сжавшаяся пружина

      Кого-то били, они летали, кого-то сносили с ног, они стояли, кому-то даже сами ноги отрезали вместе с крыльями, а они все равно порхали, на льду оставляя страхи, сомнения, сожаления, все «с», включая себя.       Илья только падал и не вставал. Едва ли знал, почему.       Он на лёд то выходил сам не свой, не в ногах, мыслями запредельно далеко, не дотянуться и не достучаться совершенно точно. Что это было: оглушительная радость за кого-то конкретного или внезапный страх из-за попадавших поголовно самых сильных соперников, Илья понятия не имел, но, вылетая на произвольную, ощущал себя так, будто сделан был из стекла.       И снова «с». «Сука» — хотелось бы воскликнуть на русском, он язык знал, говорил, во всяком случае, плюс-минус хорошо, понятно для носителей, но озвучить не рисковал. Неприлично было как-то при отце.       Тот вроде что-то сказал напоследок. Что-то про «соберись», про «не забывай следить за бортами» и про «выезд с акселя, ты помнишь, да?». Илья кивал и, честно признаться, вообще нихрена не помнил.       Даже имени своего, слишком мутно было в голове.       И программа сразу пошла мутно, звуки музыки до сознания добирались с откровенной натяжкой, Илья пытался вслушиваться, но толку, если в голову ваты запихали? Эта же вата, похоже, распустилась полосами по рукам, по ногам, оплела конечности, корпус, шею, и он ударился об лёд так, что затрещали кости.       Серьезно? Три года безусловного лидерства и падение на первом же элементе? Позорник, блять.       Он вскочил мигом, сбившись с ритма, уши внезапно обожгло стыдом, снова «с», стыд был всюду, в каждом движении, и спасать хоть что-то дальше уже не представлялось возможным. Попытаться, наверное, стоило, в конце концов, он же не каждый день выступал на Олимпиаде, но первый за столько лет удар о соревновательный лёд не отрезвил, а лишь плотнее засел в груди жгучей и горькой виной.       Илья невольно, с непривычки кататься вот так, захлебнулся ею и сделал то, чего не позволял себе по-настоящему долго — завалил всю программу.       Удалось только сальто, какова ирония, все остальное — в урну, и под конец слезы (ну сколько можно этих «с»? Хоть бы как доллар, а так только крюк, крюк в хребет, на котором его вздернут за все случившееся) чуть не брызнули из глаз. Илья находчиво спрятал их руками, шумно для себя и беззвучно для трибун шмыгнув носом, и покатился к бортику, не совсем осознавая, что вообще, блять, произошло.       Отец встретил его там отсутствующим взглядом: ни жив, ни мертв, и впервые, наверное, за долгое время было радостно, что мама не смотрела прокаты до отмашки, мол, «можно, Тань, можно».       Сейчас было нельзя. Илья этого не сказал.       — Что произошло? — спросил отец, натягивая на него олимпийку; тяжёлая ткань утяжеляла груз на плечах, возложенный туда ещё после решения ставить на оба проката в командном турнире его одного, но Илья преодолел чудом желания сбросить ее с себя. Не хватало только демонстративной истерики, ей Богу. — Почему не удержал программу после первого срыва? Что-то заболело? Заволновался?       — Не знаю, — честно ответил Илья, едва переставляя ноги в сторону дивана, — Я просто… Не понял, что произошло.       Отец сел первый и не задал больше ни одного вопроса, и это, честно говоря, насторожило. Когда отчитывал за ошибки — было нормально, когда рассуждал вслух — было не очень просто, но хотя бы терпимо. Однако когда молчал, становилось не по себе, реакции ждать было страшно, ровно как и оценок, и Илья боялся даже думать, что творилось в отцовской голове, усеянной заметной проседью на висках (там, кажется, после такой то произвольной стало белее; лучше бы причиной тому была русская зима, честное слово, замёрзнуть казалось перспективой в разы более привлекательной, чем наткнуться на разочарование). Он старался не думать. Ему было вредно.       Баллы ждали с замиранием сердца все. Рафаэль Владимирович, вероятно, с надеждой попасть благодаря отрыву в короткой на пьедестал, отец, возможно, хотя бы с верой залететь в пятерку. Илья, преследуемый иррациональным желанием сделать контрольный выстрел себе в голову, молился об одном — только бы максимально херово. Садизм или идиотизм, ему просто хотелось чистого результата взамен на грязный прокат, чтобы не осталось даже капли сомнений в собственном провале.       И чтобы точно не воровать то, что принадлежало в сложившихся обстоятельствах не ему.       Пока судьи (Боже, блять, ну почему так долго?) решали, чем награждать этот позор, Илья покосился в сторону и замер. Миша сидел бледный, как ледяная гладь олимпийского льда, и смотрел на него взглядом, кричащим о том, что кому-то нужна эвтаназия. Ему? Илье? Всем сразу? Непонятно.       Когда отец сбоку пробормотал что-то вроде «Господи», а Рафаэль Владимирович грузно вздохнул, Илья додумался посмотреть на экран и сглотнул.       Восьмой. Как мама на своей единственной Олимпиаде. История циклична.       — Что ж, — первый оживился Рафаэль Владимирович, — Будем работать.       «Или вешаться» — мысленно добавил Илья, до боли закусив губу. Не вслух.       Он кинул беглый взгляд на отца, схватившегося за голову, хоть пеплом посыпай, и уставился на него с ожиданием большим, чем испытывал во время выставления оценок. Наверное, страшнее разочарования эмоцию трудно было представить, но отец умел удивлять (у них это было семейное) и посмотрел в ответ даже не с сожалением, а с болью.       Илья моргнул. До него вдруг дошла простая истина — с родителями ему повезло.       Отец был расстроен результатом, был явно подавлен и недоволен, но глаза его не обвиняли и не уличали в слабости, они будто говорили: «мне очень жаль, что тебя использовали для командного турнира и выбросили в личный без сил». Они будто опасались: «Федерация с нас три шкуры сдерет за это, ведь все ждали золота». Они будто обещали: «ну да и хрен с ним, прорвёмся, и не такие метели в ебало летели».       Вслух отец сказал только одно:       — Ничего, сынок. Я все равно тобой горжусь.       Протянутая рука словно предлагала опору, крепкую землю под ногами после предательски скользкого льда, Илья всего на мгновение прильнул к ней, думая, что, может, он и проиграл с позором, но где-то точно победил, а потом снова увидел взгляд Миши и застыл.       В глазах у того теперь уже горел аварийный сигнал, и нихрена хорошего он не сулил.       Илья знал, что это значило, уж успел выучить за столько лет, и пока все искренне считали, что новоиспеченный олимпийский чемпион пытался осознать, что только что упало ему в руки, он понимал — не радость это была. Это подступала блядская паника, готовая кровожадно разорвать на куски, освежевав филигранно прямо на глазах у всего мира, и позволять ей такую наглость было нельзя.       Илья, опозорившись на все проебанные букмейкерами деньги, хотел спасти хоть кого-то, раз уж себя вытаскивать со дна было очевидно поздно.       Он потому отстранился мигом от отца, ляпнув что-то из разряда «мы потом обсудим, okay, da-a-ad?», и ринулся к вскочившему следом Мише, которого такая безжалостная паника уже собиралась вывернуть наизнанку.       И вот что надо было делать? Хотя Илья знал — и ему впервые правда было, что сказать.       — Ты молодец, — он обнял Мишу обеими руками, не совсем по-дружески, но где-то в глубине освободившихся от ваты извилин догадывался — простят и слова не скажут, поди ещё и похвалят за достойное принятия поражения и адекватное отношение к сопернику, лол, — Эта медаль по праву твоя. Ты её заслужил.       — Илья, я, — Миша было собрался возразить, но привычным движением остался без возможности много болтать, рот прижался к плечу Ильи, тот хмыкнул.       — Ты заслужил золото, — повторил он даже без акцента, запустив одну ладонь в растрёпанные волосы Миши. Мягкие на ощупь, но в определенные моменты душащие так, что не продышать; думать об этом сейчас было лишним. — Я горжусь тобой. Правда.       — А как же ты? — назад отодвинувшись, беспомощно спросил Миша, и обхватил руками за бока. Компрометирующе, возможно, но кому не было похуй? Илье уже было. — Ты ведь…       — Я слишком часто тебя обкрадывал, — снова перебил его Илья, приличия ради все же шагнув назад. Дело сделано, можно было создать разумную дистанцию, чтобы не навлекать ещё больше разговоров, те уже были неизбежны, хоть самые небезопасные следовало пресечь. — Теперь твоя очередь забирать то, что ты заслужил.       Миша сжал губы в тонкую линию, словно глотая невысказанные слова, но посмотрел уже без мутной поволоки паники в глазах. Сочувствующе и немного грустно, однако хоть чуточку трезво, и Илья улыбнулся ему (лицо чуть не треснуло), напоследок зачем-то кивнув.       На награждение он не остался, стыдливо спрятался в раздевалке от репортёров и отца, наблюдая за происходящим с телефона, за сияющим лицом Миши, на шею которого вешали золотую медаль, и за реакцией людей на трибунах. Наблюдая не вживую, чтобы не вкручивать палец в рану, ведь странно было очень ненавидеть себя и до трясучки гордиться не собой, словно эти две эмоции правда могли ужиться вместе.       Это было… Сложно. И одновременно намного проще, чем если бы первую ступень пьедестала забрал кто-то другой. Даже он сам.       В олимпийской деревне, кое-как заставив отца поверить, что он вполне вынесет эту ночь один без всяких там мыслей шагнуть в окно (а то знаем мы, что русские делают после поражения, славянская тягость бытия страшнее, чем кажется, но красивее, чем принято думать), Илья заперся в номере и стек спиной по двери, прижав колени к груди. Ему было непонятно, почему он проиграл, три года побеждая везде и всех, и вопрос, отчего вдруг сил на самый главный старт в жизни не нашлось, принялся терзать с особой жестокостью.       Если бы он был человеком, он бы точно сел на несколько пожизненных, но пока он не имел физической формы, наказания проследовать не могло.       Про свое собственное Илья не думал. Он не думал, что скажет Федерация, не думал, что скажут журналисты и болельщики, не думал, что скажет даже мама, хотя ее мнение было особенно важным. Он думал лишь о том, как это вообще произошло и для чего, и, не добираясь до ответа, злился только на одного человека — на самого себя.       Мог же после первого прочесывания носом льда собраться и накатать хотя бы на бронзу, мог же не срываться на аксель в один оборот, лучше бы упал, в минуса бы пошло, но засчитали бы, мог же ноги собрать в кучу и не ехать так, будто в первый раз на коньки встал. Ну ведь умел же он брать свое, да? Умел, конечно, он, блять, три, три года подряд драл задницы всему миру и был недосягаем, все ему удавалось! Но почему не сейчас? Почему именно на Олимпиаде? Что пошло не по плану?       И как теперь нужно было существовать дальше с дурацким званием «бога квадов», став всего лишь восьмым?       Мысли эти не приводили к выводам, только сгущали темноту в груди. Она росла и росла с каждой секундной, вытесняя оттуда остаточную радость за недавние достижения, и в какой-то момент стала таких огромных размеров, что со свистом выгнала из лёгких воздух.       Илья зажал ладонями рот и беззвучно завыл.       Восьмой. Переверни на бок, и будет бесконечность.       Бесконечный несмываемый позор. На свою голову. На голову страны. На голову отца.       На голову мамы.       От этого резкого, как первое падение на льду, осознания стало совсем херово, перед глазами поплыл номер и свет фонаря из окна, Илья попытался сфокусироваться хоть на чем-то, но не справился с такой простецкой задачей. Он вдруг всхлипнул, по-детски глупо, как младшая сестра, когда она разодрала колени на новых роликах, и уставился невидящим взглядом в одну точку, хорошо так приложившись затылком о дверь.       Восьмой. Бесконечность. Танос обязан был щёлкнуть пальцами и уничтожить его вместо Гаморы, с ней хоть «Стражи Галактики» было интересно смотреть, с ним же наблюдать за Олимпиадой было всяко отвратительно.       Отвратительнее было то, что у него не было оправдания. Он вышел в сезон фактически без травм, если не брать во внимание ту, что случилась на домашнем льду, и без пропусков крупных стартов. Он победил на Чемпионате Мира, он выиграл Финал Гран-при, на него не оказывалось давление через СМИ и Федерацию, он не был засужен после короткой программы. Ни одной объективной причины так лажать не существовало, Илья просто проебался сам, не справившись… А с чем? С волнительной мыслью поскорее забрать второе золото Олимпиады? С шоком от падений почти всех своих соперников? С радостью за чистый и оцененный по достоинству прокат Миши?       С гадкой мыслишкой, что на самом деле не был он недосягаем, ведь никто не был, все проигрывали рано или поздно, и он, по правде говоря, не был исключением, хоть и позволял себе верить, что до него не допрыгнуть никому?       А Миша вон допрыгнул. Да даже перепрыгнул, и не только он, а ещё целых шесть человек, включая Гуменника, который до Милана добирался три дня пешком, два дня морем и день собаками. Последние, наверное, стратегию ему его и нагавкали, да только до судей не донесли, хотя те были теми ещё суками, так нагло воровать оценки (Илья видел протокол краем глаза — хоть подтерись и выброси, куда делись одиннадцать баллов, было вопросом очевидным и мерзким).       Но даже он, даже те, кто раньше стоял на ступень ниже с отрывом в тридцать грёбаных баллов, обошли его со свистом, и Илья искренне не понимал, почему.       Он не сомневался в том, что справедливо оказался на своем месте. Он просто в толк никак не мог взять, как так вышло.       От вопроса стала болеть голова, Илья с завидным мазохизмом приложился затылком о деревянную дверь ещё раз и зашипел, позволив хотя бы от физической боли брызнуть слезам из глаз. Это было стыдно и глупо — плакать, самостоятельно все проебав без всяких там сопутствующих факторов, но сил держать лицо (да и причин, чего уж там) уже не было.       Не было больше вообще ничего, кроме осознания своего самого большого провала, ноющих после четырех откатанных подряд программ мышц и мерцающего света фонаря за стеклом окна.       Ильи, кажется, не было больше тоже. Ну того, который рвал международную арену, чисто для кайфа исполняя сальто назад в качестве вызова эмоционального всплеска у зрителей, «бога квадов» и чемпиона всего и вся. Был только он сам, сущность без званий, наград и достижений, позорно проигравшая в самый важный момент.       Господи, блять, ну какой ужас.       Когда глаза перестало жечь солью (море пролил бы — не выплакал бы все равно всю горечь), а во рту уже образовалась вторая по объему пустыня в мире (даже тут не первый, сука), Илья принял самое волевое решение, на которое теперь был способен — он встал. Шатаясь и спотыкаясь о собственные ноги, но все же встал, небрежно швырнул куда-то на кровать заблаговременно отключённый телефон и, схватив какие-то вещи из раскрытого чемодана, пошел в ванную.       Ему надо было просто смыть с себя это. Просто пустить по водостоку, чтобы Милан тоже умывался его слезами, пусть и не зная о том, что это такое — не оправдать ожидания всего мира.       Из душа Илья вышел в состоянии не многим лучше, чем до, бросил одежду на пол, переступил через нее и, не удосужившись надеть хоть что-то кроме шорт, хотя в номере было ощутимо прохладно, упал на кровать, зарывшись лицом в подушку.       Задушиться что ли? А, блин, он же отцу обещал пережить эту ночь, некрасиво будет ещё и тут его расстроить.       Умирать было нельзя, к сожалению. Жить дальше тоже как-то не казалось возможным, и на перепутье этом дорога под ноги не бросалась вовсе. Уйти из спорта после первого же поражения? Импульсивно и неоправданно, слишком много усилий было вложено, чтобы вот так махать рукой. Работать дальше, веря, что получится потом? Так за четыре года можно и развалиться от травм и нагрузки, а новое, молодое поколение наверняка подарит другого гения льда, который оставит не то, что без золота, а даже без шанса хотя бы минимально к нему приблизиться. Взять паузу? Записаться к психологу? Смеяться? Плакать? Дрочить?       Признать, что нихуя несокрушимого не существует, и чем выше забираешься, тем больнее падать?       О, если бы Илья знал. Да если бы у него такое было, он бы реально был суперменом, но из супер у него пока имелись только супер-стыд и супер-вина, от которых даже в окно было не сбежать. Не беря во внимание все то же обещание отцу, падать со второго этажа было скорее больно, чем смертельно, а делать не на максимум больше не хотелось, ведь, как показал сегодняшний день, кончалось это плохо.       Все, черт возьми, кончалось плохо. Даже то, что Илья не мог всецело погибать в своем горе, разбавленном радостью и гордостью за Мишу.       Миша… Миша был молодцом, да. Он сделал все чисто, без помарок, он пошел на риск и прыгнул пятый квад, хотя боялся его даже заявлять, он выдал прокат жизни и забрал то, что принадлежало исключительно ему. Это было очень и очень странно, но Илья, пробираясь сквозь толщи черни в груди к истине, понимал, что если бы он победил, он бы расстроился примерно так же сильно, как сейчас, ведь страшно хотел, чтобы Миша, наконец, выиграл и понял, каково это — быть на вершине мира.       Быть там, где до тебя не дотянутся другие.       И то, что Миша выгрыз себе победу, правда грело, отстраненно и слабо (может, окно продувало; что ж за вечные проблемы с окнами то?), но все же грело, ведь будь это кто-то другой, Илья бы себе точно никогда не простил. Не то, чтобы прощал сейчас, он знал, что с клеймом на лбу отныне ходить будет долго, если не всегда, однако уступить золото именно Мише ему было в самом деле не так больно и обидно по многим причинам. Как минимум, потому что хотя бы первое место распределено было верно, а как максимум…       Впрочем, максимума тут не существовало. Иногда Илья думал, все, баста, вот и дошли до края, вот тут кончается все необъяснимое и объяснимое, а потом Миша улыбался ему, неловко тычась носом в шею, и горизонт безумия расширялся. Даже как-то не жалко было забрать все медали и бросить их к ногам Миши, как трофей, если вдруг тот оставался без, ведь это было будто бы само собой разумеющимся и правильным.       Лишь бы не плакал, ну. А мое, твое, золото, серебро, бронза — похуй, будет общим. Так и собрать вообще все награды мира было можно.       Илья криво улыбнулся этой мысли. Если прошлые победы принадлежали ему, значит, они принадлежали в первую очередь Мише, ведь сам Илья был к нему всецело. Тут уж точно без пересмотров и срезанных баллов.       От мысли, что одну конкретную медаль они теперь делили на двоих не заслугами Ильи, у него запульсировало в висках, он зажмурился до белых кругов под веками, благо, тех было не пять, и они не сложились в определенном порядке, и простонал сквозь зубы.       Восьмой. Три года — первый, и одним днём — восьмой. Регресс в две целых и бесконечное количество шести сотых раз.       Бесконечность. Восьмой. Ебаная магия чисел.       Числа ещё и безжалостно твердили, что к следующей Олимпиаде ему будет двадцать пять, и вряд ли он будет все таким же заводным кузнечиком, способным прыгать семь четверных в одной программе. Они складывались в суммы и напоминали, сколько раз за сегодня он мог бы поставить рекорды и остаться в истории надолго, и с каким отрывом он бы мог победить, взойдя на высшую ступень пьедестала.       Заставив Мишу снова взять серебро.       Эта мысль обожгла, не в волнительно приятном смысле, как любые другие мысли о Мише, а больно, яростно, зло. В груди, где чернь уже подступала к глотке, засела ещё и игла, уколовшая пониманием, что сегодня ни при каких раскладах хорошего итога быть не могло. Выиграл бы Илья, Миша остался бы без золота, и радоваться нормально не получилось бы; проебали бы оба, так вообще никаких причин для ликования не было бы, ходили бы вдвоем, темнее ночи, и думали о том, как все ужасно, гадко и грустно. О том, как все обернулось сегодня, и говорить было нечего — Илья, конечно, очень гордился Мишей, но собственных промах гложил нехило, из-за чего как-то отделить эмоции одни от других не получалось.       Наверное, будь он на втором месте после Миши, все было бы в разы лучше, но не был он на втором, и на третьем не был, и все было сложно и паршиво. А ещё страшно — Илья вдруг представил на секунду, как его освистают на предстоящем Чемпионате Мира или Национальном Чемпионате за такой отвратительный прокат в Милане, и сглотнул тяжёлый ком в горле, с трудом сдерживая очередную волну слез.       Все было кончено и потеряно, все было отпущено. Кроме грехов, конечно — их ему, вероятно, нескоро простят, если простят вовсе, ведь розовые очки всегда бьются стеклами внутрь, а Олимпийские надежды разбиваются, вонзаясь осколками не только в глаза, но вообще во все части тела.       Тела, которое ему, кажется, больше не подчинялось вообще.       В каком-то истерическом припадке, не иначе, Илья вскочил с кровати, пнул чемодан и свои вещи подальше, расчистив немного места, и вытер нос рукой, осматривая то небольшое расстояние, которое у него имелось. Его было мало, критически мало, но идиотское желание доказать что-то там себе плевать хотело на небезопасность этой затеи, а потому Илья, прицелившись, прыгнул грёбаный четверной лутц на полу. Приземляться было больно — он, что удивительно, не упал, но спиной шумно ударился о шкаф, чертыхнулся на смеси английского и русского и стек на пол неподъёмным грузом, заходясь в рыданиях.       Даже в тесном номере без света, без коньков, без разминки, почти вслепую он мог, а там, на олимпийском льду — нет. Чертова игра случайностей.       — Ненавижу, — прошипел он, хлопнув ладонью по полу, обращаясь ни то к себе, ни то ко всему миру, — Ненавижу, блять.       Ему было почти физически больно думать о том, что сейчас испытывали его болельщики, его тренеры, его товарищи по сборной, его родители. Что испытывал его Миша, оказавшийся на первом месте, но неспособный нормально этому порадоваться, потому что его победа была проигрышем Ильи. Он, наверное, загонялся и ничего не понимал, наверное, переживал (телефон то был отключен, любая связь все, того самого) и пытался осознать, что вообще произошло. Наверное, он ещё и праздновал заслуженную медаль там, куда Илью никто бы и не пригласил, и от этой мысли стало ещё хуже.       Раньше они всегда отмечали вместе, а теперь…       «А теперь ты завалил всю свою программу, проебался, как лузер, и не заслужил, чтобы тебя звали на тусовки для чемпионов» — услужливо подсказало подсознание, и Илья зажмурился, сжав отросшие корни почти золотой россыпи волос руками, лишь бы хоть как-то заткнуть внутренний голос. Не помогало.       Где-то там, внутри себя, он, пусть и не понимая, почему он не смог сделать все чисто, он догадывался, что этот день стал для него испытанием на прочность. Три года лидерства, семь квадов в одной программе, его имя было синонимом к слову «успех», и он был ослеплен им, он был убежден — золото Олимпиады уже его. То ли думал так сам, то ли трубившие во все стороны СМИ и болельщики заставили его в это уверовать, но он действительно не допускал ни малейших сомнений, и вот чем это обернулось. Жизнь просто красочно решила показать ему, почему так больно падать с высоты, и объяснила без лишних расшаркиваний, что он умел почти все, и ему осталось приобрести лишь один важный навык — научиться проигрывать. Не пару сотых в итоговом протоколе, а оглушительно, громко, почти возмутительно. Она не была к нему милосердна сегодня, хотя в теории могла бы преподать урок куда мягче, напротив, она была максимально жестока, и Илья сам был виноват в этом. Это же он не признавал слепых полумер, у него все или ничего, и позицию его высшие силы взяли во внимание, сделав так, чтобы он не отделался, как говорится, лёгким шоком, а разбился о лёд с высоты собственных достижений. Чтобы он осознал, наконец — недостаточно всегда побеждать, порой нужно уметь принимать собственное поражение с достоинством.       Принимал ли его Илья с достоинством, он пока не знал. Да, он не устроил истерику, не перевернул свой номер, не написал какой-нибудь отчаянный пост в социальных сетях, не проигнорировал Мишу, поздравил его и даже постарался его успокоить после оглашения результатов. Но это было на внешнем уровне, это было то, что видел мир, перед которым позориться ещё больше казалось глупым, а вот было ли внутри, Илья никак не мог понять. Чувствовал одно — ещё чуть-чуть, и проклятая чернь переползет из лёгких в голову, а потом, черт возьми, выльется наружу. Как согнувшаяся пружина разожмется, вылетит и обязательно кого-то очень больно ранит, а Илья никого ранить не хотел. Правда не хотел, потому что проще было уже на самом деле повеситься, чем заставить кого-то испытать нечто похожее.       Значит, нужно было свести контакты к минимуму хотя бы до завтрашнего утра и постараться пережить эту ночь одному.       Первую ночь после соревновательного льда провести без Миши.       Иррациональное желание включить телефон и написать ему Илья подавил с трудом. Он помнил, что мог не сдержаться и ляпнуть что-то очень нехорошее, как помнил, что социальные сети и журналисты сейчас почти наверняка поносили его, на чем свет стоит, а потому не рискнул даже двинуться к мобильнику. Ни обижать Мишу резкостью, ни читать гневные посты и статьи Илья не был готов, из-за чего и остался сидеть на холодном полу, стирая с лица успевшие все же брызнуть злые слезы.       На кого он злился, он, кстати, тоже не знал. Скорее всего на себя и на то, что с вершины до дна катиться правда было горько.       Превозмогая боль в мышцах и суставах, он все же поднялся, доковылял до кровати и упал на нее, на этот раз натянув на себя одеяло. Время было, если судить по часам, почти час ночи, он встал в шесть утра, и поспать хотя бы немного уже правда стоило. Но сна, как назло, не было ни в одном глазу, в холодной постели даже усталость не выключала сознание, и мысли все продолжали и продолжали лезть в голову, сгущая краски и навевая отчаяние.       Выхода из собственноручно воздвигнутой клетки, кажется, не было.       Илья сам не понял, как стал отключаться. На каких-то тревожных волнах дрёмы его закачало из стороны в сторону, тяжёлые веки сомкнулись, и он почти провалился в никуда, но встрепенулся, услышав стук в дверь. Поначалу — тихий и осторожный, спустя пару секунд — настойчивый, беспокойный, лишенный разумных интервалов. Этот звук разбудил окончательно, и Илья сел на постели, не зная, как ему поступить. Видеть никого он не хотел, ни отца, ни Эмбер, ни кого-то ещё, а потому открывать казалось плохим решением. Не открывать же казалось решением, чреватым последствиями (мало ли, что там могли подумать в ответ на игнор), а потому он с тяжёлым вздохом все же встал и пошлепал босыми ногами к двери.       Распахнув ее, он чуть не упал, когда никто иной, как Миша, бесцеремонно ворвался внутрь, даже не думая спрашивать разрешения.       — Ты почему не отвечал? — спросил он, закрыв дверь и посмотрев в упор, — Я столько себе придумать успел, блять!       Илья уставился на него невидящим взглядом, вонзил короткие ногти в ладони, чтобы не натворить глупостей вот прямо сейчас. Его не сильно удивляло появление Миши, тот всегда каким-то образом находил возможность заявиться после прокатов, как не удивляла его бесцеремонность. Это раньше он был скромным, тихим парнем из последней разминки, от которого бранного слова то не услышишь, но Илья очевидно в некоторых аспектах влиял на него не особо благоприятно, и Миша перенимал у него некоторые привычки. Например, вот так приходить без приглашения и сообщения, заходить, как к себе домой, и не спешить уходить вовсе. С другой стороны, его никогда и не гнали, Илья бы даже с температурой сорок и сломанной ногой, рукой, головой его не выставил за дверь, и Миша знал это, из-за чего теперь стоял здесь.       Однако что-то своё, что-то присущее только ему пробивалось наружу, он вдруг потупил взгляд, неловко переступил с ноги на ногу и резко смутился, лишь сейчас будто осознав, что он вообще сделал.       — Я тебя разбудил, да? — шепотом уточнил он, — Прости, пожалуйста. Ты просто не отвечал на сообщения, и я подумал, что ты… Что у тебя… Неважно. Извини.       Наверное, это было одной из основных причин, почему Илья был счастлив знать русский. Да, читал он херовато, да и писал не лучше, но разговорная речь ему была доступна, даже такая сбивчивая и тихая. Если бы не семья, в которой принято было говорить не по-английски, он бы точно упустил свой шанс вот так стоять с Мишей, понимать его слова и иметь возможность общаться с ним, будь то перебрасывание фразами без большой смысловой нагрузки или адекватный диалог.       На последнее уповать сильно не приходилось, но и молчать Илья не мог. Уж точно не теперь.       — Я только лег, — почти не соврал он, все же включив свет хотя бы в небольшом коридоре. А то глупо было как-то стоять в темноте, даже не видя толком лиц друг друга. — Все в порядке. А ты зачем пришел? Я думал, ты празднуешь.       — Да какой уж это праздник? — Миша тяжело вздохнул, зачесав отросшие волосы одной ладонью назад, — Рофлан поминки какие-то.       Илья подавился смешком, вспомнив этот мем, который ему объясняли ещё два года назад, украдкой осмотрел Мишу. Тот стоял в олимпийке сборной, будто несся сюда прямо с катка, и выглядел страшно уставшим, если не сказать, что поникшим. Радости на его красивом лице почему-то не наблюдалось вообще, и это иррационально тревожило.       — Тебя все равно можно поздравить, — заметил Илья, чтобы не стоять в тишине, от которой внутри становилось ещё хуже. Быть одному без слов ещё было нормально, но быть с Мишей и при этом ощущать пустоту было просто невыносимо. — Ты стал олимпийским чемпионом, это круто. Уверен, все тобой гордятся.       — Ну типа, — как-то неубедительно кивнул Миша, опустив взгляд, — Спасибо.       В этом «спасибо» не было благодарности, ее и то было больше, когда Илья поздравлял со вторым местом на Чемпионате Мира, а сейчас даже тени той эмоции не присутствовало. Только какое-то тягостное, грузное молчание, от которого кожа покрывалась мурашками и нужные слова на ум никак не шли. Да и не было больше слов, ведь говорить было тут нечего.       Радоваться они не могли, грустить не могли тоже, вот и, застрявши на грани, стояли в тишине, не зная, что делать дальше. Илья мимолётно подумал снова про окно и поморщился. Точно, второй этаж.       Он было открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «со мной все в порядке» или «нет, ты правда молодец», но не смог, потому что даже в голове это звучало беспомощно и жалко, а вслух уж тем более вышло бы и того хуже. Потому Илья закусил губу, чтобы хотя бы не ляпнуть лишнего, и тяжело вздохнул. Миша повторил за ним.       Наверное, это было лицемерно — не мочь всецело порадоваться за него. Миша то за него всегда радовался, хоть это и значило, что он проиграл, и всегда искренне поздравлял, с восторгом делясь впечатлениями от проката. И Илья обычно за него радовался тоже, повторяя, что делить лёд с ним — лучшее, что вообще могло быть, и он честно не врал, но сейчас… Сейчас все было намного сложнее, и не потому что Миша победил, а потому что Илья проиграл не только ему. Потому что Илья проиграл себе и в добавок ещё шести фигуристам, которых раньше они вместе обходили, как нехуй делать.       Теперь вот обошёл только Миша, и это почему-то вызвало и гордость, и горечь. Закончились «с», пошли сплошные «г», какое гадство.       Они бы, наверное, простояли так до утра, если не дольше, если бы Илья все же не выдохнул вслух то, что казалось ему самым правдивым на данную секунду.       — Знаешь… Если бы победил не ты, я бы себе точно никогда не простил, — признался он недавней мыслью, — Проиграть тебе было так же честно, как выигрывать тебя раньше. Это… Правильно. И я правда считаю, что ты заслужил золото. Так, как никто другой.       Миша посмотрел на него с щемящей душу нежностью и грустью, сжал губы, а затем, резко шагнув вперёд, обнял обеими руками так, будто хотел вжать в себя до основания. Илья в целом ничего не имел против.       Он обнял в ответ, зарывшись носом в темные волосы на виске, проглотил ком в горле. Плакать захотелось снова, но теперь не только из-за безутешности на фоне провала, а ещё и из-за почти преступной нежности от мысли, что Миша пришел к нему. Он должен был праздновать со своей командой, должен был ликовать и давать интервью, хвастая медалью, должен был вести себя так, как повел бы любой олимпийский чемпион, но он стоял тут, в номере Ильи, и сжимал его в своих руках, не выказывая никакой радости от подобного исхода.       Илья успел подумать, что и тут он все же победил, и отстранился первый, почувствовав, что глаза снова намокли.       — Sorry, it's… — он затупил ненадолго, поняв, что что-то не так, мотнул головой и продолжил на русском, — Извини. Я немного… Как это говорится? Не в формах?       — Не в форме, — мягко поправил его Миша, — Все нормально. Если тебе нужно…       Не дав ему договорить, Илья яростно замотал головой и вытер глаза пальцами. Не хватало ещё портить победу Миши своими тупыми слезами, уж кто-кто, а он не должен был омрачать свой праздник чужой горечью. Какой бы сильной она не была, Илья был убежден, что не имел ни малейшего права рыдать при Мише, а потому, панически думая, что теперь делать, кивнул в сторону ванной.       — Я сейчас вернусь, — пообещал он.       И, не дожидаясь ответа, скрылся за спасительной дверью.       Холодная вода немного привела в чувство, во всяком случае кожу перестало стягивать от соли, и Илья вытер лицо полотенцем, ощутив, что дышать стало чуть легче. Он старался не смотреть на свое отражение, зная, что ничего хорошего там быть не могло, и мелко вздрогнул всем телом, когда Миша постучался, судя по звуку, костяшкой одного пальца.       — Ты в порядке? — спросил он из коридора и, что-то несвязно пробормотав, добавил, — В смысле не в общем, я понимаю, что ты расстроен, но… Господи. Я могу войти?       — Не надо, — ответил Илья, бросив полотенце на крючок.       Он развернулся, открыл дверь и вышел сам. Миша стоял, все так же неловко переступая с ноги на ногу и пряча руки в карманах олимпийки, весь его вид кричал о том, что он тоже понятия не имел, что делать дальше, и это наблюдение било наотмашь не хуже, чем отрешенный взгляд отца после проката. И эта перемена, она была настолько болезненной, если помнить о том, как они грезили Олимпиадой ещё несколько месяцев назад, лёжа в одной кровати, что Илья не выдержал и поморщился. Гадство.       — Прости меня, пожалуйста, — сказал он, сложив руки на груди, было холодно, а ещё хотелось куда-нибудь исчезнуть, чтобы не видеть Мишу настолько потерянным, — Я правда рад за тебя, но мой прокат… Не знаю. Во мне слишком много плохих и хороших эмоций, и я не могу отделить их друг от друга. Но в том, что эта медаль твоя, я уверен. Ты молодец.       — Я… Да, я понимаю, — кивнул Миша, и в глазах его вспыхнуло что-то очень знакомое. Кажется, это была та самая диаметральность чувств, от которой их обоих рвало на части. — У меня примерно так же, наверное. Я вроде победил, но твое восьмое место… Я даже не знаю, что меня убивает больше: моя медаль или то, что ты остался без нее.       — Медаль и у меня есть, — напомнил Илья, намекая на золото командного турнира, и, горько усмехнувшись, добавил, — Так что ею делиться не придется. А свое восьмое место я тебе не отдам, извини. Такой позор тебе не нужен.       — Если поделить на двоих, будет четвёртое, — несмело подметил Миша, — Это, конечно, все ещё не пьедестал, но очень близко.       — Ты же в курсе, что нет ничего хуже второго и четвертого места?       — Ага. У меня этих вторых мест вагон и маленькая тележка.       Илья скривился, коря себя за неосторожность. Он хоть и не понял, причем тут были вагон и тележка, но намек уловил и тут же пристыдил себя за свои слова. Мишу же его реакция будто испугала, он вдруг схватился за его плечо и взволнованно затараторил.       — Извини, я не это имел в виду. Я просто хотел сказать, что быть вторым на самом деле не так уж и плохо, — он сделал паузу и все же продолжил, — А быть вторым после тебя — тем более.       Его неловкое признание прозвучало в тишине номера, как выстрел, Илья удивленно вскинул голову и застыл. Наверное, он правда был в разы хуже Миши вообще во всем, ведь тот рад был уступать ему на льду почти всегда, а когда ситуация проигралась обратная, не получил той реакции, какую выдавал обычно сам. Конечно, скидку можно было сделать на то, что Илья стал далеко не вторым и вообще не попал на пьедестал, однако в сухом остатке выводы напрашивалась неутешительные. Конечно, он был рад победе Миши, но, в отличии от него, не мог справиться с собственным поражением.       Может, тогда и Миша никогда не мог, и все его улыбки были натянутыми раньше? Или он умел признавать проигрыш, потому что слишком часто ему приходилось с ним мириться? Илья не знал точно.       — Скажи, а раньше, когда я побеждал тебя. Ты правда был рад или делал вид? — в попытках добиться правды, спросил он, — Только честно. Я не обижусь.       — Ты сейчас сравниваешь абсолютно разные вещи, — вдруг заявил Миша серьезным тоном, — Я проигрывал тебе абсолютно честно и с огромным отрывом. Моё второе место как раз было для меня победой, и я не расстраивался из-за этого. Потому что ты всегда был лучше, и это знают все.       — Сегодня ты был лучше меня.       — Будем честны, если бы ты откатал чисто, я бы не стал первым. Ты доказал это ещё в Бостоне.       Илья упрямо замотал головой в несогласии. Что было в Бостоне, осталось в Бостоне, а тут, в Милане, он проиграл и не стал первым, невзирая на то, что медаль ему на шею повесили ещё даже до прибытия в олимпийскую деревню. И это было честно, хоть и больно — он сам завалил свой прокат, сам отпустил программу и получил то, что заслужил.       Восьмое место. На боку. Бесконечность — не предел.       — Ты расскажешь мне? — осторожно спросил Миша, опустив уже обе ладони ему на плечи, словно обещая впредь держать, чтобы не падал, — Почему так вышло? Ты хоть сам понял?       — Нихуя, — усмехнулся Илья. Русская брань давалась ему особенно хорошо, даже без малейшего акцента; плохое он схватывал на лету. — Что-то просто… Пошло не по плану.       Его вдруг обожгло пониманием — он правда хотел бы рассказать. Не отцу, не маме, не тренерскому штабу, не друзьям, он хотел рассказать Мише, почему так вышло, но не чтобы его пожалели, а чтобы просто выпустить это дерьмо из себя. Потому что Миша умел слушать, умел задавать правильные вопросы, ведь даже сейчас он спрашивал, понял ли сам Илья, как так вышло, и это ясно указывало на то, что он осознавал его состояние по-настоящему, ведь сам сталкивался с досадными провалами почаще, чем кто-то еще. И он наверняка знал и про прострацию в голове, и про чернь в груди, и про будто бы вообще все, нужно было просто признаться, и все встало бы на свои места.       Но Илья боялся. Не потому что Миша мог его осудить, а потому что ему нужно было радоваться победе, а не мотать сопли на кулак, так ещё и чужие. Неправильно это было как-то, но Миша считал иначе.       — Попробуй объяснить, — попросил он, посмотрев так, что сердце в груди пропустило таки удар, — Я правда хочу тебя выслушать.       И Илью повело.       Он стал сбивчиво говорить, что это началось ещё с командного турнира, во время которого его заставили катать обе программы, хотя с короткой справились бы и Эндрю, и Макс, и ничего бы сборная не потеряла, но Федерация все равно поставила его на оба дня, и он страшно устал, всеми правдами и неправдами вытягивая команду на первое место. Что во время произвольной он чуть не развалился, когда четверной аксель не удался, однако заставил себя закончить прокат без помарок, ведь от него зависело правда много. Что после всего этого у него на тренировках снова начала болеть нога с травмой, которую он заработал на Чемпионате США, но он никому не сказал об этом, боясь, что его заставят убрать из заявки некоторые элементы. Это было, конечно, глупо, просто он так хотел исполнить все прыжки, доказывая и себе, и миру, на что он был способен, что решил промолчать и выйти на лёд, даже если ему это будет стоить дальнейшей карьеры. И что сегодня, да, именно сегодня, на тренировке перед произвольной нога снова немного заболела, но он ничего с этим не сделал, потому что верил, что справится, даже если это был стрессовый перелом.       Но травмы как будто было недостаточно, ее одной было мало, и эмоции взяли верх впервые с тех пор, как он полноценно вышел из юниоров. Сначала они были хорошие — Илья не забыл упомянуть, что очень сильно обрадовался и прокату, и заслуженным баллам Миши, и тому, что тот рискнул и пошел на пятый квад, заработав себе достойные оценки. Это не было лукавством или обвинением, но ликование за чужой успех и правда на какое-то время отключило мозги, а потом все пошло вообще по одному месту, ведь искристый восторг быстро сменился ужасом, когда все основные соперники стали падать. И Грассель, и Сяо Хим Фа, и Кагияма, все они, кого Илья помимо Миши считал достойными противниками, катались так, будто в первый раз на коньки встали, падая все ниже и ниже по турнирной таблице, и это очень сильно испугало его. Он будто понял — олимпийский лёд был жесток даже к титанам и гениям, даже к тем, кто на него выходил не раз и не два, и он вполне мог попасть под раздачу, потому что у него, в отличии от других участников, не было опыта проигрывать. У него не было опыта после первого сорванного элемента собирать оставшиеся, он брал либо все, либо ничего, и мысль, что если он провалит хоть один прыжок, то провалит и все другие, заклокотала в его груди с безумной силой ровно в ту секунду, когда его пригласили на произвольную.       Илья из тени трибун вышел стеклянный. Болела нога, болело что-то в груди, он не слышал слов отца, не слышал музыку, не слышал, как люди скандировали его имя, не слышал даже собственные мысли. Его впервые за много лет накрыло настолько сильным волнением, что даже привычный костюм вдруг стал душить, и ему очень захотелось сорвать его с себя, чтобы сделать хоть один полноценный вздох. Вместо вздоха он сделал сначала аксель в один оборот вместо заявленного квада, а потом и вовсе стал падать, и падать, и падать, пластаясь на льду, как последний грешник у ног милосердного Христа, не спешившего закончить это мучение.       Благо, время на произвольную было ограничено, и мучение по регламенту завершилось само через четыре минуты после старта, как и подразумевали правила. И Илья катился к борту не с осознанием того, что только что случилось, а со жгучим стыдом в каждой клетке уставшего тела, от которого скрыться было негде.       Он будто просто не справился с ожиданиями, ни со своими, ни с чужими, и так поторопился увековечить свое имя в истории спорта, что сделал это не тем методом, которым хотел, а при помощи несмываемого позора и восьмого места после трёх лет лидерства на международной арене.       Запомнился, так запомнился, блять. Корни давали о себе знать — русские могли придумать и создать миллионы уникальных вещей, но помнили о них почему-то чаще плохое. Рок славянского наследия.       Когда Илью, наконец, вывернуло этим потоком бесконечных, горьких, не всегда внятных слов, он вдруг обнаружил, что уже не стоял в тесном коридоре, а сидел на кровати, заливая злыми, беспомощными слезами ткань на плече чужой олимпийки. Миша гладил его одной ладонью по спине, второй зарывшись в светлые волосы на макушке, и дышал почему-то часто-часто, будто не в номере находился, а бежал пару миль без остановки. Зато голос у него был удивительно спокойный.       — От тебя потребовали слишком много, — сказал он вдруг, когда Илья перестал тараторить, панически боясь не высказать все, что его рвало изнутри, — Четыре чистых проката за неделю и два золота — это много даже для тебя. История уже показала, что нельзя давать такую нагрузку фавориту сборной. Ваши спортивные чиновники поступили мерзко по отношению к тебе из-за своей жадности. Это ужасно.       — Но ведь у других получалось, — возразил Илья, шмыгнув носом. Господи, ну сколько можно плакать, есть лимит у слез, или как? — Другие же получали оба золота.       — С тремя прокатами, Илюш, — заметил Миша, и это ласковое, складное «Илюш» пошевелило что-то в груди. Так его называли только родные, только в стенах дома, потому из уст Миши это звучало особенно приятно. — И то это было давно. Ты вот так вспомнишь хоть одного чемпиона в обоих зачётах среди мужчин?       Илья чуть было не сказал про Ханю, но вовремя вспомнил, что тот ни разу не становился двукратным олимпийским чемпионом ни в России, ни в Корее, ни в Китае. Тогда он хотел предложить кандидатуру Плющенко, но и тут его ждала подстава, ведь тот тоже всегда побеждал либо в личном зачёте, либо в командном, но никогда в обоих. Про Нейтана же говорить было как-то не очень уместно — да, он в Пекине по итогу забрал обе медали, но ситуация с дисквалификацией российской спортсменки Валиевой была какой-то мутной, и абсолютно честным такой итог назвать можно было едва ли. Все эти закулисные игры как-то плохо вязались с золотом Олимпиады, оно на взгляд Ильи должно было быть либо неоспоримым, либо заслуженным кем-то другим, а потому и Нейтан отметался.       Кто тогда оставался?       — Какие-нибудь русские? — несмело предположил он, — Вроде бы кто-то из пар брал два золота за одну Олимпиаду. Кажется, в Сочи?       — Если ты про Транькова и Волосожар, то да, — подтвердил его догадку Миша, — Но даже они выступали в командном турнире всего один раз. И у них не было заявлено семь квадов в одной программе.       — Нет, подожди, — встрепенулся Илья, — Реально никто не становился двукратным чемпионом за одну Олимпиаду?       — Только если Нейтан, но ты сам знаешь, что там было. А так… У Алисы с Эмбер вроде есть шансы, да?       Илья отодвинулся окончательно и посмотрел на Мишу с искренним удивлением. Почему он вообще думал, что кто-то правда брал два золота сразу в рамках одной Олимпиады? Может, из-за Нейтана? Или из-за того, что раньше русские девушки на международной арене рвали всех так, будто соревновались только между собой, и кто-то в его представлении вполне мог дважды попасть на пьедестал? Он не знал точно, но теперь вдруг понимал, что подобное ведь в самом деле никому ранее не удавалось, и ему не удалось тоже, просто потому что это, кажется, было в целом невозможно.       Это открытие одновременно расстроило и обрадовало, ведь оно значило, что он не смог стать тем, у кого получилось бы, и что в целом до него подобная тенденция наблюдалась, и было в этом что-то подлинное.       — У тебя бы вышло, если бы они не решили ставить тебя и в короткую, и в произвольную, — сказал Миша, схватив его за запястья, — Но ты устал, понимаешь? Конечно, на льду ты гений, но ты ведь тоже человек, и твоим силам есть конец. Мне жаль, что на личный зачёт их не хватило, но это не твоя вина, а вина тех, кто возложил на тебя слишком много.       — Но ведь короткую я откатал чисто, — вздохнул Илья, большими пальцами огладив предплечья Миши сквозь ткань олимпийки. Она была теплой, плотной и слегка шершавой. — Почему я не справился с произвольной?       — Потому что устал, — пожал плечами Миша, — Потому что у тебя болела нога, но ты никому об этом не сказал, и потому что ты переволновался перед выходом на лёд. Если бы передо мной упали Кагияма, Грассель и Сяо Хим Фа, я бы тоже был далеко не в адеквате. Но мне повезло, что они выступали после меня, и я не должен был на фоне их ошибок показывать хороший результат. Меня спасла короткая.       — За которую у тебя отняли четыре балла, — заворчал Илья, — Я видел протокол, это пи…       — Пиздец, — закончил вместо него Миша, улыбнувшись, когда он резко замолк, — Русские маты я знаю не хуже твоего, поверь.       Илья сдавленно усмехнулся, вспомнив, что как раз половине русской брани Миша его и научил (откуда бы ещё он узнал о «и не такие метели в ебало летели»?), покачал головой. Было странно обсуждать со своим по сути то главным соперником причину собственного проигрыша, словно подобное было в порядке вещей, и эта странность невольно напомнила о разговоре с отцом после Чемпионата Мира в Бостоне, который состоялся, когда они ехали домой в Калифорнию.       « — Этот парень, Шайдоров, — задумчиво произнес он, глядя в окно такси, на котором они ехали до аэропорта, — Судя по всему, вы успели подружиться?       — Вроде того, — кивнул Илья, не отрывая взгляда от экрана телефона, на котором Миша, активно позируя на фото, показывал ништяки, которые успел выхватить в дьюти фри до вылета, — Он хороший спортсмен, я рад, что могу делить лёд с ним. Мне кажется, он достойный соперник.       Не став рисковать, он резко свернул переписку и посмотрел на отца, что всё ещё не отводил взгляда от окна. Не хотелось поселять в его голове подозрений и ненужных мыслей, которые могли привести неизвестно к чему, да и с каминг-аутом Илья не спешил, зная наверняка, что родители, живя в Америке довольно долго, все равно не были настолько толерантны, чтобы принять новости подобного рода с должным спокойствием. Про семью Миши и говорить было нечего — он вообще рос в стране, где за подобное головы было не сносить, так что скрывать происходящее предстояло ещё долго, если не всегда. Личное, что говорится, не публичное.       — Он и правда талантлив, — согласился отец, все же повернувшись к Илье, — Но помни, что он в первую очередь твой соперник, а потом уже товарищ по льду. И что вы выступаете за разные страны.       — Тридцать баллов отрыва, — напомнил Илья, похлопав по рюкзаку на коленях, в котором лежала очередная золотая медаль, — Конечно, я помню, что он мой соперник. У меня даже есть доказательства.       Уголки губ отца дернулись в улыбке, говорящей о гордости за очередную заслуженную победу, вокруг глаз сплелась сеть из морщинок, и взгляд его неуловимо потеплел. Илья знал, что он не был способом достичь того, чего не достигли родители, у них уже был разговор на эту тему, а потому он не видел в отцовской радости никаких попыток компенсировать свои спортивные неудачи. Тем не менее, что-то его тревожило, и это что-то отец вскоре озвучил вслух.       — Это хорошо, — вздохнул он, поправив рукава рубашки, как делал всякий раз, когда пытался сосредоточиться, — Но я хотел сказать, что дружить с соперниками — не самая лучшая затея. Правильно, если вы уважаете друг другу и становитесь кем-то вроде приятелей, но при этом держите дистанцию. Not friends, only buddies. Understood?       — Ага, — кивнул Илья, прищурившись, — Но что плохого может быть в том, что я дружу с Мишей? Ты ведь сам всегда говорил, что всех рассудит лёд. Значит, вне катка нам необязательно быть соперниками. Разве нет?       — Ты не так давно в этом спорте и не знаешь, к чему может привести эта дружба, — заявил отец как-то даже обречённо, — Я говорю не только о том, что лед всегда остаётся… Like a stumbling block, но и о том, что вы совсем по-разному можете воспринимать это. Пока ты везде первый, он твой друг. Но ты думал о том, что будет, если ты однажды проиграешь ему?       — Я порадуюсь за него, как он радуется за меня, — небрежно пожал плечами Илья, — Он оказался сильнее и победил, значит, будет честно поздравить его с этим. Миша ведь делает так, почему не могу я?       — Потому что ты никогда ему не проигрывал.       — Ты намекаешь, что я могу быть лицемерным в нашей дружбе?       — Я говорю, что ты не знаешь, какая реакция будет у тебя, если ты действительно однажды проиграешь ему. И ты не знаешь, что будет с вашей дружбой, когда он впервые оставит тебя без золота.       Илья упрямо поджал губы и теперь уже сам отвернулся к окну, не желая встречаться с отцом взглядами. Тот был прав как минимум в одном: проигрывать Мише пока ещё не приходилось, и что будет, когда (если) это случится, никто из них не мог знать. Но отец к тому же не был в курсе, что дружба была не совсем дружбой, поначалу, конечно, она таковой являлась, но потом вышла за свои пределы и стала чем-то… Совсем другим. Не менее важным, но точно не вписывающимся в рамки приятельских отношений, ведь с тем же Нейтаном или с той же Эмбер у Ильи не было привычки целоваться в закрытом номере, игнорируя тот факт, что до выезда в аэропорт осталось минут десять от силы, а половина вещей ещё не собрана. Ну не пахло уж тут дружбой, как ни крути, хоть и отцу не следовало об этом знать.       Однако же этот факт почему-то упрямо твердил Илье, что если вдруг Миша его победит, он не станет ни обижаться, ни уходить, ни тешить свое эго мыслями о том, что это была случайность. Он поступит честно и поздравит с победой, даже если будет расстроен, ведь Миша всегда находил в себе на это силы, заведомо зная, что слишком уж большой отрыв был между ними. А ещё Миша всегда им гордился, без шуток и притворств, и Илья думал, что он не будет вести себя хуже него. Что он тоже найдет слова, чтобы порадоваться, ведь это было тем, что и подразумевали их немного странные, но удивительно стабильные взаимоотношения.       Он не станет тем, кто из-за собственного поражения рубит с плеча и сжигает мосты. Тем более Миша не заслуживал такой реакции на какую-то там медаль, будь она хоть золотой, хоть усеянной бриллиантами на пару сотен карат.       — Я не говорю, что у тебя не должно быть друзей, сынок, — продолжил тем временем отец, смягчив тон, — Конечно, должны. И среди спортсменов тоже, ты ведь практически живёшь на катке, тебе больше негде их искать. Но я хочу предупредить тебя, что дружба с соперниками часто оборачивается личной трагедией, поэтому тебе стоит быть… Аккуратнее. Пока ты непобедим, тебе легко водиться с кем угодно, но если однажды ты проиграешь, это может сильно ударить и по тебе, и по вашей дружбе.       — И что ты предлагаешь? — не удержался от вопроса Илья, повернувшись к отцу лицом, — Держать дистанцию, чтобы не допускать разочарований? Из-за проигрыша, который даже не случился.       — Не случился пока, — заметил отец. Он вздохнул, когда Илья закатил глаза, похлопал его по руке и добавил. — Я просто беспокоюсь за тебя. Мы оба помним, как Ханю плакал, когда Хавьер Фернандес закончил свою карьеру, и как потом он говорил, что никогда не считал Юдзуру товарищем. Это частый сценарий в нашем мире, и я бы очень не хотел, чтобы с тобой случилось так же.       — Миша не Хавьер, — безапелляционно объявил Илья, — А я не Юдзуру. У нас такого не будет.       — Ты не можешь знать наверняка.       — Могу.       Отец покачал головой, не одобряя упрямство и категоричность, Илья в ответ обиженно засопел. Пусть хоть небо на голову свалится, пусть хоть ему за прокаты перестанут ставить честные оценки, не будет он вести себя настолько лицемерно, чтобы начать игнорировать Мишу или говорить о нем плохо. Да, они все ещё были соперниками, и да, однажды они могли поругаться или поссориться вообще по любой причине, но это не значило, что Илья собирался разрушать все из-за своего гипотетического провала. Что-то другое, какая-нибудь личная обида, не связанная со спортом, какие-то недопонимания, да даже давление расстоянием могли повлиять, жизнь ведь не давала гарантий, однако с медалями и местами он связывать это не собирался. «Мухи и котлеты» — говорили на русском, «хуй и палец» — на свой манер объяснял как-то Миша, и Илья это понимал прекрасно. Сейчас у него вообще не было поводов для беспокойств, он ехал домой чемпионом мира, Миша возвращался в Казахстан серебряным призёром, и не существовало пока никаких рисующихся на горизонте штормов, грозящих раскидать их по разные стороны.       Что они когда-то возникнут, Илья предпочитал не думать. Рано было, да и не хотелось ему сгущать краски на пустом месте, посыпая голову пеплом буквально из-за ничего.       — Хорошо, — сдался вдруг отец, привлекая своим голос внимание к себе, — Делай так, как считаешь нужным.       — Я понимаю, что ты волнуешься, — испытав резкий укол стыда за свою реакцию, сказал Илья, — И что ты хочешь, как лучше. Но ты правда зря беспокоишься за это. Миша мой друг, и вряд ли он начнет говорить обо мне плохо, если вдруг однажды выиграет. Я уверен, что он отнесётся ко мне так же, как я отношусь к нему, когда побеждаю.       — С такой верой в людей тебе надо в супергерои, а не в спортсмены, — хмыкнул отец, позволив все же себе едва заметную улыбку.       — По словам некоторых журналистов я уже чуть больше, чем просто человек, — рассмеялся Илья, а заметив на лице отца скепсис, поспешил оправдываться, — Я так не считаю! Это они пишут, я просто увидел один раз.       — Зазнаваться плохо, — прямо как в детстве строго сказал отец и, скинув с себя маску напускной суровости, снова улыбнулся, — Но ты и правда можешь то, что не могут другие. Семь четверных, безумие в чистом виде!       Отец захохотал, Илья подхватил его смех и откинулся на спинке сиденья, вытянув немного вперёд уставшие, гудящие ноги. Наверное, можно было утром и пропустить тренировку, в конце концов, чемпиону мира было дозволено разочек полениться, но Миша рвался на лёд, и удержать его в кровати не вышло. Пришлось тащиться следом, натягивать коньки, разминаться, и прыгать, прыгать, прыгать, разрезая квадами половину катка. Ника Эгадзе шутил, мол, «ты случаем, бро, не собираешься научиться ещё и летать?», на что Илья только ржал, советуя подтянуть физику и вспомнить о гравитации и силе притяжения. Последнее лично на нем отыгрывалось сполна — он то и дело оказывался возле Миши, отдыхающего у бортика, и крутился подле него, пытаясь хоть так продлить минуты без того недолгой встречи перед долгим расставанием.       Запастись, увы, не вышло. Он уже скучал, хоть Миша и уехал в аэропорт всего три часа назад.       Будто почувствовав, что о нем вспомнили, он отправил новое сообщение, и Илья, поспешив открыть его, подавился смешком, увидев фотографию и подпись к ней. mikhail_shaidorov прикупил себе такую же. не хуже, чем твоя, скажи?       На фотографии он сидел в зале ожидания, показывая на камеру шоколадную медаль в золотистой фольге и светя улыбкой во все тридцать два зуба, закованных в брекеты. Взгляд у него сиял.

ilia_quadg0d_malinin

твоя настаящая лучше

даже лучше, чем моя настаящая

      Миша прочитал мгновенно, как только понял эту кривую писанину на русском, один Бог знал (Илья все никак не мог заставить себя заняться орфографией, говорил хорошо — и на том спасибо), но все же очевидно имеющимся где-то ошибкам не удивился и ответил почти сразу. mikhail_shaidorov не переживай, я и тебе купил       Следом прилетела фотография, но уже с другой шоколадной медалью в серебряной фольге без каких-либо надписей кроме цифры два посередине. Илья улыбнулся.

ilia_quadg0d_malinin

биру

но только в камплекте с тобой

mikhail_shaidorov доставки до Калифорнии нет, sorry только до Казахстана

ilia_quadg0d_malinin

это infringement of my rights!

mikhail_shaidorov sorry, i don’t speak english       Илья отправил смайлик с закатанными глазами и пожелал хорошего полёта, когда уведомление на телефоне, заранее занесенное в список событий в календаре, оповестило о том, что у Миши началась посадка. Тот написал «спасибо, и тебе», скинул стикер с обнимающей через экран пандой и пропал, чтобы, вероятно, в самом деле пойти в очередь.       Стало грустно, что они вот-вот снова окажутся в совершенно разных странах с огромной разницей в часовых поясах до следующего старта. Отец эту грусть понял как-то по-своему.       — Снова какая-то гадкая статья? — уточнил он, кивнув на заблокированный телефон в руках. Он никогда не подсматривал и не нарушал личных границ, за что Илья был ему благодарен, наслушавшись историй от Миши о том, что далеко не все родители готовы были не лезть в пространство своих детей. — Не читай их, пожалуйста. Ты же знаешь, им лишь бы сделать громкий заголовок, а на правду всем давно плевать.       — Нет, это не статья, — ответил Илья, пальцем поковыряв джинсовую ткань на коленке, и, поймав себя на одной мысли, спросил, — Как думаешь, если бы у меня не было всего этого. Ну этих побед и медалей, этих достижений. Мне бы правда было сложнее дружить с другими спортсменами, или все было бы так же?       — Не знаю, — пожал плечами отец, внимательно посмотрев на него, — Сейчас тебе просто, ведь, по правде говоря, твои соперники тебе не совсем соперники, но если когда-то что-то изменится, все может стать другим. Я не хочу говорить, что дружбы в спорте не бывает. Нет, она бывает, но стала такой редкостью, что это скорее исключение, чем правило. И если появится кто-то, кто действительно сможет в теории выиграть тебя, дружить с этим человеком будет трудно. Дружить по-настоящему, как с Эмбер и Изабо.       — Почему?       — Потому что двух первых мест не бывает. А борьба за золото не особо благоволит даже самой крепкой дружбе.       Отец, ничего больше не добавив и позволив Илье обдумать услышанное, вытащил свой телефон из кармана джинс и, похоже, принялся писать маме. Илья же, отведя взгляд (он тоже никогда не подсматривал, если уважение, то только взаимное), вздохнул и зажмурился. Даже если Миша его победит когда-то там, они все равно останутся тем самым исключением без всяких сомнений, ведь никакое золото не стоило того, чтобы терять его. Звания, награды, достижения — все было здорово и приятно, но несоизмеримо с чувством в груди, и Илья искренне верил, что так оно и останется.       Даже если он упустит первое место на всех следующих стартах. Включая Олимпиаду.»       Перестав прокручивать тот разговор в голове, Илья резко вскинул взгляд на Мишу и уставился в его глаза, пытаясь высмотреть там неизвестно что. Превосходство? Насмешку? Снисходительность? Что-то вроде «а кто теперь кому не пара, Володенька?», услышанное в тик-токе все из-за того же Миши, что напрочь сбил ему рекомендации русскими мемами. Но здесь и сейчас все это было далеко не шуткой, и Илья вдруг всерьез стал опасаться, что гребаная медаль могла что-то испортить.       Хуже проебанного первого места было только потерять из-за него ещё и Мишу.       — Ты… Ты же не относишься ко мне по-другому? — несмело уточнил он, сглотнув очередной ком в горле, — В смысле из-за моего проката. Я ведь не упал в твоих глазах? Нет, я упал, конечно, даже много раз, но…       — Что ты несёшь? — ужаснувшись, перебил его Миша и поймал его лицо в свои ладони, — Как твой прокат мог повлиять на мое отношение к тебе? Я, блять, испугался, как бы ты там голову не расшиб, а ты мне говоришь про какое-то разочарование. Да даже если бы ты стал восемнадцатым, а не восьмым, для меня бы это ничего не изменило. В моих глазах ты все равно чемпион, пусть и без второй медали.       «Папа был не прав» — только и успел подумать Илья, прежде чем снова совершенно не по-мужски всхлипнуть.       Миша опять поймал его в свои руки, обняв за спину, и губами прильнул к макушке, что-то там нашептывая себе под нос. Что именно, Илья не слышал, как бы не пытался, он все свои оставшиеся ресурсы направлял на то, чтобы успокоиться, и очень старался остановить поток непрошеных слез, которыми по ощущениям скоро должен был вызвать в Милане затяжные дожди.       Италия ещё и такой подарочек после его ужасной произвольной вряд ли бы ему простила.       Когда всхлипы, шмыги и другие неприличные звуки стихли, он все же нашел в себе силы отодвинуться назад и вытереть уже откровенно горящее лицо руками. Миша посмотрел на него с сочувствием.       — На самом деле я боялся, что это мне придется задавать этот вопрос, — признался он, поковыряв кутикулу на большом пальце. Волновался. С чего бы? — Ну что ты можешь изменить свое отношение ко мне из-за того, что я победил сегодня. Нечестно, но все же…       — Честно, — перебил его Илья, — Ты победил честно. И не только меня, но и всех остальных. Весь мир это видел.       — Возможно, — не особо активно согласился Миша, — Но даже если так, я все равно боялся. Много раз думал ещё до Олимпиады, что будет, если когда-то выиграю. Ну вот сложится так, магия там какая-нибудь, и хоп, я первый. И что тогда? Честно говоря, лучше бы не знал ответа. Как не посмотри, получается херня.       — Почему? — удивился Илья, ощутив, как волосы на затылке стали дыбом. Отец все же был прав, и он не смог нормально отреагировать на победу Миши? Но он ведь поздравил его и порадовался. Или этого было недостаточно? — Я как-то обидел тебя? Это потому что я ушел с награждения? Извини, я просто испугался, что набегут ре…       — Нет, не в этом дело, — не дав ему договорить, сказал Миша, — Ты неправильно понял. Я хотел сказать, что я больше расстроился за тебя, чем обрадовался за себя. Конечно, я счастлив, что смог победить, но каким образом… Это все пиздец странно. Да и просто пиздец.       Ушли «г» с гордостью и горечью, вернулись «с» в первую очередь со стыдом. Ну молодец, блять, пожаловаться на жизнь и на свой провальный прокат успел, а времени на то, чтобы похвалить и порадоваться за Мишу, не нашел. А тот всегда находил, даже когда был четырнадцатым, даже когда был вторым, прибегал, поздравлял, обнимал прямо на камеры, повторяя в приступе восторга что-то вроде «amazing, you're amazing», пока Илья мог только улыбаться и кивать, как дурак, стискивая в руках в ответ. А сейчас что? Разок пролетел мимо пьедестала, и прошла любовь, завяли помидоры? Причем тут были они, он не знал, но мама часто так говорила, и он как-то невольно перенял у нее эту фразочку.       Сейчас употреблять ее Илья не хотел совсем. Ни в мыслях, ни на деле.       — Ты победил, потому что оказался сильнее нас всех, — уверенно заявил он, — И ты должен этим гордиться. Ты единственный, не считая Гуменника, откатал чисто, и это только твоя заслуга. А что до меня — я сам виноват. Лажать не надо было.       — Мне все равно очень обидно за тебя, — Миша поморщился, как от зубной боли, и добавил, — Это ты должен был выиграть. Я на табло смотрел и не верил, думал, ошибка. А нет, нихрена. Сюр какой-то.       — Хуюр, — огрызнулся Илья, этому его тоже Миша научил, коверкать слова под несуществующие маты, типа так смешнее. Что-то сейчас хохотать желания не было. — Ты пошел на риск с пятым квадом? Пошел. Сделал чисто пять четверных? Сделал. О какой ошибке может идти речь?       — Если бы ты не сорвал программу…       — Но я сорвал ее. А ты — нет. И это только моя проблема, что я не справился с нервами, и только твоя заслуга, что ты смог. Других вариантов нет.       Слово «вариант» здесь, наверное, не совсем подходило, но Илья не знал другого, более уместного, а потому не стал исправлять себя. Миша тоже ничего не сказал, хотя обычно всегда объяснял, почему использовать определенные речевые конструкции не совсем корректно, и уставился на свои руки. В номере снова повисла тишина.       Все происходило так, как и ожидалось. Они не могли на всю катушку радоваться медали Миши, не могли горевать всецело из-за проигрыша Ильи. Не могли сетовать на судьбу, ведь у обоих вообще-то теперь было по званию олимпийского чемпиона, и не могли ругаться на судьей, ведь сегодня хотя бы по отношению к ним те были справедливы. У них словно отобрали все дозволенные реакции, загнав в тупик, и теперь смиренно просить оставалось только о контрольном выстреле в лоб, чтобы уж наверняка. Илья против не был — своя пуля его даже привлекала, только Мишу хотелось спасти от подобной участи. Негоже было убивать ещё и того, у кого жизнь, возможно, едва начиналась.       А потом в голове что-то щелкнуло.       Так, ну вроде они же оба не изменили свое отношение к друг другу, верно? Илья не злился на победу, Миша не был разочарован из-за проеба. По первому месту у них было, восьмое делить они не собирались вовсе. И чего тогда они молчали, будто любая тема была теперь опасной? Нет, конечно, не очень прикольно было обсуждать, сколько раз за сегодня Илья поцеловал носом лёд, но были же и другие вещи, которые они могли обговорить, пока у них ещё было время до рейсов в Калифорнию и Алматы. Один момент во всяком случае прояснить хотелось очень.       — Как ты решился на риск? — спросил Илья, а увидев на лице Миши непонимание, объяснил, — Пятый квад. Ты даже не заявил его, но все равно прыгнул.       — Меня просто повело, — ответил Миша со смущённой улыбкой, — Я не собирался делать пятый, но когда понял, что силы остались и другие элементы вроде получились, решил рискнуть. Ну знаешь, была не была. Понимал, что могу упасть, а все равно пошел на него. Дурак, что сказать.       — Это было круто, — без всяких шуток объявил Илья, — Нет, правда. Я наблюдал за твоим прокатом и очень удивился, когда ты зашёл на ещё один прыжок. Не знаю, существует ли Бог, но если да, то он точно услышал много моих молитв в тот момент.       — Ого, — удивился Миша, позволил себе даже усмехнуться, — Это очень… Мило. Спасибо. Я сам не ожидал, что получится, но круто, что я смог удержаться.       — Удержаться — это не то слово, — улыбнулся Илья, — Ты сделал отличный выезд, хотя вообще не был уверен в прыжке. И судьи, наконец-то, были справедливы.       — Да, я тоже удивился. Но насчёт справедливости… Ты видел протокол Гуменника?       Больная тема сменилась острой, и под раздачу пошли вообще все. И судьи, и их оценки, и прокаты пар, и командный турнир. Не досталось, наверное, только им самим, но они и без того себя винили нехило, потому хотя бы временно не упоминали вслух, игнорируя слона в комнате. Миша, и вовсе отвлечённый от тягостных мыслей, стал показывать свои прыжки в замедленной съёмке, угарая с того, как ему перекосило лицо, они в довесок вместе посмеялись ещё и над физиономией Грасселя, и, не рискуя заходить на новостные порталы, в какой-то момент открыли злосчастный тик-ток. Илья к тому времени уже бесцеремонно развалился на кровати (сил у него осталось ровно нисколько, но причиной лечь спать сейчас это не было точно) и потянул Мишу за собой, заставив того снять тяжёлую олимпийку. Она не мешала и в целом была кстати, в номере все ещё было прохладно, но Илью бесила шершавая ткань, а ещё ему хотелось касаться чужих плеч без лишних преград. Миша, кажется, не возражал.       — Будем делать ставки на женские прокаты? — между делом спросил он, листая ленту видео с трендовыми танцами и пытаясь найти что-то смешное, — Там российская спортсменка заявила четверной. Как думаешь, у нее есть шансы на золото?       — Если сделает чисто — почему нет? — вопросом на вопрос ответил Илья, уложив подбородок на его макушке, — Из наших никто не прыгает квады, так что это хорошая заявка на успех. У нее есть триксель?       — Вроде да, — пожал плечами Миша, не отрывая взгляда от экрана, — Просто у меня такое впечатление, что даже если она чисто исполнит свои программы, ей все равно не дадут победить. Она без рейтинга, выступает то ли первая, то ли вторая. Это звучит так, будто ее заранее будут судить максимально плохо, лишь бы не оказалась на пьедестале. Геополитика, все дела.       — Если у нее есть четверной и стабильность, геополитика тут ничего не решит, — возразил Илья, — Серьезно, нельзя оценивать одинаково один триксель против трикселя и квада. Это же коща… Коще… Пиздец.       — Кощунство и пиздец, — едва не рассмеявшись, подытожил Миша, — Я согласен, но все равно думаю, что это может как-то повлиять. Зато при таком раскладе у Эмбер или Алисы есть шансы забрать золото.       — У Эмбер.       — Алиса же стала первой на Чемпионате Мира.       — Ага. Но болеть мы будем за Эмбер.       — Как некрасиво по отношению к своим же сокомандникам, — поддел его Миша, даже поставив на стоп какое-то видео, — Но при всем уважении, у меня свой фаворит. Софья выступает в третьей разминке, надо будет сходить посмотреть.       — Мне уже стоит беспокоиться? — флегматично уточнил Илья, запустив руку в его волосы, — Или пока рано?       Миша рассмеялся, осторожно ткнув его локтем в ребра за такое предположение, снова уставился в экран. На очередном видео, как ни странно, были они: сначала награждение на Чемпионате Мира, затем — сегодняшнее объятие после оценок. На фоне была какая-то печальная песня, будто их хоронили, честное слово, но сам посыл был даже… Приятным что ли. Во всяком случае смотреть со стороны на то, как счастливый Миша вылетел за своим серебром в Бостоне, и на то, как Илья поздравлял его с победой, было не так уж и грустно. Правильно, наверное.       Миша видео почему-то не пролистнул, наоборот, дал проиграться ему ещё раз и даже, немного замявшись, лайкнул его. После он тут же повернулся к Илье, будто собираясь считать реакцию, но тот смог только поймать его взгляд и, не думая, податься вперёд, чтобы впечататься в сухие губы поцелуем.       Забылся телефон, тик-ток, прокат, провал, пьедестал. Забылось на мгновение вообще все, был только Миша, шумно дышащий в лицо, и его ласковые руки на ушибленных рёбрах. А ещё тени от подрагивающих ресниц на его скулах, податливо распахнутый рот, запах той конфеты, название которой Илья постоянно забывал, ведь в Америке ее было найти трудно, и звучные вдохи и выдохи. Шорох простыни и сбитого куда-то в уставшие ноги одеяла, спутанные волосы, руки, языки, и что-то ещё на фоне, неназойливое, но дающее о себе знать. Илья игнорировал это, вплетая пальцы в темные пряди, думая, как по-разному можно реагировать на одно и то же ощущение в зависимости от обстоятельств и обстановки, и не мог надышаться Мишей, которому кислорода тоже заметно уже не хватало. Было слишком тесно и слишком близко, не впервой, конечно, благо, все началось, когда они оба уже стали совершеннолетними, но напряжение нарастало, и его куда-то нужно было девать.       Куда именно, Илья не понимал пока.       — Ты останешься на ночь? — спросил он, коснувшись губами щеки Миши, пока тот гладил его по лицу, — Тебе ведь можно? Искать не будут?       — Не будут, — подтвердил тот, сморгнув наваждение, — Я попросил не будить меня утром, сказал, что хочу отоспаться. Алексей Евгеньевич пообещал не приходить раньше одиннадцати.       — Щедро, — усмехнулся Илья, — Я попросил папу зайти за мной в десять. Хочу попасть на дневную тренировку.       — Значит, мне нужно уйти в девять, — заключил Миша, и вопрос в воздухе снова повис. Ответ на него был, кажется, за Ильёй.       — В половину десятого, — настоял он и, вспомнив об очередном глупом меме, сказал, — Полчасика на подмыться, и жду на своем одноместном кабриолете телесного цвета.       Миша застыл, а затем зашелся громким хохотом, зажал себе рот рукой, чтобы не разбудить весь этаж и, едва сдерживаясь, чтобы не завыть от кринжа, просипел:       — А цветок где?       — Олимпийская медаль пойдет? — поинтересовался Илья, — Извини, не ждал тебя сегодня. Не успел подготовиться.       — У меня своя есть, — впервые без намека на сожаление ответил Миша, — Но так и быть, показывай свой Шевроле Спарк.       — Эй, — возмутился Илья, хлопнув его ладонью по бедру, — Там вообще-то Лэнд Ровер минимум!       — Да, да… Ты, кстати, знаешь, что чем больше у парня машина, тем меньше у него…       Закончить Илья ему не дал. Он навалился сверху, щекоча его рёбра, чтобы неповадно было (так и до комплексов было недалеко!), и не дал увернуться, даже когда его звучно огрели ладонью по голой спине. Начавшая возня как-то спонтанно перетекла в бестолковые и нетерпеливые поцелуи, футболка с Миши исчезла туда же, куда пропала олимпийка, ход оставался за одеждой ниже, но Илья решил прерваться, пока ещё мог думать головой.       — Ты чего? — спросил удивлённый Миша, привстав на локтях, когда Илья сполз с кровати и пошел к своему чемодану, — Все в порядке?       — Да, — кивнул тот, нависнув над комом вещей, среди которых пряталось то, что вскоре должно было пригодиться, — Вспомнил просто…       О чем именно он вспомнил, он не сказал, а показал, вытащив таки из кучи одежды, обуви и другой мишуры два презерватива и флакон со смазкой. Миша накрыл лицо руками.       — Признавайся, это из-за тебя в деревне кончились резинки? — простонал он на грани истерического смеха, когда Илья снова улёгся рядом, — Десять тыщ штук за три дня. Ты чем тут занимался вообще, пока мы не виделись?       — Трахал дырку в матрасе, — отшутился Илья, тем не менее не сдержав смешка от мысли о том, что на самом деле ведь спортсмены умудрились за три дня истратить все запасы контрацептивов. Десять тысяч штук, мать вашу! Сюда точно приехали атлеты, а не кролики? — Или как там было? Он трахнул мою тахту?       — Мою тахту-у-улечку, — задыхаясь от веселья, протянул Миша, — Тебя нельзя подпускать к мебели! Это порча государственного имущества вообще-то.       — Я бы лучше переживал не за эти картонные кровати, а за что-то другое.       — Ну уж нет, я тебя даже близко к себе не подпущу теперь. Ты же секс-терро…       Кем он там был по мнению Миши, Илья дослушивать не стал и снова навалился с поцелуем. На самом деле на всю эту потрясающую, но утомительную возню сил у него почти не было, он фактически сутки уже не спал, но гормоны и откат после страшно сильных эмоций брали верх над разумной мыслью передохнуть самому и дать отдохнуть другому, потому он не остановился, а ускорился. Миша в ответ перестал кривляться и строить из себя недотрогу, он прильнул ближе, теснее и снова залез пальцами в лен светлых волос на затылке, разогнав этим движением кровь по сосудам. Илья судорожно вздохнул — ох, это было уже слишком, и, вспомнив вдруг о давней ещё шутке, внезапно притормозил, посмотрев на Мишу в упор. Тот озадачился.       — Что такое? Не хочешь?       — Кто побеждает, тот и получает приз, — сообщил Илья, надеясь, что Миша тоже помнил о том странном и смешном разгоне, — Ты сегодня победил, так что…       — Я вроде бы ещё за командный турнир не рассчитался, — усмехнулся Миша, — Так что…       — Твоя страна даже не принимала участия.       — Досадно. Так бы у меня было две возможности покатать тебя на кабриолете.       Илья рассмеялся, негодуя на тему того, что вообще-то Казахстан вряд ли бы выдрал золото из цепких рук американской сборной, и опомнился, когда Миша вдруг оказался сверху, повалив его на подушку. Это было знакомо, хорошо и правильно, а ещё очень нужно именно сегодня, потому что чувствовать внутри хотелось не только чернь. Не сейчас, не тогда, когда у них снова появилась небольшая возможность быть рядом, и Илья не собирался разменивать этот шанс на пустоту и ничто, а потому сам просил, даже не скрывая особо причин. Впрочем, Миша и так все понимал.       — Если это правда сделает тебе лучше, — как-то неопределенно протянул он, коснувшись губами переносицы, — Тогда, конечно, Илюш. Все, что захочешь.       — Хочу, — подтвердил Илья, обняв его руками за шею, — Ты же сделаешь это для меня, да?       Когда он вот так просил, Миша признавался, что не мог отказать. Он и сейчас не мог, а потому спустился губами к шее и широко огладил ладонями голую грудь, задев случайно наливающийся синяк в месте ушиба. Илья ахнул, но не от боли — тело после правда долгого перерыва отозвалось на касание ярко, и он потянулся за новым, руками цепляясь за спину Миши, пока тот выцеловал его ключицы. Внутри, наконец, зрело напряжение, вытесняющее чернь, разбирающее пружинку, которая теперь уже не рисковала вылететь и сильно ранить, а медленно разгибалась, превращаясь просто в кусок совершенно безобидной проволоки. В отличии от губ Миши — те как раз опасно спускались ниже, теперь уже исследуя линию пресса, и остановились ровно на краю резинки шорт.       А потом шорты без предупреждения сползли с бедер вместе с трусами.       Впрочем, штаны и белье Миши надолго тоже не задержались, Илья ненавидел касаться голым телом чужой одежды, а потом настойчиво стянул ее и помог швырнуть куда подальше, не заботясь о том, где ее искать утром. Мишу эти вопросы сейчас тоже не беспокоили — он снова оказался сверху, аномально горячий, пахнущий гелем для душа и абсолютно ласковый. Он снова целовал и целовал, ведя руками то выше, то ниже, снова касался шеи, плеч, груди и бедер, избегая спешки и суматохи. Илье же сейчас именно они были нужны, ему впервые за ночь, невзирая на нехватку воздуха, дышалось легко, и он торопился избавиться от темноты внутри, заполнившись чем-то другим. Потому куда более смелая инициатива снова пошла от него (да и инициатива сами знаете, что делала с инициатором, и в этом как раз заключалась основная цель), он нырнул ладонью ниже, протиснув ее между телами, и сжал ее на члене Миши. Тот вздрогнул.       — Хорошо, ладно, — сбивчиво прошептал он, будто заранее капитулируя перед чужой настойчивостью, — Только давай не так.       Он снова улёгся сбоку и притянул к себе, Илья податливо прижался к нему теснее и вернул руку на член. Ответная ласка не заставила долго ждать — Миша губами прильнул к его шее, железками брекетов случайно царапая кожу, и тоже коснулся паха, обхватив своими длинными пальцами основание. Илья шумно сглотнул.       Касание кожей к коже было куда более крышесносным, чем даже торопливые, адреналиновые поцелуи под трибунами в Бостоне после короткой программы, куда более волнующим, чем первая встреча на нейтральной территории в Праге, куда они оба прилетели под предлогом отдохнуть и проветрить голову. Это было несравнимое ни с чем ощущение, и за него Илья, наверное, готов был отдать все свои медали, груз которых с каждым годом становился все тяжелее. Он не жаловался, конечно — побеждать было круто, но главное достижение все ещё покоилось не где-то у организаторов очередного старта, а лежало здесь, рядом, прямо напротив, и в этой простой истине сомневаться не приходилось вовсе.       Ровно как и в том, что все происходящее на самом деле было правильным, что бы там не говорили другие.       Правильными были немного торопливые, рваные движения Ильи, правильными были более спокойные, размеренные касания Миши. Из неправильного было разве что время на часах (и вот куда оно только утекало?), о чем забыть все же не получилось во всяком случае у одного из них.       — Я боюсь, что так мы точно не ляжем до утра, — пробормотал Миша прямо в рот, облизнув пересохшие губы, — Извини, но придется… Make a stop. Я хочу забрать свой трофей сегодня.       — И этот человек называл меня секс-террористом, — усмехнулся Илья, хотя внутри все предвкушающе сжалось от услышанных слов, — Но я не против. Флакон на полу, да?       Миша, ворча на тему того, что на полу не только флакон, презервативы и одежда, а ещё и их совесть, все же нашел пропажу, уселся между раздвинутых ног Ильи и, щёлкнув крышкой, вылил на ладонь смазку. Илья на всякий случай приподнял голову, просто чтобы посмотреть, а что вообще происходило то, но почти сразу упал обратно на подушку и накрыл глаза сгибом локтя. Он давно был с Мишей, он доверял Мише и он хотел Мишу, так что контролировать не собирался в принципе. Это на льду он следил за каждым его движением, напряжённо и внимательно, будто пытаясь взглядом удержать от падений и недокрутов, а в постели даже не пытался за чем-то там наблюдать. Белая простынь — белый флаг, время перемирия, хоть и врагами они не были никогда.       Спорт не приветствовал дружбу между соперниками, но про любовь ничего ведь не говорил (или, возможно, вообще не верил в нее, грёбаный бесчувственный ублюдок).       — Дай знак, что жив, — попросил Миша, снова оказавшись неожиданно близко, — How are you?       — Приятного аппетита, — ответил Илья, — А что хаваешь?       — Да иди ты, — рассмеялся Миша и, не дав послать себя в ответ, снова поцеловал.       С касанием губ случилось касание пальцев, поначалу осторожное, проверяющее реакцию. Ровно по кругу, задевая все чувствительные места — Илья любил и ненавидел это одновременно, а потому дернулся и вскинул бедра, чуть не заскулив, когда один палец, не сильно церемонясь, наполовину проник внутрь.       Вот такая вечеринка уже нравилась больше.       Нет, это всё ещё не было приятно, не больно, конечно, Миша, кажется, вообще боли причинять не умел, но каким-то невообразимым ощущением процесс назвать не получалось. Сглаживало другое — то, как Миша целовал в шею, успокаивая своей близостью, как шептал что-то ни то на русском, ни то на казахском, завораживая своим слегка севшим голосом. Как он двигал пальцем внутри, старательно протискиваясь глубже, и смотрел сквозь приспущенные веки, препарируя взглядом. Илье нравилось именно это: то, с какой нежностью к нему относились в такие моменты, не считая, что его тело — это исключительно инструмент по зарабатыванию медалей, и, возможно, именно поэтому он все чаще и чаще соглашался быть снизу, хоть его и не упрашивали особо.       Возможно, именно поэтому это был Миша, а не кто-то другой. Не потому что он никогда не шел напролом, пытаясь вероломно взять то, что ему и так давали (стыд какой, им обоим надо было покаяться), а потому что он постоянно напоминал Илье словами и действиями, что тот просто человек.       Че-ло-век. И всегда им будет.       — Расслабься, пожалуйста, — попросил Миша, найдя губами уже явно красное ухо, — А то впечатление такое, что ты мне палец сломаешь.       — У меня все мышцы в организме одинаково сильные, — усмехнулся Илья, просьбу, тем не менее, постаравшись выполнить. Судя по облегченному вздоху Миши, ему это удалось. — Sorry, bro, just physics.       — Будешь шутить, я тебе наглядно покажу, как работает биология, — шутливо, разумеется, пригрозил Миша, — И некоторые разделы анатомии.       — Кулак в меня не влезет.       — Я вымою тебе рот с мылом. Илья довольно улыбнулся очередной успешной попытке подразнить Мишу и чуть не захлебнулся вздохом, когда тот мало того, что толкнулся пальцем до упора, так и ещё и следом добавил второй. Это снова не было больно, функция причинения дискомфорта у Миши по-прежнему отсутствовала, просто немного внезапно, ровно как и осознание, почему его попросили расслабиться. Илье не нужно было на самом деле много времени, ему просто нужно было не напрягаться, дальше уже в игру вступала то ли физика, то ли биология, то ли некоторые разделы анатомии. Главное, что не кулак, к таким экспериментам он был не готов.       Впрочем, как и к тому, что Миша (хитрый маленький казах, чтоб его), зная точно, что нужно делать, вывернул руку под правильным углом, шевельнул пальцами внутри и заставил Илью сорваться на тихий стон.       — Damn, — вздохнул он, закрыв глаза, — У тебя сегодня все получается слёту, да?       — Ага, — подтвердил Миша, обжигая дыханием шею, — Хоть в чем-то я могу быть лучшим.       Илья был готов поспорить — не только в этом. Не только в знании, как правильно касаться и как быстро доводить до пика, но и во многих других вещах. В отношении к поражениям, в трудолюбии, в искренности, в железной воле, в бесконечном терпении и абсолютной нерушимости. Илья вон всего раз оказался на восьмом месте, а разнылся так, будто мир рухнул, Миша же уступал ему три года кряду, в иной раз не попадая вообще на пьедестал, и не жаловался. Работал. Старался. Бился головой об лёд, но делал, делал, делал, и получил, наконец, то, что заслуживал.       Ничего из этого Илья не сказал. Неловко как-то было, пока в нем были пальцы, количество которых постепенно увеличивалось без предупреждений.       Хотя трёх было достаточно, и Миша это понимал прекрасно сам. Он вытащил, чтобы добавить смазки (казалось иногда, что выльет те самые вагон и маленькую тележку, так не хотел сделать больно), вставил снова и отдовинулся назад, устав держать себя на руках. Илья не стал цепляться за него, ладони прекрасно нашли опору в простыне, которую он скомкал, простонав на выдохе, когда Миша снова коснулся ровно там, где было очень нужно. Безумие какое-то.       — Только потише, хорошо? — попросил он, поцеловав в согнутое колено, — Не хотелось бы разбудить всех соседей.       — У Эндрю… И Макса… Психологический хоррор, — сбивчиво пробормотал Илья, потому что связывать слова, дрейфуя на волнах удовольствия, было трудно, — Они мало того… Что проиграли… Им ещё и слушать… Как я тебя поздравляю.       — Ты невыносим, — простонав, засмеялся Миша, — И совершенно не уважаешь своих сокомандников. Они там, бедные, со стаканами у стенки, а мы им никакого контента.       Илья зашелся смехом, представив себе эту картину, и сжался на пальцах стальной хваткой мышц. Член, оставленный без внимания, немного ныл, да и терпеть было тяжеловато, но он знал, что Мишу нельзя было подгонять, только если их обоих не потряхивало от возбуждения. Так обычно было после успешных прокатов — уж какое там благоразумие, добраться бы хоть до какой-то каморки, запереться в ней и заняться петтингом на брудершафт, пока до награждения оставалось время, а тренеры и репортёры не начали искать. Подобное случалось всего пару раз, в Бостоне и, кажется, в Лейк-Плэсиде после этапа американского Гран-при. Иронично, но тогда разрыв в баллах у них был такой же, как и на Чемпионате Мира, вплоть до сотых. Судьба смеялась, клянясь связать их навечно.       Пальцы вдруг исчезли, оставив за собой ощущение пустоты и холод, Илья заерзал, приподнявшись на локтях, и наткнулся на сверкающий в полутьме номера взгляд Миши. Выглядел тот… Воодушевленным.       — Я могу попросить тебя перевернуться на живот? — принявшись вскрывать фольгированную упаковку, спросил он, — Ну, на правах победителя.       — На правах победителя ты можешь меня поставить хоть на колени, — фыркнул Илья с напускным весельем, хотя предложение отозвалось жаром в паху. Отвергать его он не собирался, — Как там говорится? Кто девушку ужинает, тот её и танцует?       — Какие… Глубокие познания языка, — не скрывая иронии в голосе, подметил Миша. Он раскатал резинку по члену, выкинув упаковку на пол, и снова посмотрел на Илью. — Ты бы хоть сказал, что тебя надо накормить. А то я пришел с одним хуем в кармане, не подумал, что ты голодный.       Илья накрыл лицо руками, пытаясь хоть так оградиться от этого разговора. Почему-то в обычной, повседневной жизни они могли общаться нормально на самые разные темы, обсуждать новости спорта, курс доллара, борьбу с раком, тревогу и депрессию, экологию, образование и религию, но как только дело доходило до секса, все превращалось в поток идиотских шуток и грязных слов, будто они таким способом пытались справиться с волнением, хотя оба давно уже не нервничали вовсе. Это был пройденный этап, им давно уже было не по восемнадцать, а все равно привычка нести хуйню в постели осталась, будто без этого не стояло и не получалось. Впрочем, наверное, так оно и было, они же правда ни разу не пробовали по-другому, и именно поэтому придерживались знакомых схем, поскольку им обоим вкатывало вот так. Илье точно — он вообще не переставал удивляться, откуда столько сарказма, харизмы и острот в вечно застенчивом Мише, и, если уж честно, обожал и эту его версию тоже всей душой.       — Отведешь меня на завтрак, и будем в расчете, — все же сказал он, отняв ладони от лица, — Ну или можешь дать этих конфет. Как они называются? Барис?       — Только не Моисеев в постели, — простонал Миша, и эту шутку Илья не понял. Ладно, спросит позже, тем более вскоре прозвучал нужный ответ. — Это барбарис, если ты про те красные.       — Точно, — кивнул Илья, — Вот их и дашь. А я взамен просто дам, okay?       Лицо Миши озарилось улыбкой и стало ещё симпатичнее, чем обычно, из-за чего Илья залип, глядя на него с замиранием сердца. Миша был потрясающе красивый, особенно когда смеялся или был чему-то рад, в такие моменты пульс заходился галопом, как после произвольной, и Илья не мог налюбоваться, мысленно спрашивая, а законно ли было вообще быть таким? Обычно ещё и напрашивались шутки по типу: «сэр, предъявите документы, вы обвиняетесь в краже моего сердечка», но их он не озвучивал. Комплименты у него все же на голову выросли с того глупого, скомканного и неловкого признания в Сайтаме, так что теперь он Мишу награждал другими.       — Ты невероятный, правда, — признался Илья, обхватив его коленями за бока и потянув к себе за плечи, — Я иногда смотрю на тебя и думаю, настоящий ли ты, потому что мне кажется, что таких, как ты, не существует.       — Маленьких казахских мальчиков с большой мечтой? — улыбнувшись, спросил Миша, и все же прильнул, накрыл собой, заглядывая в лицо, — Или мы снова про мою волю к победе и все такое?       — Понятно, — неутешительно заключил Илья, осознав, что его комплименты Миша почему-то не воспринимал, и, прочистив горло, сказал, — Сэр, предоставьте документы, вы обвиняетесь…       Свое обвинение Миша не дослушал. Он поцеловал, топя смешок в чужом рту, погладил по бедру одной ладонью с лёгким нажимом на кожу, а когда отстранился, щекоча отросшими волосами лицо, прошептал:       — Это ты потрясающий. Просто какой-то невозможный.       Илья шумно вздохнул, опьянённый и услышанными словами, и новой волной возбуждения, позволил перевернуть себя на живот и упёрся коленями в матрас. Руки он сложил под лоб, чтобы удобно было лежать и не задыхаться, в то время как Миша потянул его бедра на себя и навалился на спину, укрыв собой от сквозняка из окна. Стало намного теплее.       — Если будет больно…       — Я скажу, — прервал его Илья, повернувшись лицом, — Все в порядке, правда. Я хочу.       Испытав его внимательным взглядом, Миша поцеловал между лопаток, в спину, в поясницу, посчитал пальцами родинки на коже, погладил бока и, наконец, не оттягивая больше, осторожно вошёл на треть, заставив Илью шумно вздохнуть.       Это было… Приятно, да. В разы лучше, чем пальцы, но ещё не совсем достаточно, чтобы метаться по постели и кусать губы. Впрочем, все было только впереди, ведь стоило Мише двинуться чуть глубже, Илья засомневался в своем терпении и подался навстречу, отчасти самостоятельно насаживаясь на член.       Когда тот, отвоевая сантиметр за сантиметром, все же вместился целиком, Илья зажмурился и шире раздвинул ноги, зная точно, что в ближайшее время думать ему больше не придется.       Мысли и правда легко испарялись из головы, Миша отлично их выдалбливал, заменяя приятной заполненностью другого характера, и не прекращал что-то шептать. Он поначалу не спешил, двигался осторожно, давая привыкнуть и вспомнить, на пробу толкаясь в разных направлениях, но, поймав то самое, самое, черт, нужное, сменил темп на более быстрый и, точно угадывая угол, вбивался куда активнее только под ним. Илью швыряло знатно — он только то и успевал, что делать вдохи и выдохи, пока член проникал в него с интервалом примерно ноль секунд и нихуя сотых, и едва сдерживал стоны, глуша их то в подушке, то в груди, чтобы не вырвались и не разбудили весь этаж. Это было трудно, потому что Миша старался, Миша знал, как нужно, и брал, брал, брал до самого конца, стискивая пальцы на бедрах так, что утром вылезут синяки.       Ну и пусть, думал Илья, захлебываясь стоном, одним больше, одним меньше, все равно без одежды его никто не видел, а обнаженные фотографии он не делал даже при условиях долгой разлуки и по приколу. Не его тема.       А ещё это был не его уровень выдержки, ведь мазало, мазало конкретно, и удерживать себя дальше на локтях было почти невыносимо. Он потому фактически упал, лицом спрятавшись в подушке, а затем снова оказался поднят, когда Миша, перехватив его одной ладонью поперек груди, а второй оперевшись о стену, притянул его к себе, вынуждая находить точку баланса коленями.       — Так хорошо? — спросил он, поцеловал в челюсть, и снова двинулся до упора, заставив Илью чуть ли не вскрикнуть.       — Охуенно, — кивнул Илья, повернув к нему голову.       Он потянулся и поцеловал сам, языком касаясь брекетов и десен, Миша хрипло простонал в ответ, застыл на мгновение, сглотнул и заработал бедрами так, что впору было растечься лужей по постели и обратно в человека уже не собираться.       Илья в целом не представлял, как вернуть себя в физическую оболочку. Все свелось к ощущениям, к импульсам, к вдохам и выдохам, к запаху пота и стирального порошка, к губам Миши на плече и его члену внутри себя. К животному, к древнему, в котором не было ни отдаваемого своим действиям отчёта, ни разумных, связных мыслей. Стыда и совести не было тоже — их Илья потерял, кажется, ещё когда лишился девственности, и без них ему жилось очень даже ничего. А в данную секунду так и вовсе отлично.       — Ускорься, пожалуйста, — попросил он, скребя ногтями стену, в которой тоже вслед за Мишей нашел опору и благодаря которой ещё не упал, — Миш. Мишенька. Пожалуйста.       Он знал, какой эффект оказывал, и убедился в этом, когда Миша, простонав сквозь зубы, и правда ускорился. Он уже не брал, он драл и трахал так, как нужно было Илье, пока тот, утопая в звуках шлепков и собственных стонов, гнулся в пояснице, принимая с нескрываемым обожанием все, что ему давали. Буквально загребал руками, сжимая внутри себя капканом, и дрожал, дрожал, дрожал, чувствуя, как медленно захлёстывал беспощадный жар, готовый сжечь его, не оставив ничего, кроме оглушительного удовольствия.       Но усталость сказалась, и не только на нем, Миша, явно спавший не многим больше, в какой-то момент вдруг сбился с ритма, замер и с хрипом, сорвавшимся в губ, кончил внутрь. Он голову опустил Илье между лопаток будто в покаянии (за что? за золото? за безоговорочную победу? за заслуженное место?), не выпуская его из рук, и загнанно задышал, стараясь хоть немного прийти в себя.       Илья терпеливо ждал, с каждой секундной теряя и выдержку, и силы.       К счастью, Миша не стал его ни мучить, ни доводить до ручки. Он вскоре оживился, погладил ладонью по спине, словно возвращая себе ощущение реальности через телесную коммуникацию, а затем ею же обхватил член, возвращаясь к прежнему ритму. Илья уже чуть было не заскулил, благодарный за ласку, и очень быстро кончил следом, пачкая простынь, руку Миши и немного свой живот.       В ушах зазвенело.       В себя Илья с большим трудом пришел, когда уже лежал на спине, а Миша, развалившись сверху, целовал его в шею, наматывая на пальцы его спутанные волосы. Было, наконец, тепло и спокойно, а ещё пусто, но не так, что бежать хотелось, а целительно пусто и тихо, словно шумная вечеринка сменилась ночной улицей. Это было приятное ощущение, как и тяжесть тела Миши, и Илья довольно улыбнулся, обняв его за плечи. Что там говорил Маяковский? И жизнь хороша, и жить хорошо? Что ж, этот парень явно что-то знал, даже если, как и большинство русских писателей и поэтов, умер от алкоголя, наркотиков и беспорядочных половых связей.       — Спасибо, — сказал он шепотом, поцеловав Мишу между бровей, — Мне было очень хорошо. Ты лучший.       — Всегда пожалуйста, — улыбнулся тот, погладив пальцами по лицу, — Мне с тобой тоже хорошо. Лучше, чем было с кем-либо ещё.       Признание, тихое и неловкое, прозвучало как что-то очень важное, монолитное и крепкое. Илья прокрутил его в голове несколько раз, рассеянно перебирая мокрые от пота волосы Миши, и думал, как бы так уговорить родителей съездить в Казахстан. Конечно, до Чемпионата Мира оставалось всего ничего, всего полтора месяца или около того, но все же ждать казалось невыносимым, особенно после Олимпиады, на которой им выпала возможность провести время вместе не пару дней, а чуть больше недели.       На мысли о поездке в Прагу Илья помрачнел и сжал губы. После такого позора там ему скорее всего нечего было делать, а ещё ему было очень и очень страшно выходить на чешский лед, зная, что теперь с него спрос был вдвое выше, и эти рассуждения почти наверняка как-то отразились на его лице, ведь Миша, посмотрев ему в глаза, покачал головой в неодобрении.       — Не надо, — попросил он, погладив Илью по щеке, — Не думай об этом сейчас. Это лишнее.       — Как думаешь, меня освистают в Праге или просто забойкотируют после Милана? — все же не удержался от вопроса Илья, — Мне кажется, и то, и другое.       — А мне кажется, что у тебя самые понимающие болельщики и фанаты, — не согласился с ним Миша, — И они поддержат тебя, даже несмотря на то, что ты занял восьмое место. Все ведь знают, на что ты способен на самом деле. И признание людей никуда не денется из-за одного неудачного проката.       — Обидно, что компоненты будут ниже.       — Я сейчас тебе лицо откушу.       Миша, не понаслышке знающий, что такое низкие компоненты, в самом деле цапнул его зубами за нос, а после немного агрессивно поцеловал в смеющийся рот и улёгся уже рядом, переплетая их пальцы, будто всё ещё не совсем веря в происходящее и таким образом пытаясь вернуть себе причастность к реальности.       — У тебя всегда будут хорошие компоненты, — заявил он, — И ты будешь выигрывать дальше. То, что случилось сегодня, просто нервы и травма. Долечишь ногу, поговоришь с родителями, подтянешь форму, и дело в шляпе. Чемпионат Мира почти наверняка за тобой, так что я не вижу смысла переживать. Главное, не стрессуй. И не думай, что после Олимпиады жизнь кончена.       — Даже думать не хочу, что будет дальше, — скривился Илья, — И перестань говорить, что Чемпионат Мира за мной. Ты вообще-то тоже можешь претендовать на золото, сегодня это увидели все.       — Вряд ли мне снова так повезет, что Кагияма, Грассель и Сяо Хим Фа завалят все своих прыжки, — хмыкнул Миша, — Не, это было исключение. Я рад, что выиграл, но я понимаю, что это был единичный случай. Дальше снова от серебра к бронзе и до редких побед на этапах Гран-при.       — Зато ты олимпийский чемпион.       — Ты тоже. А ещё ты двукратный чемпион мира. И вообще гений, миллиардер, плейбой, филантроп…       Перечислять список своих достижений, настоящих и не очень, Илья не позволил и заставил Мишу заткнуться, поцеловав его в губы. Тот все пытался бормотать ему что-то прямо в рот, явно угарая со своей шутки, но быстро сдался и, сжав одну ладонь на плече, разомкнул зубы, разрешив чужому языку скользнуть в рот.       Часы пиликнули, оповещая, что время уже было три ночи.       — Нет, серьезно, перестань думать об этом, — завел старую шарманку Миша, когда они отлипли друг от друга, — Ты буквально выиграл все, а то, что случилось сегодня — просто результат усталости и волнения. Теперь ты знаешь, что такое может быть, и точно не допустишь повтора. Я в этом уверен.       — А ты перестань списывать себя со счетов, — парировал Илья, опустив голову ему на плечо, — Даже если бы все после тебя не упали, ты по технике всё равно выиграл бы их, так что это нифига не везение, а исключительно твоя заслуга. К тому же компоненты теперь у тебя будут выше, а это значит, что на Мире ты вполне можешь претендовать на пьедестал.       — Нас когда-нибудь перестанет ебать синдром самозванца? — устало спросил Миша, — Или после Олимпиады это навсегда?       — Если бы нас не ебали самозванцы, то, наверное, да, — неуклюже пошутил Илья, — А так имеем, что имеем. Ебем друг друга синдромами.       Миша рассмеялся, спрятав лицо в его волосах, протянул что-то вроде: «о-о-ой, ну емае», погладил по голой спине ладонью и, вскинув глаза к потолку, шумно вздохнул.       — Дурка, — неутешительно заключил он, — Но я правда надеюсь, что тебя скоро отпустит. Восьмое место — это не приговор, и сколько бы ты себя не винил, твоих прошлых заслуг это никак не отменяет. Я вообще не знаю, что нужно сделать, чтобы обнулить все твои достижения. Разве что прыгнуть какой-нибудь пятерной, если это вообще возможно.       — Физика говорит, что возможно, — пожал плечами Илья, — Но до пятерных мне ещё далеко. Сейчас бы аксель вернуть, а там уже посмотрим.       — Вот завтра его мне и покажешь, — решил Миша, — И все остальное. Чтобы я точно знал, к чему готовиться на Мире.       Илья улыбнулся, ничего не ответив. Миша уже знал, какой контент будет в Праге, потому что изменений никаких не предвиделось даже из-за травмы, и все это было глупостью, но глупостью нужной и правильной, так что возражать, спорить или убеждать в чем-то больше не казалось нужным. Больше ничего не казалось нужным — чернь в груди, конечно, не исчезла полностью, она все ещё коптилась под ребрами, обещая позже дать о себе знать, но пока она вела себя тихо и не изматывала ежесекундно, дышать было легче. Рядом с Мишей дышать было легче, ведь он удивительным образом мог не только радоваться победам Ильи, а ещё и утешать его после проигрышей, и это было поистине ценно, ведь никакие медали не стоило того, что у них было без рейтингов, баллов и оценок.       Что они несли, фактически являясь соперниками, сквозь года, страны и старты, умудряясь сохранять и укреплять, а не уничтожать из-за разных мест на пьедестале.       — Миш, — позвал Илья, опасаясь, что тот мог уснуть, — Не спи, надо в душ. И будильник поставить.       — Поставь на своем.       — Я отключил телефон и не знаю, где он.       — Мой примерно там же, — вздохнул Миша, все же приподнявшись на локте и оглянув заваленным вещами номер, — Где-то между олимпийкой, трусами и использованной резинкой.       — Папа удивится, если увидит этот набор, — подметил Илья, тоже посмотрев на разведённый им бардак. За такой мама дома точно бы отругала.       — Он удивится трусам? — Миша вскинул брови и цокнул языком, — Не знал, что в Америке их не носят. Типа свободу яйцам, долой социальные концепты?       — Он удивится олимпийке сборной Казахстана и спящему в номере его сына чемпиону, если ты сейчас не найдешь свой телефон и не поставишь будильник, — фыркнул Илья, шутку тем не менее заценив, — Поэтому советую все же откопать его и помыться, если мы не хотим устроить утром каминг-аут.       — Пофиг, толерантная Америка пощадит.       — Что-то мне подсказывает, что Казахстан не будет настолько же лоялен к тебе, даже если ты олимпийский чемпион.       Эти слова на Мишу все же подействовали, и он нехотя, но встал, направившись на поиски своего телефона. Илья, воспользовавшись моментом, скрылся в ванной, а когда вернулся в номер, мобильник уже заряжался его внезапно приватизированным проводом и покоился на тумбе возле кровати. Миша, завидев его, широко зевнул.       — Трусы не нашел, — сообщил он, прошествовав в сторону ванной, в чем мать родила, — Я выбрал свободную Америку.       — Свои дам, — махнул рукой Илья, упав на постель, — Чтобы ты не позорил родной Казахстан своими сомнительными протестами.       Миша показал ему средний палец напоследок и скрылся за дверью. Тут же зашумела вода за стеной, Илья прислушался к этому звуку и, не удосужившись на себя ничего надеть, что противоречило его словам о позоре и бла-бла-бла, прикрыл глаза. Спать хотелось очень сильно.       Когда вернулся Миша, прибившись ему под бок, желание это никуда не делось, а только усилилось, потому Илья натянул на них одеяло, постаравшись удобнее улечься на здоровых рёбрах, не пострадавших во время падений, и обнял его одной рукой. Миша невесомо поцеловал его в недавно укушенный нос.       — Я все равно очень тобой горжусь, — прошептал он, — Слышишь? Я горжусь тобой и люблю тебя, даже если ты стал восьмым.       — Слышу, — ответил Илья, — Спасибо, Миш. Я тоже тебя люблю.       — Это пройдет, — пообещал Миша, говоря ни то о эмоциях после провала, ни то об ушибленных рёбрах, и повторил, — Это обязательно пройдет.       Илья поверил ему. Не потому что на то были причины, в конце концов, он пока понятия не имел, как выходить даже на тренировочный лёд, не говоря уже про соревнованиях, а потому что Мише верить хотелось. Он всегда был рядом на этом долгом пути, всегда поддерживал и обещал, что все получится, и все получалось, а потому сомневаться в его словах сейчас не было желания, и Илья не сомневался, надеясь, что это действительно можно пережить.       Миша же всегда вставал после падений и катался дальше, значит, и Илья научится. И научит заодно побеждать, раз уж это оказалось возможным, ведь медали им все равно делить на двоих, так что постараться имело смысл. И за себя, и за него.       Уже проваливаясь в сон, Илья вдруг вспомнил о шутке, которую не смог понять, и, не стерпев, опять подал голос.       — Миш, — тот не отозвался, потому он повторил чуть настойчивее, — Миша.       — Что? — сонно прозвучало под ухом, — Полиция нравственности ломится в дверь, чтобы спросить, где наши трусы?       — Кто такой Моисеев? — спросил Илья, следя за реакцией Миши.       — О, не-е-ет, — простонал тот, спрятав лицо, — Давай не сейчас, ладно? Он же мне обязательно приснится, и я умру от кринжа во сне.       — Обещай рассказать завтра.       — Вместе загуглим какое-нибудь видео. Чтобы не у меня одного была психологическая травма.       Заинтригованный таким ответом, Илья больше не стал ничего спрашивать и, в отличии от Миши, не опасаясь умереть от кринжа во сне, обнял его крепче, закрыл глаза и позволил себе забыться на удивление спокойно, хоть этот день и оставил от него одну только тень.       И одно обещание он сдержал точно, ведь не сомневался больше, что эту ночь он точно переживет.