. Вечером — чтобы забыть. Ночью — чтобы заснуть. Лёва колется по пять-шесть раз в сутки, вены на руках превратились в синие дороги, по которым уже трудно попасть. Он перешел на ноги, на внутреннюю сторону бедер — там, где не видно под камерами. Деньги уходят мгновенно. Французский героин дороже московского, но лучше, чище. Лёва быстро нашел общий язык с местными дилерами — теперь его знают в каждом опасном квартале Парижа. "Le petit Russe" — маленький русский, который всегда купит, всегда заплатит и никогда не сдаст. Он похудел еще сильнее. Ребра торчат, глаза провалились, под ними — синие круги, которые не замаскировать никаким тональным кремом. Но Пьеру это нравится: — Ты выглядишь как настоящая жертва. Идеально для нашего жанра. В отеле Лёва почти не бывает. Там только спит — когда спит. И колется. И снова уходит на съемки. Комната в гостинице на улице Риволи — та же клетка, только с французскими обоями. Вид из окна — на стену соседнего дома. Лёва приклеил над кроватью открытку с Эйфелевой башней, которую взял бесплатно в холле. Это единственное напоминание о том, где он находится. Сегодня выходной. Редкий день без съемок. Лёва лежит на кровати, смотрит в потолок и пытается вспомнить, когда в последний раз выходил на улицу просто так, без цели. Не получается. Телефон вибрирует. Лера. "Завтра в 9 особый заказ. Частник. Очень богатый. Платят в десять раз больше обычного. Не подведи". Лёва смотрит на сообщение и чувствует только пустоту. Частник. Это всегда хуже, чем съемка. На съемке есть камера, есть режиссер, есть границы. Частник — это просто ты и клиент, и ты полностью в его власти. Он набирает ответ: "Ок". День тянется бесконечно. Лёва выходит в город, бродит по улицам, заходит в какие-то магазины, ничего не покупая. На него смотрят — на его худобу, на его пустые глаза, на его странную красоту. Отворачиваются. В Париже много странных. К вечеру он находит маленький сквер, садится на скамейку, достает шприц. Вокруг гуляют мамы с колясками, старики играют в петанк. Лёва делает укол прямо при них — быстро, профессионально, незаметно. Никто не замечает. Или делают вид. Ночью ему снится мама. Она печет пирожки, зовет к столу, а Лёва стоит в дверях и не может войти. Между ними — стена из стекла, прозрачная, но непроходимая. Он бьет по ней кулаками, кричит, а мама не слышит, улыбается, машет рукой: "Иди сюда, сынок, остынут же..." Просыпается в холодном поту. За окном — серое утро. Пора. Частник живет за городом. Лера везет его на машине через весь Париж, потом по трассе, мимо полей и маленьких городков. Лёва смотрит в окно, считает деревья. Героин в крови делает пейзаж красивым, почти сказочным. — Слушай сюда, — Лера поворачивается к нему. — Клиент серьезный. Политик, крупная шишка. Анонимность — главное условие. Если сольешь информацию — тебя найдут и убьют. Я серьезно. — Я понял. — Он любит жестко. Очень жестко. Говорит, что хочет "сломать ангела". Твоя задача — терпеть и делать вид, что тебе нравится. Понял? — Понял. — Если перестарается — у тебя есть стоп-слово. "Париж". Скажешь — он остановится. Но если скажешь — денег не получишь. Вообще. Репутация у него, понял? Лёва кивает. Стоп-слово. Смешно. Он уже давно забыл, как останавливать то, что с ним делают. Машина сворачивает на частную дорогу, едет еще минут десять между высоких деревьев. Впереди показывается дом — настоящий замок с башенками, парком, фонтаном. — Ни хрена себе, — выдыхает Лёва. — Я говорила — серьезный человек. У ворот их встречает охрана — двое здоровых парней в черном. Проверяют машину, документы, ощупывают Лёву, заставляют открыть рот, заглядывают во все места. Потом пропускают. В доме пахнет дорогим деревом и сигарами. Интерьеры как в музее — старинная мебель, картины, хрусталь. Лёва чувствует себя нашкодившим щенком, которого привели в королевский дворец. Их проводят в гостиную. Там, в глубоком кресле у камина, сидит мужчина. Лет под шестьдесят, седые волосы, дорогой костюм, на пальце — массивный перстень с гербом. Лицо властное, хищное, глаза светлые, почти бесцветные. — Анри Дюбуа, — представляется он, вставая. Голос низкий, с хрипотцой. — А это, значит, и есть наш русский ангел. Он подходит к Лёве, берет его за подбородок, поворачивает лицо к свету. Смотрит долго, изучающе, как смотрят на лошадь перед покупкой. — Да. Хорош. Тощий, правда, но это даже интереснее. — Он отпускает Лёву, поворачивается к Лере. — Оставьте нас. Машина может ехать, я отправлю его с водителем. Лера бросает на Лёву быстрый взгляд — смесь предупреждения и безразличия — и уходит. Дверь закрывается. Они остаются вдвоем. — Выпьешь? — Анри идет к бару, наливает себе виски. Лёва качает головой. — Правильно. Ты на игле, я знаю. Это даже хорошо. Терпимее будешь. Он садится в кресло, жестом указывает Лёве на пуф у своих ног. — Сядь. Лёва садится. Анри смотрит на него сверху, потягивает виски. Молчание длится долго, почти невыносимо. — Знаешь, в чем разница между порно и настоящим искусством? — спрашивает он наконец. — В контроле. В порно актер делает то, что говорит режиссер. В искусстве — то, что говорит художник. А я сегодня буду художником. А ты — моим материалом. Он ставит бокал, наклоняется, проводит пальцем по щеке Лёвы. — Такой красивый. Такой сломанный. Я люблю ломать красивые вещи. В этом есть особое удовольствие. Лёва молчит. Внутри пустота, вакуум, космос. Анри может говорить что угодно — это не имеет значения. Главное — пережить. — Раздевайся. Медленно. Чтобы я видел. Лёва встает, стягивает свитер, джинсы, белье. Стоит посреди роскошной гостиной голый, худой, в синяках и следах от уколов. Анри смотрит жадно, облизывая губы. — Повернись. Еще. Медленнее. Лёва поворачивается, давая себя рассмотреть. Анри подходит, трогает его — грубо, ощупывая, как мясо на рынке. Сжимает ягодицы, раздвигает, смотрит. Дышит тяжело, участившееся дыхание выдает возбуждение. — На колени. Лёва опускается на пушистый ковер. Анри расстегивает брюки. Член у него уже твердый — большой, с седыми волосами у основания. — Рот. Лёва открывает рот, берет член глубоко, насколько может. Анри запускает руку ему в волосы, не двигается — просто стоит, позволяя работать ртом. Смотрит вниз, на то, как Лёвины губы скользят по его плоти, как слюна течет по подбородку. — Хорошо, — выдыхает он. — Очень хорошо. Но это только разминка. Он отстраняется, застегивает брюки, идет к шкафу. Достает оттуда кожаный чемодан, открывает, показывает содержимое. Лёва смотрит и чувствует, как внутри впервые за долгое время шевелится страх. Наручники. Цепи. Плетки. Кляпы. Страпоны. Стеклянные трубки. Электрические провода. Вещи, названий которых он не знает, но назначение угадывает. — Ты когда-нибудь по-настоящему пробовал боль? — спрашивает Анри, поглаживая плетку с металлическими наконечниками. — Не ту, что на съемках, где ты знаешь, что скоро кончится. А настоящую? Бесконечную? Лёва молчит. Анри улыбается. — Сегодня попробуешь. Первый час — связывание. Анри привязывает его к специальной конструкции — металлической раме, обитой кожей. Руки вверх, ноги широко разведены, тело натянуто, как струна. Лёва висит, касаясь пола только пальцами ног. В таком положении каждое движение отзывается болью в позвоночнике. — Красиво, — шепчет Анри, обходя вокруг. — Ты даже не представляешь, как это красиво. Беспомощность. Полная, абсолютная. Он берет плетку, проводит по спине Лёвы, не больно, почти ласково. — Ты знаешь, что я делаю с такими мальчиками потом? — спрашивает он. — Я их убиваю. Шучу. — Он смеется, но смех неприятный, дребезжащий. — Но больно будет очень. Первый удар — пробный, для разогрева. Плетка оставляет красную полосу поперек спины. Лёва вздрагивает, но молчит. Второй — сильнее, по ягодицам. Третий — по бедрам, с замахом. Кожа горит, но это терпимо. — Можешь кричать, — разрешает Анри. — Я люблю, когда кричат. Четвертый удар — по тому же месту, по свежим следам. Лёва стискивает зубы, из горла вырывается только глухой стон. Пятый — с металлическим наконечником, рвущим кожу. По ноге течет кровь. Анри работает методично, со знанием дела. Он знает, куда бить, чтобы было больнее, но не смертельно. Почки, внутренняя сторона бедер, поясница, места под ребрами. Каждый удар — маленькая вспышка света в глазах. Лёва кричит. Кричит, срывая голос, но это только раззадоривает. — Да, вот так, — шепчет Анри, останавливаясь, чтобы погладить разорванную кожу. — Прекрасно. Ты поешь для меня. Потом плетка сменяется плетью — длинной, с множеством хвостов. Она оставляет не полосы, а сетку, мелкую, кровоточащую. Лёва висит на руках, обвиснув, не в силах даже кричать — только хрипит, давясь слезами и слюной. — Отдых, — объявляет Анри. — Пять минут. Он отстегивает Лёву, тот падает на пол, сворачивается клубком. Тело горит, каждый миллиметр кожи пульсирует болью. Анри садится рядом в кресло, закуривает сигару, наблюдает. — Красиво лежишь, — замечает он. — Даже в таком состоянии — красиво. Русские вообще красивая нация. Особенно когда ломаются. Лёва молчит, уткнувшись лицом в ковер. Рука шарит по полу, ищет что-то, за что зацепиться. Находит только пустоту. — Вставай. Продолжим. Следующие два часа Лёва не считает. Анри использует его по-всякому. Связывает в разные позы, вставляет в него разные предметы, бьет, жжет, режет. Лёва то теряет сознание, то приходит в себя от новой вспышки боли. Реальность рвется, как старая простыня. В какой-то момент Анри надевает страпон — огромный, черный, с узлами — и трахает его, насаживая на этот искусственный член с такой силой, что внутренности, кажется, смещаются. Лёва кричит в пол, хватает ртом воздух, но член входит снова и снова, растягивая, разрывая, уничтожая. — Какая узкая дырочка, — комментирует Анри, втрахивая страпон. — Сколько тебя ни трахали, а все как девственник. Красота. Потом он снимает страпон, вставляет в Лёву стеклянную трубку и долго смотрит, как внутри пульсирует, сжимается, пытается вытолкнуть инородное тело. — Как аквариум, — шепчет он. — Можно смотреть вечно. Лёва висит вниз головой, привязанный за ноги к потолочной балке. Кровь прилила к голове, в ушах шумит, перед глазами плывут круги. Анри ходит вокруг, иногда останавливаясь, чтобы ударить или просто ткнуть пальцем в открытую рану. — Хватит, — шепчет Лёва. — Пожалуйста. — Что? — Анри наклоняется. — Ты что-то сказал? — Хватит. Пожалуйста. Стоп. — А, стоп-слово, — Анри улыбается. — "Париж", кажется? Ты не сказал "Париж". Ты сказал "пожалуйста". А "пожалуйста" не считается. Он бьет его по лицу — сильно, с разворота. Лёва теряет сознание на несколько секунд. Приходит в себя от того, что Анри трахает его в рот, стоя рядом. Член пахнет старческой кожей и его собственной кровью. — Давай, глотай, — командует Анри, кончая. — Вкусно? Сперма течет по горлу, Лёва давится, кашляет, но Анри держит за волосы, не дает отвернуться. — Еще, — говорит он. — Я не закончил. Они заканчивают только в одиннадцать вечера. Лёва лежит на полу в гостиной, среди окурков, пустых бутылок и собственной крови. Анри сидит в кресле, довольный, расслабленный, потягивает коньяк. — Ты хорош, — говорит он. — Лучший за последние годы. Я доволен. Он бросает на пол пачку денег — толстую, перетянутую резинкой. — Здесь вдвое больше, чем договаривались. За старание. Лёва не шевелится. Он не может. Тело отказывается слушаться, каждая мышца кричит, каждый сантиметр кожи горит огнем. Анри вызывает охрану, два амбала поднимают Лёву, заворачивают в плед, выносят из дома. — Приятно было познакомиться, — доносится голос Анри издалека. — Захочешь повторить — звони. Машина везет его обратно в Париж. Лёва сидит на заднем сиденье, завернутый в плед, грязный, разбитый, с чужой спермой на лице и кровью, засыхающей на теле. Водитель молчит, даже не смотрит в его сторону. В отеле Лёва ползком добирается до номера. Закрывает дверь, падает на пол в ванной. Дрожащими руками достает из кармана пакетик, готовит укол. Игла входит в вену, и мир гаснет. Последняя мысль — о маме. О пирожках, которые никогда не остынут. О доме, в который нельзя вернуться. Утром его будит телефон. Лера. "Как прошло?" Лёва смотрит на экран. Потом на свое тело в зеркале — полосы, синяки, ожоги, следы от уколов. "Нормально", — набирает он. "Завтра съемка в 10. Групповая. Платят меньше, но зато знакомые все. Митяй и Рыжий прилетели. Будут работать с тобой. Соскучились, говорят" Митяй и Рыжий. Знакомые лица. Знакомые члены. Знакомая боль. "Ок". Лёва откладывает телефон, смотрит в потолок. За окном шумит Париж. Где-то далеко мама печет пирожки. А здесь, в этой комнате, на этой грязной простыне — только пепел. Он зажигает новую дозу. Игла входит в вену.До завтра еще можно не думать. *** Митяй и Рыжий встречают его в студии скалящимися ртами и липкими взглядами. — О, ангел наш парижский! — Митяй разводит руки для объятий, но Лёва уворачивается. Тело еще помнит вчерашнего частника, каждый синяк, каждый порез, каждый ожог. — Че, французы заездили совсем? Худой какой, прям страшно смотреть. — Нормально, — Лёва пожимает плечами. Героин в крови делает встречу почти приятной. Почти. Рыжий подходит ближе, щупает его через футболку, находит свежие рубцы на спине, присвистывает: — Ни хрена себе вас тут... Это что, так снимают? — Это частник был, — Лёва отстраняется. — Не важно. — Частник, значит, — Митяй переглядывается с Рыжим. — Ну мы тоже сегодня почастникуем. Давно не виделись, соскучились по нашему ангелу. В их улыбках нет тепла. Только голод. Лера появляется из подсобки, хлопает в ладоши: — Так, мальчики, хватит лясы точить. Сегодня работаем на "Young & Broke International". Формат тот же, что и в Москве, но для европейской аудитории. Хотят побольше грязи, побольше унижений. Лёва — принимающий. Митяй, Рыжий — актив. Два захода с перерывом на обед. Всё понятно? — А бабы? — Рыжий оглядывается. — Обещали же баб. — Будут бабы. Во втором заходе. Француженки местные. Для разнообразия. Лёва снимает куртку, идет в гримерку. Там уже сидят две девушки — молодые, тощие, с пустыми глазами. Француженки. Одна курит, листая телефон, вторая красит губы черной помадой. На Лёву даже не смотрят. Он садится в угол, достает шприц. Девушки даже не оборачиваются. Здесь это нормально. Первый заход — классика. Та же механика, что и сотни раз до этого. Лёва на кровати, Митяй и Рыжий входят в кадр. Короткая сцена "насилия" — затрещины, грубые слова, рваные движения. Потом Митяй заходит сзади, Рыжий спереди, и начинается привычный конвейер. Лёва смотрит в потолок, считает трещины. Потолок здесь новый, без трещин, но Лёва все равно считает — раз, два, три, четыре. Член Митяя втрахивается в него ритмично, как поршень. Рыжий вставляет свой член ему в рот, придерживая за волосы. Тело работает на автомате, сознание парит где-то под потолком, рядом с несуществующими трещинами. — Скучал по нам, сука? — выдыхает Митяй, вбиваясь особенно глубоко. Лёва мычит в ответ, ртом занятым членом Рыжего. Это устраивает всех. Оператор меняет ракурсы, берет крупные планы — лица, слюни, текущие по подбородку, растянутый анус, в который входят члены. Лера командует: "Лёва, кричи", "Лёва, смотри в камеру", "Лёва, плачь". Лёва подчиняется. Он умеет плакать по команде. Это профессиональный навык. Митяй кончает первым, заливает спермой внутренности, выходит, и сперма сразу вытекает, смешиваясь со смазкой, течет по ногам. Рыжий вынимает член изо рта, дрочит над лицом, кончает на щеки, в глаза, на губы. Лёва сидит, опустив голову, и сперма капает с подбородка на грудь. — Стоп! Перерыв! — командует Лера. — Обед тридцать минут, потом второй заход с девушками. В перерыве Лёва уходит в туалет. Закрывается в кабинке, дрожащими руками готовит укол. Доза сегодня была маленькая — экономил на вчерашнее — и теперь ломка подбирается слишком близко. Игла входит в вену, и через минуту становится легче. Можно жить дальше. Выходит — сталкивается с Рыжим. Тот стоит у писсуара, оборачивается, смотрит на свежий след от укола на руке. — Много колешься? — спрашивает Рыжий, застегивая ширинку. — Нормально. — Смотри, сдохнешь ведь. Кому ты тогда нужен будешь? Лёва молчит. Рыжий подходит ближе, кладет руку на плечо, сжимает до боли: — Ты нам живой нужен. Понял? Мясо должно быть свежим. Он смеется своей шутке и уходит. Лёва стоит у раковины, смотрит на свое отражение в мутном зеркале. Глаза пустые, синяки под ними — как у покойника. "Мясо должно быть свежим". Смешно. Он умывается ледяной водой, возвращается в студию. Второй заход. Девушки — те самые, из гримерки. Их зовут Изабель и Клои. Им лет по двадцать, может, меньше. У Изабель на руке свежие следы от уколов, у Клои — застарелые шрамы на запястьях. Лёва смотрит на них и видит себя. Женскую версию. Таких же сломанных кукол. Сценарий простой: оргия впятером. Двое мужиков, две девушки, один Лёва в центре. Должно быть "грязно и весело", как говорит Лера. Начинают с того, что Клои садится Лёве на лицо, а Изабель оседлывает его. Сверху нависают Митяй и Рыжий, вставляя девочкам — кто спереди, кто сзади. Конструкция получается сложная, но операторы снимают умело, находят выигрышные ракурсы. Лёва работает языком, чувствуя кисловатый вкус Клои. Девушка сверху стонет — профессионально, громко, для камеры. Митяй сзади вбивается в нее, и от каждого его толчка она трется о Лёву все ритмичнее. — Да, да, да! — кричит Изабель не своим голосом. Рыжий трахает Клои в рот, пока она сидит на лице Лёвы. Получается, что член Рыжего входит в рот Клои, а язык Лёвы — в нее снизу, и это такой круговорот спермы и слюны в природе, от которого у Лёвы начинает кружиться голова. Митяй кончает в Изабель, выходит и сразу же подходит к Лёве: — Давай сюда, теперь ты будешь принимать. Он вытаскивает Лёву из-под девушек, переворачивает на живот, задирает ноги. Клои тут же подползает, садится на лицо, закрывая обзор. Изабель становится на колени рядом, сует его член себе в рот. Лёва снова в центре механизма. Митяй входит сзади. Клои сверху, Изабель спереди. Рыжий ходит вокруг, снимает на телефон — "для себя", как он говорит. Камера работает, Лера командует, операторы меняют ракурсы. Лёва просто существует в этом водовороте тел, членов, ртов, дырок. Сперма течет по нему со всех сторон, своя и чужая, смешивается в липкий коктейль на коже. — Кончай в него! — командует Лера Митяю. — Внутрь, крупным планом! Митяй вбивается последние минуты, потом с рыком кончает глубоко внутрь. Камера снимает это — член, пульсирующий в растянутой дыре, сперма, заполняющая все внутри. Потом член выходит, и сперма вытекает, густая, белая, смешанная с кровью. — Стоп! Снято! — Лера хлопает в ладоши. — Все свободны. После съемки Лёва долго лежит на мокрой простыне. Тело саднит, внутри все горит, сперма засыхает коркой на коже. Девушки уже ушли, Митяй и Рыжий пьют пиво в коридоре, обсуждая, куда пойти вечером. Лёва один. Он находит силы встать, дойти до душа. Горячая вода обжигает разбитую кожу, но Лёва стоит под струями, пока вода не становится холодной. Потом одевается, выходит в коридор. Лера протягивает конверт: — Твоя доля. И вот это — от Митяя. — Она протягивает маленький пакетик. — Говорит, гостинец с родины. Лёва берет пакетик, смотрит на него. Российский героин, дешевый, грязный. После французской чистоты будет ломка жестче, но выбирать не приходится. — Спасибо. — Завтра отдыхай. Послезавтра новые съемки. Французы довольны, хотят продлить контракт. Лёва кивает. Выходит на улицу. Париж вечерний красив. Огни, влюбленные парочки, запах круассанов из пекарен. Лёва идет по набережной Сены, сжимая в кармане пакетик с отравой. Мимо проплывают кораблики с туристами, кто-то машет рукой. Лёва не машет в ответ. Он садится на скамейку, долго смотрит на воду. Вода черная, маслянистая, скрывающая все тайны города. Лёва думает о том, что было бы, если бы он просто шагнул туда. Прямо сейчас. В темноту. Но в кармане пакетик. Надо дойти до отеля. Надо уколоться. Надо жить дальше. Телефон вибрирует. Мама. — Сынок! Может, приедешь? Соскучилась очень. Лёва смотрит на Сену, на огни, на далекую Эйфелеву башню. — Приеду, мам. Скоро. — Когда, сынок? Скажи дату, я встречу. — Не знаю. Работа. Я позвоню. Он кладет трубку и долго сидит, глядя в воду. Потом встает, идет в отель. Ночью ему снятся пирожки. Горячие, с капустой, которые бабушка пекла в детстве. Лёва маленький, сидит на кухне, ждет, когда остынут. Бабушка гладит его по голове, улыбается. Потом кухня исчезает, и Лёва стоит на съемочной площадке, голый, в кругу людей с камерами. Они тычут в него пальцами, смеются. Бабушка смотрит из угла и плачет. — Бабушка, — хочет крикнуть Лёва, но изо рта вытекает только сперма. Просыпается в холодном поту. Четыре утра. За окном тихо. Лёва лежит, глядя в потолок, и не может пошевелиться. Потом встает, идет в ванную, смотрит в зеркало. Оттуда смотрит чужой человек. Глаза пустые, как у рыбы на прилавке. — Ты еще жив, — шепчет Лёва своему отражению. — Зачем? Отражение молчит. Оно всегда молчит. Лёва достает шприц, готовит дозу. Руки трясутся — ломка подступает, несмотря на вечерний укол. Игла входит в вену, и через минуту становится легче. Можно смотреть на себя в зеркало. Можно думать о завтрашнем дне. Он возвращается в постель, засыпает под звуки просыпающегося Парижа. Завтра будет новый день. Новые съемки. Новые члены. Новая сперма. Лёва привык.