Бракованный и одержимый. Симфония.

После убийства Чоля.

Двадцать лет.

On The Road - ATEEZ.

Чхве Сумин не любила говорить о прошлом. За двадцать лет брака она ни разу не пригласила родственников в гости. Ни разу не упомянула родителей при детях. На вопрос Сана « а где твоя мама, бабушка? » отвечала коротко: « Далеко. И не нужно их искать ». Альфа думал, что она просто сирота. Или что родители умерли, когда она была маленькой. Он привык не спрашивать. Правда открылась только после того, как он переступил черту, после которой дороги назад уже не было. Клан Ю когда-то был одним из самых влиятельных в подпольном мире Сеула. Не такой громкий, как Каны, не такой жестокий, как старые мафиозные семьи из Пусана, но опасный по-своему. Они не торговали оружием и не крышевали бордели. Их конёк был тоньше - информация. Ю были теневыми брокерами. Они знали всё обо всех. Сделки, компромат, слабости, тайны. Если кто-то хотел уничтожить конкурента, не марая рук, он шёл к Ю. Если кто-то хотел узнать, где спрятаны деньги, он шёл к Ю. Если кто-то хотел исчезнуть - тоже к Ю. Глава клана, дед Сумин по имени Ю Джэхван, был человеком, которого боялись даже те, кто никогда не видел его в лицо. Говорили, что он может разрушить империю одним телефонным звонком. Говорили, что у него досье на каждого министра в правительстве. Говорили, что он никогда не прощает предательства. Сумин росла в этом мире. Училась с детства читать людей так, как другие учатся читать книги. Знала, что улыбка может быть опаснее ножа, а тихий голос - громче крика. А потом она встретила Чхве Джинхо. Он был полной противоположностью всему, что она знала. Честный, прямой, верящий в людей. Он работал дальнобойщиком, чинил грузовики своими руками и улыбался так, что у неё сердце замирало. Он не знал, кто она. Думал, что просто девушка из хорошей семьи, сбежавшая от скуки. Она полюбила его за то, что с ним не нужно было притворяться. За то, что он смотрел на неё и видел не актив, не пешку, не инструмент - а человека. Отец пришёл в ярость. Он уже сосватал дочь за Чхве Джунхо, брата Джинхо, чтобы объединить кланы. В ночь перед помолвкой Сумин сбежала с любимым. Она не знала, что это станет причиной вражды между братьями Чхве на долгие годы. Джинхо увёз её в другой конец страны. Они поженились на месте и были счастливы. Но когда Джинхо убили, а Сан начал свой путь в тот мир, Сумин поняла: круг замкнулся. Она не стала его останавливать. Но и не рассказала всего. О том, что её брат Ю Чжунхёк теперь глава клана, какие силы у него есть. Когда Сан пришёл домой после первой ночи, когда пахло кровью, которую невозможно смыть, и смотрел на неё глазами, в которых горел тот самый холодный огонь, она поняла: больше нельзя молчать. - Садись, - сказала она. - Я расскажу тебе о своей семье. Сан слушал, не перебивая. Смотрел на мать и видел её впервые по-настоящему - не просто маму, которая готовит ужин и гладит по голове, а женщину, которая сбежала от целого клана ради любви. - Ты хочешь, чтобы я связался с ними? - спросил он, когда она замолчала. - Нет. - Сумин покачала головой. - Я хочу, чтобы ты знал: если Чонхо тебя предаст, если твой план провалится, если выхода не останется - у тебя есть ещё одна семья. Опасная, страшная, но - твоя по крови. - Но ты сбежала от них. - Я сбежала, потому что они хотели решать за меня. - Она посмотрела ему в глаза. - Ты уже сам решаешь. Ты сам выбрал этот путь. И если ты сможешь доказать моему отцу, что ты достоин, - он не откажет. - Ты предлагаешь мне пойти к деду, которого я никогда не видел, и сказать: « Привет, я твой внук, помоги уничтожить того, кто забрал моего истинного »? Сумин усмехнулась - горько, но с какой-то странной теплотой. - Я предлагаю тебе знать, что у тебя есть выбор. А выбор - это единственное, что действительно имеет значение. Сан молчал долго. Потом кивнул. - Спасибо, мам. - Не за что. - Она встала. - И, Сан... если ты когда-нибудь встретишь моего брата... передай ему, что я жива. И что я не жалею. - О том, что сбежала? - О том, что выбрала твоего отца. - Она улыбнулась - той самой тёплой улыбкой, которую он помнил с детства. - Даже зная, что это разрушило отношения между братьями. Даже зная, что Джунхо до сих пор, наверное, ненавидит вашу семью. Я не жалею. Сан смотрел на неё и понимал, что впервые видит мать настоящей. Сильной. Сломленной, но не сломленной. - Почему ты сама не скажешь это ему? Она посмотрела в окно, на темноту за стеклом. - Потому что я слишком долго ждала. А теперь уже поздно. Сан не стал спорить.

***

Резиденция клана Чхве находилась на окраине - массивный старый особняк, окружённый высоким каменным забором с вековыми соснами по периметру. Место выглядело скорее как музей, чем как центр управления одной из самых влиятельных мафиозных структур страны. Не вычурно, не крикливо, но каждая деталь здесь кричала о деньгах и власти, которые не нуждаются в подтверждении. Сан остановил мотоцикл у ворот. Заглушил двигатель. Снял шлем. Внутри всё было спокойно. Наверное, слишком спокойно. Армейская привычка сканировать пространство подсказывала: за каждым кустом, за каждым окном - глаза. Камеры, люди, системы безопасности. Сюда не ворвёшься, не прокрадёшься. Только по приглашению. Чонхо обещал, что отец примет его. Сан не знал, чего ждать от этого разговора. Знал только одно: этот человек когда-то должен был жениться на его матери. И этот человек ненавидел его отца. Ворота открылись. Сан завёл мотоцикл и въехал внутрь. Внутренний двор оказался обманчиво мирным. Фонари в старом стиле, мощёная дорожка, фонтан с каменными львами. Сан припарковался у крыльца, поднялся по ступеням. Дверь открылась до того, как он успел постучать. На пороге стоял Чонхо. Взгляд у него был странный - напряжённый, но с какой-то тёплой искрой. - Он ждёт тебя, - сказал Чонхо тихо. - И, Сан... будь осторожен. Он не простил. Ни твоего отца, ни твою мать. Но он согласился тебя выслушать. - Я понял. Чонхо посторонился, пропуская его внутрь. Особняк внутри оказался таким же, как снаружи - дорогим, но без лишнего пафоса. Старинная мебель, картины на стенах, запах дерева и старой бумаги. Сан шёл за Чонхо по длинному коридору, чувствуя, как с каждым шагом напряжение внутри растёт. Они остановились перед массивной дубовой дверью. - Он там, - сказал Чонхо. - Я буду рядом. Если что... - Если что - я справлюсь. Чонхо усмехнулся, но в усмешке не было веселья. - Верю. Сан толкнул дверь и вошёл. Кабинет был огромным. Панорамные окна выходили в сад, но шторы были задёрнуты, оставляя только тусклый свет настольной лампы. Вдоль стен - стеллажи с книгами и папками. В центре - тяжёлый дубовый стол, за которым сидел человек. Чхве Джунхо. Сан замер на пороге. Потому что перед ним будто стояло зеркало, показывающее будущее, которого он так боялся. Высокий, широкоплечий, с лицом, высеченным из гранита. Седые волосы, зачёсанные назад, глубокие морщины у губ и глаз. Но глаза - живые, острые, цепкие. Глаза хищника, который не утратил хватки даже с годами. Это я через тридцать лет, если пойду этой дорогой до конца. Мысль кольнула где-то под рёбрами, но Сан отогнал её. Не время. Джунхо смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Изучал. Оценивал. И в его глазах тоже мелькнуло что-то - узнавание? Тоска? Сан не мог сказать. - Садись, - голос низкий, ровный. Джунхо долго изучал его, потом усмехнулся: - Ты похож на неё. Глаза - её. Остальное - от отца. И на меня. Каким я был в твоём возрасте. - Я думал, никогда не увижу ни её, ни её детей. Двадцать лет жил с мыслью, что она выбрала его. Моего младшего брата, который украл у меня невесту. - Она не была вашей невестой, - тихо сказал Сан. - Её хотели выдать за вас против воли. Джунхо замер, потом рассмеялся: - Ты точно её сын. Она тоже не умела молчать. Он встал, подошёл к окну: - Я не простил твоего отца. Никогда. Но я принял, что она счастлива. Сан кивнул: - Она жива. Передала, что не держит зла. Джунхо помолчал: - Передай ей ... если понадобится помощь - я здесь. Они проговорили час. Сан рассказал о Канах, о клятве, о Есане. Джунхо слушал, изредка задавая точные вопросы. - Ты хочешь уничтожить империю из-за омеги, - сказал он. - Это безумие. - Я хочу уничтожить их, потому что они убили моего отца. Омега - причина, по которой это началось. Джунхо усмехнулся: - Врёшь. Но красиво. Он протянул руку: - Добро пожаловать в семью. Настоящую. Сан пожал её. В этом рукопожатии было всё: прошлое, боль и надежда. - Я не подведу. - Знаю. Ты слишком похож на меня, чтобы подвести. И это пугает. Ты идёшь той же дорогой: месть, кровь, власть. И в конце - одиночество. Посмотри на меня. У меня есть сын, клан, всё. А я сижу здесь и жалею, что не удержал ту, которую любил. Ты хочешь стать мной через тридцать лет? Я помогу. Не потому что ты мой племянник. А потому что Каны давно перешли дорогу нашему клану. И если есть шанс их ослабить - я им воспользуюсь. Сан молчал. - У меня есть цель. - У меня тоже была. Я её достиг. И что? В рукопожатии было всё: прошлое, которое не вернуть; боль, которая не утихла; и надежда на то, что будущее можно изменить.

***

Через шесть лет.

Штаб-квартира клана Ю.

Место встречи оказалось неожиданным. Не подпольный склад, не заброшенный ангар, а обычный офисный центр в деловом районе. Двадцать третий этаж, стеклянные двери, табличка «Консалтинговая компания «Тэян» - прикрытие настолько прозрачное, что становилось смешно. Сан поднялся на лифте один. Чонхо ждал внизу - на всякий случай. Двери открылись, и он вошёл в приёмную. Здесь пахло дорогим кофе и кожей. Никакой мафиозной атрибутики - только стильный минимализм и девушка за стойкой с идеальной улыбкой. - Чхве Сан-щи? - спросила она. - Проходите, вас ждут. Она провела его по коридору, открыла дверь в конце. - Входите. Сан шагнул внутрь. Кабинет был огромным, с панорамными окнами на ночной Сеул. За столом сидел мужчина лет пятидесяти - подтянутый, седой, с идеально сидящим костюмом. Рядом с ним стояли двое - телохранители, судя по виду, альфы. Но Сан смотрел не на них. Он смотрел на человека, который поднялся из-за стола и шагнул к нему навстречу. Ю Чжунхёк. Глава клана Ю. Брат его матери. - Здравствуй, племянник, - сказал он. Голос низкий, спокойный, с той особенной интонацией, которая бывает у людей, привыкших, что их слушают. - Я давно хотел с тобой познакомиться. Сан замер. Он знал, что мать из этого клана. Знал, что у неё есть брат. Но видеть его вот так, живьём, было странно. - Садись. - Чжунхёк указал на кресло. - Разговор будет долгим. Они проговорили три часа. Сначала Чжунхёк просто слушал. Задавал вопросы, короткие, точные, будто скальпелем вскрывал информацию. Сан рассказывал о себе, о бизнесе, о смерти отца, о Канах. Не врал - с такими людьми врать бесполезно. Потом Чжунхёк заговорил сам. - Ты знаешь, кто мы, - сказал он. - Информация - наш товар. Мы знаем всё обо всех. И о тебе тоже. - И что вы знаете? - Что ты убил Чоля четыре года назад. Что вытащил информатора из-под носа Канов. Что твоё имя уже весят в определённых кругах. - Чжунхёк улыбнулся - холодно, но с одобрением. - И что у тебя есть личные счёты с Кан Рюсаном. - Есть. - Хорошо. - Чжунхёк откинулся на спинку кресла. - А теперь я скажу тебе то, чего ты не знаешь. У клана Ю нет наследника. Мой сын погиб пять лет назад. Достойных среди родственников нет. А я не вечен. Сан молчал. Ждал. - Ты - сын моей сестры. Ты - наша кровь. И ты уже доказал, что чего-то стоишь. - Чжунхёк посмотрел ему прямо в глаза. - Я предлагаю тебе стать нашим наследником. Сан замер. - В каком смысле? - В прямом. Ты войдёшь в клан Ю. Получишь доступ ко всей нашей информации. Ко всем ресурсам. Ко всем связям. - Чжунхёк сделал паузу. - А когда я уйду - возглавишь всё это. - А клан Чхве? - Останется твоим. Ты будешь связующим звеном. Объединение двух кланов через тебя. - Чжунхёк усмехнулся. - Это сделает тебя одним из самых влиятельных людей в стране. Сан смотрел на него и чувствовал, как внутри разрастается холод. - А если я откажусь? - Не откажешься. - Чжунхёк покачал головой. - Потому что без нас ты будешь воевать с Канами ещё десять лет. И неизвестно, кто победит. С нами - ты сможешь сделать это за год. Сан молчал. - Что скажешь, племянник? - Я ... - Сан запнулся. - Мне нужно подумать. Чжунхёк посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. - Хорошо. Думай. Но знай: с кланом Чхве у тебя ещё есть шанс вырваться. Уйти в сторону, если захочешь. Стать обычным бизнесменом, забыть всё это. - Он сделал паузу. - А с нами - нет. Клан Ю не отпускает своих. Никогда. - Почему вы говорите мне это? - Потому что ты должен понимать, на что идёшь. - Чжунхёк поднялся, подошёл к окну. - Я не хочу, чтобы ты потом ненавидел меня за то, что я не предупредил. Сан смотрел на его спину, на твёрдую линию плеч, на седину в волосах. - Расскажите мне о матери, - вдруг сказал он. - Вы говорите, что знаете всё. Расскажите, какой она была. Чжунхёк замер. Повернулся медленно. В его глазах мелькнуло что-то - боль? Тоска? Гордость? - Твоя мать ... - он усмехнулся. - Твоя мать была самым талантливым человеком, которого я знал. Когда мы были детьми, отец готовил нас обоих. Меня - как наследника. Её - как запасной вариант, на всякий случай. Он вернулся к столу, сел. - Она была хладнокровнее меня. Расчетливее. Умнее. Я тратил часы, чтобы просчитать все варианты. Она видела их сразу. Я колебался перед решением. Она принимала его мгновенно. - Чжунхёк покачал головой. - Отец часто говорил: «Если бы она родилась альфой, у нас не было бы равных». Сан слушал, затаив дыхание. - Она подавала надежды больше, чем я. Гораздо больше. - Чжунхёк усмехнулся. - А потом она встретила твоего отца. И всё бросила. Клан, будущее, власть - всё. Ради него. - Вы злитесь на неё? - Злился. Долго. - Чжунхёк посмотрел на него. - А потом понял: она выбрала счастье. Не власть, не силу, не клан - просто счастье. И я не знаю, кто из нас оказался умнее. Сан молчал. Внутри всё переворачивалось. - Теперь ты понимаешь? - тихо спросил Чжунхёк. - Почему я смотрю на тебя и вижу её? Почему я предлагаю тебе то, что не предлагал никому? - Потому что я её сын. - Потому что ты её сын. И потому что в тебе есть то же, что было в ней. - Чжунхёк подался вперёд. - Холодный расчёт. Умение ждать. Способность убивать, не дрогнув. И при этом - способность любить так, что ради этого можно бросить всё. Сан смотрел на него и не находил слов. - Я не тороплю, - сказал Чжунхёк. - Иди. Думай. И когда решишь - приходи. Передавай привет сестре. Скажи ей, что я всё ещё жду.

***

Через три дня.

Провинция - дом семьи Чхве.

В его руках был телефон. Мать ушла несколько минут назад. Но её слова так и прокручивались в голове. Он видел ту самую женщину, о которой говорил дядя. Хладнокровную. Умную. Сильную. - Я не знаю, что делать, - признался он. - Знаешь. - Сумин погладила его по щеке. - Ты всегда знаешь. Просто боишься себе признаться. - Чего я боюсь? - Что станешь им. Тем, кто живёт в этом мире и не может из него выйти. Сан молчал. - Но ты уже в нём, сынок, - тихо сказала она. - С того момента, как убил Чоля. И теперь у тебя только два пути: стать достаточно сильным, чтобы защитить тех, кого любишь, или погибнуть. Она поднялась. - Выбирай. Но помни: что бы ты ни выбрал, я буду с тобой. Она ушла. Сан остался один. Смотрел в темноту за окном и думал о том, что его мать когда-то сделала выбор. И этот выбор дал ему жизнь. Теперь его очередь. Он достал телефон. Набрал сообщение Чжунхёку: « Я согласен ».

***

Месяц спустя.

Заброшенный склад.

Сан знал, что это подстава. С того момента, как Чжунхёк сказал: «Простая встреча. Просто покажи себя», внутри заскребли кошки. Слишком легко. Слишком гладко. Слишком мало информации для задания, которое должно было стать его первым серьёзным делом как наследника клана Ю. Но он поехал. Потому что отказаться было нельзя. Потому что дядя смотрел на него с этим странным выражением - проверка, оценка, что-то между надеждой и жестокостью. Четверо. Их было четверо. Сан и трое бойцов клана Ю - молчаливые, профессиональные, с пустыми глазами людей, которые видели слишком много. Они ехали в микроавтобусе, и никто не произнёс ни слова. Пальцы Сана сжимали рукоять пистолета с той особой, въевшейся в мышечную память, что оружие становится продолжением руки. В груди не было ничего - ни страха, ни злости, ни даже того привычного холодка, что предшествовал каждой опасной операции. Одна лишь глухая, выстуженная пустота. Склад встретил их запахом, от которого у любого человека, знакомого со смертью, сводило зубы: сырость, старая ржавчина и тот сладковатый, тошнотворный душок разложения, который въедается в стены мест, где гибли люди. Огромное пространство уходило в темноту, загромождённое контейнерами и грузовыми ящиками, создававшими идеальный лабиринт для засады. Сан почувствовал это нутром - тем звериным чутьём, что не раз вытаскивало его из могилы. - Здесь что-то не так, - бросил он вполголоса одному из бойцов. Тот даже не повернул головы. Лица людей клана Ю вообще редко выражали эмоции, но сейчас в этом безразличии читалось что-то иное - обречённость? Или просто слепое следование приказу? - Приказ есть приказ. Они вошли внутрь. И мир схлопнулся в оглушительную, ревущую какофонию. Выстрелы грянули со всех сторон одновременно - будто само здание раскрыло пасть и изрыгнуло смерть. Сан рухнул за ближайший контейнер, вжимаясь в холодный металл, пока над головой свистели пули, выбивая из стен бетонную крошку. Первый боец упал мгновенно - пуля вошла точно в висок, и тело сложилось, как марионетка с обрезанными нитями. Второй закричал, схватившись за простреленное бедро, но крик оборвался новой очередью, прошившей грудь. Третий успел дать короткую очередь в ответ - бессмысленный жест отчаяния, - и тоже рухнул замертво. Сан остался один. Сердце колотилось где-то в горле, заполняя рот солёным привкусом крови. Он считал выстрелы - навык, вбитый на тренировках до автоматизма. Много. Очень много. Около десятка стволов вели огонь с разных точек. Они пришли не убивать одного - они пришли истреблять всех. Пушечное мясо. Вот кем он был для них. Мысль обожгла, но времени на обиды не осталось. Пули крошили бетон вокруг, рикошетили от металла с тоскливым воем, выбивали искры, которые на мгновение освещали лица убитых. А потом в груди Сана что-то оборвалось. Он перестал сдерживаться. Запах ударил так, что даже у него самого на миг перехватило дыхание. Кожа, мускус, апельсины - но не те мягкие, уютные ноты, которыми он когда-то успокаивал сестёр. Дикий, первобытный, доминантный феромонный коктейль хлынул наружу, заполняя пространство, просачиваясь в каждую щель, давя на мозги тех, кто прятался в темноте. Запах хищника. Запах смерти, идущей на охоту. Сан выдохнул - медленно, почти спокойно - и шагнул из-за укрытия. Секунда. Две. Три. Выстрелы не стихли, но стали хаотичными, сбитыми, как пульс умирающего. Кто-то закричал - не от боли, от животного, парализующего волю ужаса. Кто-то выронил оружие - оно с лязгом покатилось по бетонному полу. Кто-то просто замер, скованный древним страхом перед тем, кто оказался сильнее. Сан стрелял. Он не думал. Не целился. Тело двигалось само - годами вбитые рефлексы, армейские тренировки, бесчисленные часы, проведённые в тирах и на полигонах. Он скользил между контейнеров, уходя от пуль с той особой грацией, что отличает хищника от жертвы, и каждый его выстрел находил цель. Первый. Второй. Третий. Четвёртый успел выстрелить в ответ. Пуля вошла в плечо - короткий, хлёсткий удар, за которым пришла жгучая, раздирающая боль. Сан зарычал, но даже не сбился с ритма. Ещё выстрел. Ещё. Ещё. Когда всё стихло, он стоял посреди склада, тяжело дыша, сжимая здоровой рукой окровавленное плечо. Вокруг, лужами расползаясь по бетону, темнели тела. Много. Он не считал. Феромоны всё ещё били ключом, заполняя пространство так плотно, что воздух казался густым, почти осязаемым - его можно было пить, можно было резать ножом. Сан посмотрел на свои руки. Пальцы мелко дрожали - не от страха, от перенапряжения, от той колоссальной энергии, что только что выплеснулась наружу. - Чёрт, - выдохнул он. - Чёрт ... А потом ноги подкосились, и он рухнул на колени.

***

Частная клиника клана Ю.

Сан очнулся на жёсткой кушетке. Плечо горело огнём. Кто-то возился рядом, вкалывая обезболивающее, промывая рану. Он повернул голову и увидел женщину в белом халате - врач, лет сорока, с усталым лицом и твёрдыми руками. - Лежите смирно, - сказала она, не поднимая глаз. - Пуля прошла навылет, повезло. Но крови потеряли много. Сан заскрипел зубами от боли, когда она начала зашивать рану. - Сколько? - спросил он хрипло. - Что? - Сколько человек погибло? Из наших? Врач молчала. Слишком долго. - Трое, - сказала она наконец. - Все трое, что были с вами. Сан закрыл глаза. Пушечное мясо. Я был прав. - Где дядя? - Ждёт снаружи. - Пусть войдёт. Врач покачала головой. - Сначала закончу. Она продолжала зашивать - ловко, с той профессиональной бесстрастностью, за которой угадывались годы практики на таких же израненных телах. Игла входила в кожу, стягивая края раны, и каждый прокол отдавался тупой, ноющей болью. Сан смотрел в потолок, считал про себя, пытаясь не думать о том, что трое человек умерли только для того, чтобы его проверили. Трое. Живые, дышащие, с именами и семьями — просто пушечное мясо в чужой игре. Когда она закончила и отвернулась к столу с инструментами, Сан увидел их. Ножницы. Хирургические, длинные, с острыми, как бритва, лезвиями. Они лежали на металлическом лотке, поблёскивая в стерильном свете ламп. Сан смотрел на них, и в голове билась одна мысль: так легко. Так просто. Одно движение. Он схватил их раньше, чем успел подумать. Металл приятно холодил ладонь, тяжёлый, увесистый, настоящий. Дверь открылась. Чжунхёк вошёл, как всегда, спокойный, уверенный, будто весь мир принадлежал ему по праву крови. Остановился в двух шагах, окинул взглядом окровавленные бинты, бледное лицо Сана, зажатую в руке рукоять. - Как ты? - спросил он. Будто речь шла о погоде. Будто не он только что отправил Сана в мясорубку. Сан рванул с кушетки. Боль в плече взорвалась агонией — острой, пронзительной, выжигающей последние остатки рассудка. Но он не чувствовал её. Не чувствовал ничего, кроме этой ледяной, всепоглощающей ярости, что поднималась из самой глубины, из тех тёмных уголков души, куда он старался не заглядывать. В два шага он преодолел разделявшее их расстояние, прижал дядю к стене, занося руку с ножницами. Лезвия блеснули у самого горла Чжунхёка. - Ты знал, - прошипел Сан. Голос его звучал глухо, незнакомо, будто из параллельной вселенной. - Ты знал, что это западня. Ты отправил меня туда, зная, что я не выживу. Чжунхёк смотрел на него абсолютно спокойно. В его глазах не было ни страха, ни паники, ни даже удивления. Только странное, почти удовлетворённое выражение - будто он именно этого и ждал. - Знал, - сказал он просто. - Конечно знал. - Зачем?! - Чтобы увидеть, что ты сделаешь. Ножницы дрогнули в руке Сана. Остриё царапнуло кожу на шее Чжунхёка, выступила тонкая полоска крови. - Трое человек погибли! - закричал Сан. Голос его сорвался, перешёл в хрип. - Трое твоих людей! Ради чего?! - Ради тебя. - Чжунхёк даже не пытался вырваться. Он стоял неподвижно, глядя племяннику прямо в глаза. - Ради того, чтобы ты понял, кто ты есть на самом деле. - Я знаю, кто я! - Нет. - Дядя покачал головой, и это движение было таким спокойным, таким уверенным, что у Сана перехватило дыхание. - Ты думал, что ты просто парень, который мстит за отца. Ты думал, что сможешь сделать дело и уйти. Ты думал, что у тебя есть выбор. Сан молчал. Ножницы дрожали в его руке, и эта дрожь передавалась от пальцев к плечу, от плеча к сердцу. Он смотрел в глаза Чжунхёка и видел там отражение самого себя. Того, кем он становился. Того, кем боялся стать. - А теперь ты знаешь правду, - тихо сказал Чжунхёк. - Ты - один из нас. Ты - хищник. Ты выжил там, где погибли трое профессионалов. Ты подавил их своим запахом, как щенков. Ты убивал, не думая. И ты сделал это, потому что иначе не мог. - Это не делает меня ... - Делает. — Голос дяди стал жёстче, в нём появились стальные нотки. - Ты хотел бы меня убить сейчас? Убей. Ножницы острые. Одно движение - и всё кончено. Сан замер. Внутри боролись два чувства: дикое, первобытное желание нажать, вонзить, уничтожить — и что-то другое, что шептало: « Не смей. Это перечеркнёт всё ». - Давай, - Чжунхёк улыбнулся - странно, почти нежно. - Докажи, что ты не такой, как я. Убей меня. Сан смотрел в его глаза. В них не было страха. Не было даже ожидания. Только эта проклятая, бесящая уверенность в своей правоте. И тогда Сан нажал. Не сильно, не до конца - просто чуть сильнее сжал рукоять, и лезвие вошло в плоть. Совсем немного, на пару миллиметров - но кровь брызнула сразу, горячая, густая, заливая воротник рубашки Чжунхёка. Дядя даже не вздрогнул. Только посмотрел на Сана с каким-то новым выражением - уважением? одобрением? - и медленно, очень медленно улыбнулся. - Хорошо, - сказал он. - Ты меня ранил. Ты мог убить, но не убил. Значит, во мне ты всё ещё видишь человека. А не просто цель. Сан смотрел на кровь, на лезвие, на свои руки, и его самого начало трясти. Чжунхёк осторожно отвёл его руку с ножницами в сторону. Они выпали из ослабевших пальцев. Со звоном упали на кафельный пол, и этот звук показался Сану оглушительным. Сан сполз по стене, зажимая плечо, чувствуя, как по щекам текут слёзы — злые, горькие, бессильные. А Чжунхёк стоял над ним, прижимая руку к порезанной шее, и смотрел на племянника с той странной, почти отеческой гордостью. - Зачем? - прошептал он. - Зачем ты это сделал? Чжунхёк медленно наклонился, поднял ножницы. Положил на тумбочку. - Потому что у меня не было наследника, - сказал он тихо. - Потому что я должен был знать, что оставляю клан в надёжных руках. - И что ты узнал? - Что ты - лучший из возможных вариантов. - Чжунхёк сел рядом на корточки. - Ты злишься. Ты в ярости. Ты хочешь меня убить. И при этом ты не сделал этого. Потому что внутри тебя есть то, чего нет у меня. - Что? - Совесть. - Чжунхёк усмехнулся. - Та самая, что заставит тебя страдать каждую ночь. Та, что не даст тебе превратиться в монстра до конца. Та, что твоя мать передала тебе вместе с молоком. Сан молчал. Слёзы - он не знал, откуда они взялись - текли по щекам. - Прости меня, племянник, - тихо сказал Чжунхёк. - Это было жестоко. Но по-другому я не мог. Он поднялся. Направился к двери. - Дядя, - окликнул его Сан. Чжунхёк обернулся. - Я всё равно когда-нибудь тебя убью, - прошептал Сан. - За них. - Знаю. - Чжунхёк улыбнулся. - И буду ждать. Потому что это значит, что ты стал сильнее меня. - Врача позови, - бросил он женщине, застывшей у стола с инструментами. Та кинулась к выходу. Чжунхёк перевёл взгляд на Сана, всё ещё сидящего на полу, прижимающего плечо, трясущегося от перенапряжения и боли. - Обезболивающие ему не давать, - сказал он спокойно, будто речь шла о чём-то обыденном, вроде заказа кофе. - Ни сегодня, ни завтра. Пусть прочувствует каждую минуту. Может, в следующий раз подумает, прежде чем набрасываться на старших. Женщина у двери удивлённо вскинула брови, но промолчала. Только кивнула и выскользнула в коридор. Сан поднял голову, встретился взглядом с дядей. В глазах Чжунхёка не было злости - только этот холодный, оценивающий интерес, от которого у Сана внутри всё переворачивалось. — Ты меня ранил, — сказал Чжунхёк, вытирая кровь с шеи. — Это хорошо. Но за покушение на главу клана нужно платить. Запомни эту боль, мальчик. Она твой учитель. Сан остался один. С пульсирующей болью в плече. С кровью на руках. С тремя мёртвыми людьми на совести. И с пониманием, что дороги назад действительно нет.

***

Спустя три года.

штаб-квартира клана Ю.

Сан вышел из кабинета Чжунхёка, даже не взглянув на секретаршу. Та, однако, не осталась безучастной - подалась вперёд, поправила воротничок блузки, отчего вырез стал глубже, и улыбнулась той особой, заученной улыбкой, которой женщины в этом мире встречают восходящие звёзды. - Чхве Сан-щи, может, кофе? Или ... что-нибудь ещё? - голос её был мёдом, текущим по лезвию ножа. Сан даже не замедлил шага. Прошёл мимо, будто она была пустым местом, будто этих троих лет, что превратили его из просителя в хозяина, вообще не существовало. Три года назад она даже не подняла бы на него глаз, цедила бы слова сквозь зубы, заставляя ждать часами. Теперь же - кофе, « что-нибудь ещё »... В коридоре, не сбавляя шага, он рванул молнию куртки - чёрной, лётной, с нашивкой клана Ю на рукаве, которую теперь носил не как чужой знак, а как свою кожу, как напоминание о цене, заплаченной за право здесь находиться. Ткань скользнула с плеч, открывая пистолет в наплечной кобуре - тяжёлый, тёплый от тела, ставший продолжением руки. Сан бросил куртку подскочившему охраннику, даже не обернувшись. - В подвал. Живо. Голос резанул воздух, и парень метнулся вперёд, на ходу принимая ношу. Сан замер на мгновение, окинув взглядом холл. Он входил сюда когда-то робко, как проситель, не зная, примут ли его, не зная, выйдет ли живым. Тогда охранники смотрели сквозь него, секретарши цедили слова сквозь зубы, а Чжунхёк принимал только после многочасовых ожиданий. Тогда ему приходилось ждать в этом самом холле, вжимаясь в кресло, чтобы не привлекать внимания, ловить на себе презрительные взгляды тех, кто считал себя выше. Теперь охрана у входа вытянулась по струнке, едва он появился в поле зрения. Теперь их взгляды были полны того самого уважения, которое зарабатывается не должностью, не деньгами, не связями, а делами. Кровавыми делами. Лифт уже ждал с открытыми дверями - кто-то позаботился, услышав шаги. Или просто знали: когда Сан идёт, лучше не заставлять его ждать. Сан шагнул внутрь, и пока кабина падала вниз, в голове прокручивал только что полученную информацию. Имена. Даты. Счета. Всё это теперь лежало в тонкой папке, зажатой под мышкой, - достаточно, чтобы начать. Достаточно, чтобы заставить Канов нервничать. Но достаточно ли, чтобы закончить? Чтобы вырвать Есана из этого мира живым и целым? Лифт звякнул, двери разъехались. Подвал. Здесь было тихо, только где-то капала вода из протекающей трубы. Бетонные стены, тусклый свет единственной лампочки под потолком, запах сырости, плесени и чего-то ещё - того особого, липкого запаха страха, который въедается в стены мест, где людей ломают. Сан спускался по коридору, слыша, как под ногами хрустит битое стекло. Здесь, внизу, не было ни табличек, ни намёков на цивилизацию. Только бетон, ржавые трубы и тишина, которую нарушали лишь его шаги. Сан даже не кивнул. Просто вошёл, игнорируя двух работников в респираторах. В центре небольшого помещения, на старом деревянном стуле, сидел человек.  Привязан был крепко, профессионально - верёвки врезались в запястья, оставляя синие следы. Не слишком туго, чтобы не отсохли руки, но достаточно, чтобы любое движение отзывалось болью. Человек должен говорить, а не мучиться. Пока. При виде Сана его глаза расширились, заполнившись тем самым животным ужасом, который Чхве научился распознавать с первого взгляда. Так смотрят люди, которые уже знают, что умрут, и торгуются за минуты, за секунды, за право вдохнуть ещё раз. - Чхве Сан-щи ... - залепетал он. - Я всё скажу! Всё! Сан остановился в двух шагах, засунув руки в карманы. Смотрел сверху вниз, не мигая. - Я знаю, что скажешь, - произнёс он спокойно. - Вопрос в том, успеешь ли ты сказать это до того, как я устану тебя слушать. Он не повышал голоса. Не нужно. Тишина, повисшая в подвале, была страшнее любого крика. Человек задрожал. Запах страха заполнил помещение - кислый, тошнотворный, такой знакомый. - Это Ким Тэхён! - выкрикнул он. - Он из отдела безопасности Канов! Он сказал, что убьёт мою дочь, если я не буду сливать данные! Я не хотел! Клянусь! - Клянёшься? - Сан усмехнулся. - Ты даже не знаешь, сколько таких «клянусь» я слышал. И каждый из них сейчас кормит рыб в порту. Он медленно выдохнул. Запах ударил внезапно - дикий, яростный, доминантный коктейль заполнил подвал, давя на мозги, снося последние барьеры воли. Воздух стал густым, почти осязаемым. Пленник забился в верёвках, задыхаясь. - Я всё скажу! - закричал он. - Только убери это! - Будешь говорить - отпущу. - Сан шагнул ближе, нависая. - Будешь молчать - останешься здесь. А перед этим я лично вырву тебе ногти, один за другим, и скормлю их тебе же. Потом займусь пальцами. Будешь считать, сколько их осталось. А когда закончу с руками, перейду к ногам. Кричать можешь сколько влезет - здесь звук не выходит наружу. Он сделал паузу, давая словам впитаться, и продолжил - ещё тише, ещё страшнее: - А потом ... потом я приведу сюда твою дочь. Маленькую, с косичками, ту, что ты так любишь фотографировать. Она сядет в углу - вот там, на этот стул - и будет смотреть, как папочка превращается в кусок мяса. А когда ты будешь готов молить о смерти, когда ты будешь готов на всё, чтобы это прекратилось, я дам тебе выбор. Ты можешь умереть сам... или съесть её. Живьём. Кусок за куском. И она будет кричать, пока ты жуёшь. И ты будешь жевать. Потому что инстинкт самосохранения сильнее любви. Я проверял. Пленник зашёлся в беззвучном крике, трясясь, силясь вырваться. Верёвки впились в запястья до крови. - Я всё скажу! - выплёвывал он, захлёбываясь. - Ким Тэхён встречается с этими шакалами из клана Ли! Они снюхались за моей спиной! Клянусь, я только передавал цифры, не зная, кому они идут! Они хотят перекрыть ваши потоки! Думают, что после слияния вы ослабли! Что можно отжать куски! Я сказал всё, что знаю! Имена, адреса, пароли - я отдам всё, только не трогайте ребёнка! Сан смотрел на него долгим взглядом. Клан Ли. Шавки, которые всегда держались в тени. И эти шавки решили, что теперь можно кусаться? Что он позволит им точить зубы на его территорию? Он медленно убрал давление. Запах отступил, свернулся, спрятался обратно под кожу. Пленник обмяк на стуле, тяжело дыша. Сан кивнул одному из бойцов. Тот достал телефон, включил запись. - Имя, адрес, связи. Всё, что знаешь про клан Ли. Человек заговорил снова. Быстро, подробно, вываливая всё, что знал. Сан слушал, не перебивая. Когда информатор замолчал, обессиленный и мокрый, Сан выпрямился. Достал телефон, сделал вид, что читает сообщение. Нахмурился, будто что-то важное. Потом, не поднимая глаз, чуть повернул экран к старшему из бойцов. Там горела короткая фраза: «Взгрейте после меня под видом своей злости. Не жалейте». Сан убрал телефон в карман и громко сказал: - Развяжите. Он свободен. Бойцы переглянулись, но верёвки упали на пол. Человек сполз со стула, стоя на коленях. - Иди, - бросил Сан. - И запомни: сегодня я проявил милость. Второй раз её не будет. Человек закивал, пытаясь подняться. Сан развернулся и пошёл к выходу, даже не взглянув на бойцов. На пороге остановился на секунду, но не обернулся. Вышел. В коридоре он прислонился к стене, достал сигарету. Прикурил, глубоко затянулся. Из-за двери донеслись глухие удары, сдавленные крики, звук падения тела. Сан ждал ровно минуту. Докурил, раздавил окурок каблуком и вернулся. Информатор лежал на полу, скорчившись, закрывая голову руками. Бойцы стояли над ним, тяжело дыша. - Что здесь происходит?! - рявкнул Сан, в три шага пересекая помещение. Схватил старшего за грудки и с силой отшвырнул к стене. - Я сказал - отпустить! Вы что, языка не понимаете?! - Босс, он ... он оскорбил клан! Позволил себе лишнее про вас! - Мне плевать, что он там позволил! - Голос Сана грохотал под сводами. - Мой приказ - отпустить живым! А вы что сделали?! - Мы ... мы не сдержались ... - Не сдержались?! - Сан шагнул к нему, нависая. - Хотите оказаться на его месте? И поверьте, я не буду таким милосердным, как сегодня. Поняли?! - Да ... да ... Сан отступил, переводя дыхание. Посмотрел на информатора, который так и лежал на полу. - Убирайся, - бросил он. - Живо. И вы вместе с ним. Буду ждать новых. Человек поднялся, шатаясь, и вывалился в коридор. Сан проводил его взглядом, потом повернулся к бойцам. Те стояли ни живы ни мертвы. Они исчезли быстрее, чем информатор. Сан вышел на улицу. Ночной воздух ударил в лицо, обжигая лёгкие. У машины его ждал водитель - держал в руках куртку, ту самую, что Сан бросил охраннику в холле. Видимо, парень успел передать её водителю, зная, что хозяин заберёт её на выходе. Сан молча принял куртку, натянул на плечи. В кармане зазвонил телефон. Чонхо. - Да. - Сан, там эти двое ... ты их выгнал? - Нет. - Может, зря? Работали хор … а что? - Они остаются, - согласился Сан, садясь в машину. - Поэтому завтра переведи им премию. Двойную. Пусть ненадолго залягут на дно. Чонхо хмыкнул: - Ты как всегда. Ладно, сделаю. Сан отключился и откинулся на спинку сиденья. - Домой, - бросил он водителю. - К маме.

***

Мать ждала его на кухне. Сидела с чашкой холодного чая и смотрела в окно. - Ты не спишь, - сказал Сан, входя. - Жду тебя. - Она повернулась. - Как прошло? - Нормально. - Информатора взял? - Взял. - Убил? - Отпустил. Мать подняла бровь. - Почему? - У него дочь. - Сан сел напротив. - Не хочу, чтобы ещё один ребёнок рос без отца. Правда пришлось разыграть спектакль, чтобы не докладывали о слабохарактерности. Мать смотрела на него долго. Потом улыбнулась - той самой тёплой улыбкой, которую он помнил с детства. - Ты всё ещё мой мальчик, - сказала она. - Как бы ни старался стать другим. - Я не стараюсь стать другим. - Сан взял её руки в свои. - Я стараюсь остаться собой. - И как? - Пока получается. - Он усмехнулся. - Но с каждым разом всё сложнее. Она погладила его по голове. - Иди спать. Завтра новый день. - Мам ... - Я люблю тебя, мам. - Я тебя тоже, сынок. Он ушёл в свою комнату. Лёг на кровать. Достал из-под подушки старую фотографию. Трое детей. Уен, Есан, он сам. - Скоро, - прошептал он. - Скоро. За окном начинался рассвет. Полгода назад. Сан сидел на крыльце своего дома, глядя на звёзды.

***

Бизнес шёл в гору. Клан Ю принял его как своего. Клан Чхве был под контролем Чонхо, который теперь жил в соседнем городе и исправно докладывал обо всём. Мать была здорова. Сёстры учились. Всё было хорошо. Слишком хорошо. Сан знал это чувство - затишье перед бурей. Оно приходило всегда, когда жизнь становилась слишком спокойной. Армейская привычка, въевшаяся в кровь. Телефон завибрировал. Сан посмотрел на экран. Юнхо. Странно. Они редко общались напрямую - обычно через Уена. - Слушаю. - Сан. - Голос Юнхо звучал странно. Слишком ровно. Слишком официально. - У меня плохие новости. Сан выпрямился. - Говори. - Ты сидишь? - Юнхо. Пауза. Длинная, тяжёлая. - Кан Есан помолвлен. Через месяц свадьба. Мир вокруг посерел. Сан слышал, как стучит его сердце. Слышал, как ветер шелестит листвой. Слышал, как где-то далеко лает собака. Все звуки вдруг стали оглушительно громкими. - Сан? - голос Юнхо пробивался сквозь вату. - Ты слышишь меня? - С кем? - спросил Сан. Голос звучал чужо. Будто не его. - Сон Минги. Из семьи Сон. Альфа. Говорят, он не переносит запах омег, так что... так что Есану будет не хуже, чем сейчас. - Не хуже. - Сан повторил это слово, пробуя на вкус. - Не хуже. - Сан, ты как? - Я перезвоню. Он отключился и убрал телефон в карман. Посидел ещё минуту. Потом встал, подошёл к старому дубу во дворе и со всей силы ударил по стволу кулаком. Кора впилась в кожу. Кровь выступила на костяшках. Боль пришла не сразу - сначала была только ярость. - Нет, - прошептал он. - Нет, нет, нет. Он бил снова и снова, пока ствол не окрасился красным. Пока лёгкие не начали гореть. Пока силы не оставили его, и он не сполз по дереву на землю. Месяц. У него есть месяц. Сан сидел под дубом, глядя на звёзды, которые до этого дарили хоть какой-то покой, но теперь злили. Тогда он сидел здесь, когда мог действовать активнее. М впервые за долгое время чувствовал себя таким же беспомощным, как в тот день, когда узнал о смерти отца. - Я успею, - прошептал он. - Я должен успеть.

***

Следующий день.

Сан влетел в кабинет Чжунхёка без стука. - Мне нужен доступ в Сеул, - сказал он с порога. - Немедленно. Чжунхёк поднял голову от бумаг. Посмотрел на племянника долгим взглядом. На разбитые костяшки, на бешеные глаза, на то, как дрожат руки, которые никогда не дрожали. - Садись. - Мне не стул нужен. Мне нужен доступ. У меня месяц. - Я слышал. - Чжунхёк откинулся на спинку кресла. - Вопрос в другом: зачем тебе в Сеул? - Тупее вопроса не слышал. - Знаю. - Чжунхёк кивнул. - Но ты не пойдёшь. Сан замер. - Что? - Ты не пойдёшь. Не сейчас. - Чжунхёк поднялся, подошёл к окну. - Через три дня у нас операция в Пусане. Самая важная за последние пять лет. Если мы её провалим - клан потеряет всё. - Мне плевать на клан! - А должно быть не плевать. - Чжунхёк повернулся. - Потому что без клана ты никто. Без клана ты просто мальчишка, который ворвётся в Сеул и погибнет в первый же день. Каны сожрут тебя и не подавятся. Сан сжал кулаки. Свежие раны на костяшках снова открылись, кровь закапала на пол. - У меня месяц, - повторил он. - Месяц, чтобы успеть. - Ты не успеешь. - Чжунхёк покачал головой. - Операция займёт три недели. Потом тебе нужно будет закрепиться, войти в доверие к людям, подготовить почву. На это уйдёт ещё минимум две. Наш комплекс только сдают. - Я сделаю быстрее. - Ты сделаешь так, как надо, или не сделаешь вообще. - Голос Чжунхёка стал жёстче. - Я не для того вкладывал в тебя столько лет, чтобы ты всё просрал из-за какой-то омеги. Сан шагнул вперёд. Оказался вплотную к дяде. - Он не « какая-то омега ». Он - мой истинный. Он - тот, ради кого я всё это начал. Чжунхёк смотрел на него без страха. Только с какой-то странной грустью. - Опять, - тихо сказал он, прикрывая глаза, словно от головноый боли. - И именно поэтому не пущу тебя сейчас. Если ты пойдёшь туда неподготовленным - ты погибнешь. И тогда он останется с ними навсегда. Сан молчал. Дышал тяжело, как загнанный зверь. - Три недели, - сказал Чжунхёк. - Три недели ты работаешь на операцию. А потом я дам тебе всё, что нужно для Сеула. Обещаю. - А если я не соглашусь? - Тогда ты больше не мой наследник. - Чжунхёк развёл руками. - Иди. Попробуй один. Посмотрим, сколько ты продержишься. Сан стоял, глядя на него, и чувствовал, как внутри всё разрывается на части. - Три недели, - выдохнул он наконец. - Ровно три недели. И ни днём больше. - Идёт.

***

Три недели спустя. Ноябрь.

Пусан.

Операция прошла успешно. Клан Ю вцепился в порт мёртвой хваткой. Конкуренты бежали, поджав хвосты, деньги потекли рекой - так всегда бывает, когда земля уходит из-под ног одних и оседает под ногами других. Всё шло по плану. Всё выходило лучше некуда. Сан стоял на пирсе, глядя на свинцовое море. Волны лениво лизали бетонные сваи, ветер трепал полы куртки, принося запах соли и мазута. Три недели. Три недели он почти не спал, жег себя работой, рисковал жизнью на грани фола - и всё ради одного: заработать право войти в Сеул. Не просто войти - ворваться, снести всё на своём пути. Сегодня это право было у него в кармане. Телефон издал мелодию. Сан вытащил его, глянул на экран. Юнхо. Вестник плохих новостей, когда Уён не хотел брать грех на душу. Он открыл уведомление, пробежал глазами по строкам. И мир перестал существовать. « Сан. Свадьба была сегодня. Её перенесли на неделю раньше. Всё держали в секрете - боялись, что ты сорвёшься. Прости. Я только что узнал ». Он перечитал сообщение раз. Два. Пять. Десять. Буквы расплывались перед глазами, складывались в слова, которые отказывалось принимать сознание. Сегодня. Свадьба была сегодня. В груди что-то оборвалось - не с грохотом, не со звоном, а с той чудовищной, ватной тишиной, когда падает небо. Нет, не падает - просто исчезает, оставляя вместо себя зияющую, чёрную дыру, в которую проваливается всё: свет, звук, воздух, сама способность дышать. Телефон жалобно скрипнул в побелевшей руке. Сан смотрел на море и ничего не видел. Свинцовые волны слились с таким же свинцовым небом, горизонт исчез, время остановилось. Где-то в ушах шумела кровь - ровный, оглушительный гул, заглушающий всё: крики чаек, плеск воды, даже собственное дыхание. Три недели ада. Три недели он вкладывал в эту операцию всего себя без остатка, зная, что она приближает его к цели. Знал, что после неё - свобода. Что он сможет войти в Сеул, найти его, увидеть. Телефон выпал из ослабевших пальцев, глухо стукнув о бетон. Сан не заметил. Он стоял, глядя в одну точку, и внутри него что-то умирало. Нет, не умирало - разрывалось на куски с противным, мокрым хрустом. Сан засмеялся. Тихий, сиплый звук вырвался из горла, переходя во что-то среднее между кашлем и рыданием. Он смеялся, потому что это было единственное, что оставалось. Потому что если не смеяться - придётся выть. А если начнёт выть - не остановится никогда. - Сегодня, - прошептал он, и ветер унёс его слова в серое море. - Сегодня. Он поднял телефон. Экран треснул, но сообщение всё ещё горело, ядовито-зелёное, насмешливое. Сан смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает что-то первобытное, тёмное, то, что спало глубоко под слоями выученного контроля. Ярость? Нет. Это было не то слово. Это было что-то другое - липкое, горячее, пульсирующее в висках с каждым ударом сердца. Оно заполняло ту чёрную пустоту, вытесняя всё, чем он жил. Надежду. Веру. Любовь. Всё это превращалось в пепел, и ветер с моря разносил его над серыми волнами. Руки сжались в кулаки. Ногти впились в ладони, но боли не было - только это кипение, только этот гул в ушах, только одна мысль, бьющаяся о черепную коробку, как безумная птица о прутья клетки. Он опоздал. Нет. Не опоздал. Его обокрали. У него украли право быть рядом, украли его любовь, его жизнь, его самого - и теперь украли последнюю надежду. - Нет, - сказал он вслух. Слово упало в серый воздух, и море ответило глухим плеском. В голове билась одна мысль, простая и страшная в своей чистоте. Он всё равно войдёт в Сеул. Он всё равно найдёт Есана. И пусть этот чужой, пусть кольцо на пальце, пусть всё против них - он не отдаст. Никогда не отдаст. Потому что Есан - его. Только его. И если для этого придётся сжечь весь мир - что ж, значит, мир сгорит. - Сан? - Чонхо подошёл сзади, положил руку на плечо, не дав отойти. - Ты как? Что случилось? Сан медленно повернулся. Чонхо увидел его глаза и отшатнулся. - Сан, что ... - Ты знал. Голос был тихим. Страшным. Таким, каким говорят перед тем, как убивать. - Что? Нет, я ... - ТЫ ЗНАЛ! Сан бросился на него. Удар пришёлся в челюсть - Чонхо отлетел к бетонному ограждению пирса. Сан налетел сверху, схватил за грудки, прижал к холодному камню. - Ты знал, что свадьбу перенесли! - закричал он, тряся брата. - Ты знал и молчал! ВЫ ВСЕ ЗНАЛИ! - Сан, отпусти! - Чонхо попытался вырваться, но Сан был сильнее. Ярость придавала сил, которых не было. - Ты мой брат! - голос Сана сорвался. - Ты единственный, кому я доверял! И ты продал меня ради какой-то операции?! - Я не продавал! - Чонхо ударил его в ответ - в челюсть, в живот, куда достал. Сан пошатнулся, но не отпустил. - Тогда почему ты молчал?! - Потому что отец и Чжухнхек приказали! - закричал Чонхо в лицо. - Потому что если бы ты узнал, ты бы всё бросил и мы бы потеряли порт! Потому что я думал, что так будет лучше для всех! - Лучше?! - Сан рассмеялся - страшно, истерично. - Лучше?! Он теперь женат! Навсегда! Из-за вас! Он замахнулся снова, но Чонхо перехватил его руку. - Ударь, - сказал он тихо. - Ударь, если легче станет. Но знай: я правда думал, что ты успеешь. Мы все думали. Никто не знал, что они перенесут дату. Сан замер. Смотрел в глаза брата, которые стали родными за эти года вместе. Та же кровь. Та же боль. Дыхание постепенно выравнивалось. Ярость отступала, оставляя после себя только выматывающую пустоту. - Отпусти, - прошептал Чонхо. - Или я буду приводить тебя в чувства. Сан разжал пальцы. Чонхо выдохнул с облегчением, поправил куртку, поднялся на ноги. - Спасибо, что ... Договорить он не успел. Сан пнул его в бедро. Коротко, без замаха, но достаточно сильно, чтобы Чонхо потерял равновесие. - Какого чёр ... Чонхо рухнул в воду с высокого пирса. Холодная ноябрьская вода приняла его с ледяными объятиями. - САН! - заорал он, выныривая и отплёвываясь. - ТЫ ЁБНУТЫЙ?! Сан стоял на краю пирса, глядя на барахтающегося брата. Впервые за последние полчаса его лицо дрогнуло в чём-то, отдалённо похожем на улыбку. - Ты меня продал, - сказал он спокойно. - Будем считать, что ты искупил вину. - Я чуть не утонул! - Там глубина метра два, не преувеличивай. Чонхо выбрался на берег по ржавой лестнице, трясясь от холода и ругаясь сквозь зубы. - Ты псих, - выдохнул он, стуча зубами. - Настоящий псих. - Знаю. - Сан протянул ему руку. - Пошли. Надо согреться. Чонхо посмотрел на протянутую руку, на лицо брата и вдруг расхохотался. - Ты идиот, - сказал он, принимая помощь. - Полный идиот. - Я уже слышал это не только от тебя. Они пошли к машине. Мокрый Чонхо оставлял за собой лужи. - Сан. - Что? - Прости. Правда. Сан остановился. Посмотрел на брата долгим взглядом. - Ты не виноват. - Он вздохнул. – Я … всё равно не остановлюсь. - Поедешь в Сеул? - Поеду. Посмотрю на него. Хотя бы издалека. - Я с тобой. - Зачем? - Чтобы ты опять никого в воду не скинул. Сан фыркнул. Почти улыбнулся. - Ладно. Пошли. Они сели в машину. Чонхо стянул мокрую куртку, включил печку на полную. - И всё-таки ты не идиот, а просто уёбок, - буркнул он. - Знаю. Машина тронулась. Впереди была дорога в Сеул и встреча с прошлым, которое уже никогда не станет настоящим.

***

Сан приехал в Сеул на рассвете. Всю дорогу из Пусана он молчал. Чонхо, отогревшийся и переодетый в запасную одежду из багажника, тоже не лез с разговорами. Только иногда бросал на брата беспокойные взгляды. - Куда теперь? - спросил он, когда они въехали в город. - К ресторану. Я знаю, где это. - Сан ... - Просто отвези. Чонхо вздохнул, но послушался. Сеул - ресторан « Хварен » Они сидели в машине - тёмный салон, приглушённый свет приборной панели, запах бензина и чужого пота. Чонхо молчал, вцепившись в руль, и только изредка бросал беспокойные взгляды на брата. Сан не замечал. Он смотрел сквозь тонированное стекло на сияющий огнями ресторан, и в этом взгляде было что-то от хищника, выслеживающего добычу. На нём была та же одежда, что в Пусане - чёрная куртка, тёмные джинсы, ничего праздничного. Кровь запеклась на костяшках, въелась под ногти, тёмными пятнами покрывала рукава. После перевязки он не успел смыть её. Да и не до того было. Казалось, эта кровь въелась в него глубже, чем в ткань - въелась в поры, в память, в самую суть. - Сан, - тихо позвал Чонхо. - Может, уедем? Это и до утра проходить может. Сан не ответил. Только пальцы сильнее сжали подлокотник. Ресторан сиял, как новогодняя ёлка. Дорогие машины одна за другой подкатывали к входу, выпуская гостей в вечерних нарядах, которые текли в распахнутые двери, как разноцветная река. Смех, музыка, запах дорогой еды и духов - всё это долетало до приоткрытого окна, смешиваясь с вонью выхлопных газов и сыростью ночного города. Они ждали час. Два. Ноги затекли, спина ныла, но Сан не двигался. Только смотрел на эти двери, считая минуты с одержимостью маньяка, отсчитывающего шаги до жертвы. - Сан, - снова начал Чонхо. - Заткнись. Голос был тихим, ровным, но от него у Чонхо по хребту пробежал холодок. Он замолчал и отвернулся. А потом двери распахнулись, выпуская поток гостей. Они выходили - смеющиеся, пьяные, счастливые, с лицами, размякшими от дорогого вина и чувства собственной значимости. Садились в машины, разъезжались по домам, унося с собой кусочки чужого праздника. Сан вглядывался в каждое лицо, каждую фигуру, и сердце колотилось где-то в горле, заглушая звуки внешнего мира. Потом он увидел его. Есан появился в дверях последним.Белый костюм сидел на нём идеально - строгий, элегантный, подчёркивающий фигуру, которую Сан помнил совсем другой, мягче, что ли. Короткие волосы уложены с безупречной аккуратностью - каждый волосок на своём месте. Белая атласная лента на шее - единственное, что выдавало в нём омегу, единственная уступка природе, которую Сан так любил. И лицо. Сан смотрел на это лицо и забывал дышать. Кукольная маска. Фарфоровая пустота. Ни одной эмоции, ни одной живой искры в светло-карих глазах, которые когда-то смеялись ему на крыше. Только красивая оболочка, за которой ничего не было. Только форма, из которой вынули содержание. Самая красивая несчастная невеста в мире. Рядом с ним шёл тот, другой - высокий блондин с длинными волосами, болтающий по телефону. Он даже не смотрел на Есана. Для него это был просто элемент декора, часть сделки. Кан шёл, глядя прямо перед собой, не видя никого вокруг. Белый костюм делал его почти нереальным - ангел, по ошибке спустившийся с небес в этот грязный мир, полный крови и лжи. Но ангелы не должны выглядеть так мёртво. Ангелы не должны быть пустыми внутри. Сан смотрел, как он садится в машину, как дверца захлопывается, отсекая его от мира. И в этот момент Есан повернул голову. И в этот момент он повернул голову. Прямо в сторону переулка, где стояла машина Сана. На секунду - всего на одну бесконечную секунду - их взгляды встретились сквозь тонированное стекло. Есан не мог видеть его. Не мог знать, что он там. Но Сан видел. Видел, как в этих пустых глазах мелькнуло что-то. Тоска? Боль? Или просто отражение уличных фонарей? Машина тронулась. Уехала. Сан остался сидеть, сжимая кулаки так, что свежие раны на костяшках снова открылись. Кровь закапала на сиденье. Тёмная, почти чёрная в тусклом свете фонарей. Он посмотрел на свои руки. На эту кровь. На грязь под ногтями. На куртку, пропахшую потом и смертью. И рядом с ним - белоснежный, чистый, не тронутый этим миром Есан. - Я не достоин тебя, - прошептал он. - Никогда не был. Чонхо нервно постукивал пальцами по рулю. Он повернулся на его голос, но выдох застрял в горле. - Ты как? - тихо спросил Чонхо, трогаясь с места. - Я в порядке. - Врёшь. Машина вырулила на основную трассу. Огни Сеула оставались позади, отражаясь в зеркалах заднего вида. Сан смотрел в боковое окно, на удаляющийся город, и молчал. - Ты же предал меня, Чонхо? - вдруг спросил он. Голос звучал тихо, почти спокойно. Но от этого спокойствия у Чонхо мурашки побежали по коже. - Что ты хочешь? - осторожно спросил он. Сан повернулся к нему. В его глазах не было ярости - только холодная, ледяная решимость. - Фату. Его фату. Ту, что была у него на голове. Принеси мне её. Чонхо чуть не врезался в столб. - Что?! - Ты меня предал. - Сан говорил ровно, будто констатировал факт. - Ты знал о переносе свадьбы и молчал. Ты выбрал клан, а не меня. Теперь ты мне должен. - Сан, это самоубийство! Влезть в дом Канов ... - У тебя есть люди. Есть связи. Ты сможешь. Чонхо смотрел на него долго. Очень долго. - Ты ненормальный, - выдохнул он. - Знаю. - Ладно. - Чонхо провёл рукой по лицу. - Ладно, чёрт с тобой. Я попробую. Но если меня убьют ... - Я позабочусь о твоей собаке. - У меня нет собаки. - Заведёшь. Чонхо фыркнул. Почти рассмеялся. Машина уносила их прочь от Сеула, прочь от свадьбы, прочь от всего, что могло бы быть.

***

Чонхо сдержал слово. Через три дня после возвращения из Сеула он приехал к Сану в провинцию. Молча протянул свёрток. Молча ушёл, даже не попрощавшись. Сан остался один в своей комнате. Он смотрел на свёрток в своих руках и не мог заставить себя развернуть его. Знал, что там. Знал, что это сломает его окончательно. Но руки жили своей жизнью. Фата. Белая, почти невесомая, длинная, переливающаяся в тусклом свете ночника. Она пахла духами Есана, заменяя феромоны. Тонкий, едва уловимый аромат. Не виноград, не мелисса - просто Есан. Просто его подделка. Он рванул ткань. Раздался треск - но фата была крепкой, дорогой, не поддавалась. Сан зарычал, дёрнул сильнее, вкладывая всю злость, всю боль, всё отчаяние семнадцати лет. - Он там, - прохрипел он, и голос его прозвучал глухо, будто из могилы. - А я здесь. Слова упали в пустоту комнаты тяжёлыми, мокрыми комьями земли. Он там - в белом, в свете, в чужой жизни. Руки разжались сами собой. Фата упала на колени - мятая, но целая, насмешливо-белая в тусклом свете ночника. Сан смотрел на неё, и внутри поднималось что-то тёмное, тягучее, липкое, как смола. Оно заполняло грудь, поднималось к горлу, грозя задушить. И единственное, что могло спасти его – надежда. Свадьба. ИХ свадьба. Есан идёт к нему по проходу в маленькой церкви, залитой солнечным светом. На нём этот белый костюм - только теперь он настоящий, не для чужих, для него. Фата закрывает лицо, но Сан видит сквозь неё улыбку. Тёплую, живую, ту самую, что была только для него. - Ты пришёл, - шепчет Есан, беря его за руки. - Я никогда и не уходил. Я рядом, - отвечает Сан. - Всегда. Священник говорит что-то о любви, о верности, о вечности. Сан не слышит. Он смотрит только на Есана. На его глаза. На его губы. На то, как фата колышется от каждого вздоха. - Можете поцеловать жениха. Сан медленно поднимает фату. Откидывает её назад, открывая лицо. Есан смотрит на него снизу вверх - прекрасные глаза, в бликах которых отражается счастье. Их губы встречаются. А потом - брачная ночь. Белые простыни, разбросанные лепестки цветов, запах свечей. Есан лежит на спине, всё ещё в фате - Сан не позволил ему снять её. Белая ткань разметалась по подушке, обрамляя его лицо, его шею, его обнажённые плечи. - Сан ... - выдыхает Есан, и в его голосе столько желания, что у Сана подкашиваются колени. Он нависает сверху, разводит его ноги коленом. Смотрит в эти глаза, такие родные, такие любимые. - Ты мой, - шепчет он. - Навсегда. - Твой, - поправляет Есан, улыбаясь. - Я твой. Реальность вернулась резко, будто ударом под дых. Сан лежал на кровати, тяжело дыша. В одной руке - фата, прижатая к лицу. В другой - член, мокрый от смазки и пота. Штаны спущены до колен. В комнате пахло сексом, отчаянием и одиночеством - тяжёлый, спёртый запах, от которого самого тошнило, но он не мог остановиться. Он двигал рукой, не останавливаясь. Ритмично, яростно, отчаянно. Вжимал фату в лицо, вдыхая этот слабый, почти исчезнувший запах, и представлял, что это не фата, что это Есан под ним, Есан на нём, Есан везде. - Есан ... - выдыхал он, и имя это звучало как молитва, как проклятие, как последний вздох утопающего. - Есан, прости ... прости меня ... В тишине комнаты было слышно только его прерывистое дыхание и влажные, хлюпающие звуки - ритмичные, громкие, пошлые. Чмоканье кожи о кожу, влажное скольжение, сдавленные стоны, от которых самому становилось противно. Сан не сдерживал их. Не мог. Хотел, чтобы Есан услышал их где-то там, в своём сне. Хотел, чтобы он знал, как сильно его ждут. Рука двигалась всё быстрее, дыхание сбивалось, перед глазами плыли цветные круги. Он кусал фату, тянул зубами, представляя, что кусает шею Есана. Что ставит метку. Что делает его своим навсегда на этот раз. Слюна смешивалась с тканью, пропитывая её, оскверняя этот белый, невинный символ. Оргазм накрыл волной - грязной, мутной, почти болезненной. Сан выгнулся, зарычав в фату, чувствуя, как сперма толчками выплёскивается на живот, на руку, на белую ткань, пропитывая её, делая своей. Он кончал долго, судорожно, выжимая из себя всё до последней капли, и каждое движение было отвратительным и необходимым одновременно. Когда всё стихло, он лежал неподвижно несколько минут. Тяжело дышал. Чувствовал, как липкая жидкость остывает на коже, как фата намокла и прилипла к лицу. В комнате пахло потом, спермой и отчаянием - такой густой, тошнотворный букет, что самого выворачивало. Потом медленно отнял фату от лица. На белой ткани расплывались тёмные влажные пятна - от слёз, от слюны, от спермы. Она была испорчена. Измазана. Осквернена. Белоснежная фата, которую носил Есан, теперь была перепачкана его грязью. Сан смотрел на это и чувствовал, как к горлу подступает новый комок. Отвращение к себе смешивалось с каким-то болезненным, извращённым удовлетворением. - Прости, - прошептал он, и голос его сорвался. - Прости меня. Он аккуратно, почти благоговейно, сложил фату. Вытер ею живот, собирая остатки себя, втирая свою грязь в ткань, которая касалась кожи Есана. Потом встал - ноги дрожали, подкашивались - подошёл к столу, открыл ящик. Фотография. Трое детей. Уен, Есан, он сам. Счастливые, чистые, не знающие, во что они превратятся. Рядом он положил фату. Испачканную, мятую, пропахшую им. - Когда-нибудь, - пообещал он темноте, и голос его звучал глухо, как из-под земли, - я надену это на тебя сам. По-настоящему. Ты будешь идти ко мне под фатой, а я буду ждать. И никто, никто не встанет между нами. Он закрыл ящик. Лёг обратно на кровать - простыни были мокрыми, липкими, противными, но ему было всё равно. Закрыл глаза. В груди всё ещё пульсировала пустота. Но теперь в ней был кусочек Есана. Испачканный, осквернённый, но - его. Этого хватало, чтобы жить дальше.

Остановившись здесь.

Оставшись в одиночестве.

Следуя за светом.

Я растворюсь в этой ночи.