Самое лучшее

Поражение что-то изменило в нем. Илья стал другим. Совсем. И не заметить это было сложно даже ему самому. Что уж было говорить о других, которым палец в рот не клади, а дай еще один хорошенький повод для тихих перешептываний, любопытных взглядов и еще более пристального внимания камер. Изменения действительно были, и Илья этого не отрицал. Чего только стоил их разговор с Эмбер в столовой олимпийской деревни. Серьёзно, он и представить до того момента не мог, что способен на такое отвратительное и, откровенно говоря, хамское поведение. За которое он, кстати, всё еще не извинился… «Хотя этого бы не случилось, оставь она меня в покое! Ей просто не надо было… меня отвлекать. С другой стороны, Эмбер всего навсего по дружески пыталась поговорить со мной, как обычно… Но она видела мое состояние и то, что я явно не был настроен на диалог. Ты сам ничего про него не говоришь, а просто ходишь мрачнее тучи, угрюмее Гринча и молчаливее партизана, испепеляя каждого взглядом. Она не умеет читать мысли. Но знает, что я блять занял 8 место на ебучей Олимпиаде. Неужели так тяжело было сложить дважды два? Если да, тогда ей стоит поучиться эмпатии и не лезть туда, куда не просят». Илья зажмурился, начав со всей дури мотать головой, прогоняя очередной, ни к чему не приводящий диалог с самим собой. В который раз он убедился, что каждая попытка уйти в саморефлексию заканчивается его безоговорочной правотой. Его сознание наотрез отказывалось признавать вину и брать ответственность за сказанное или ненароком сделанное. Ключевое слово — «ненароком». Он срывался на людей не из большой ненависти к ним, и даже не из-за проигрыша (хотя кого он обманывал), а за то, что они ему мешали. Потому Малинин вполне допускал и то, что порой они получали свое заслужено. Да и в прочем, кому вообще есть до них дело? Ведь в конечном счете, ничто и никто так и не возымели для него никакого значения, а тем более смысла. Пусть думают, что хотят, и говорят все, что вздумается. Подобного рода низости его не интересовали и определенно не стоили ни секунды его драгоценного времени, ни внимания. Телевизор стих. А это означало, что пора нажать кнопку replay. Снова. Нет. Как тогда в столовой, в спортзале, в ванной, в зоне отдыха. Как в любое другое время. Как всегда. Илья вздохнул и, не отрывая взгляда от экрана, пытался нащупать пульт. Наконец, выудив его из под одеяла, он, не теряя ни секунды, воспроизвел видео заново. Треугольник сменился двумя горизонтальными полосками. Малинин нетерпеливо сглотнул слюну, чувствуя, как нарастает темп собственного сердцебиения. Несмотря на то, что он не единожды совершал этот ритуал перед сном, каждый раз все равно ощущался словно первый. «Petr GUMENNIK Onegin (soundtrack) by Georgiy Zheryakov» Заслушанная до дыр мелодия снова заполнила всё пространство комнаты, погружая самого главного зрителя в блаженную негу. Но самое главное Илья жадно поглощал глазами. Изящные, аккуратные изгибы нейтрального атлета выжглись в его памяти еще при самом первом просмотре его выступления вживую. О, Илья лучше умрет в предсмертной агонии, чем когда-либо согласится стереть это произведение искусства из памяти. Взгляд американца плавно скользил по фигуре Петра. Не настолько плавно, как скользил он сам, но достаточно, чтобы вновь ощутить жар внутри себя. Прямо сейчас Гуменник заходил на четверной лутц. Илья знал, что будет чисто, однако перед прыжком дыхание всегда перехватывало. Было ли это из-за нерационального волнения, излишней эмпатии или чрезмерной вовлеченности, он не знал. Тем временем элементы шли один за другим: четверной риттбергер, четверной сальхов-тройной тулуп, четверной сальхов-двойной аксель-двойной аксель. Говорить, что все из перечисленного Петр исполнил до скрупулезности идеально, было, конечно же, не правильно. Илье еще не настолько отшибло мозги, чтобы лишиться здравомыслия. Безусловно, недочеты были, и отрицать это было бессмысленно. Тройной аксель — недокрут. Один из них. К слову. Но на фоне всех тех, кого он увидел за время ожидания собственного выхода на лед, Петр сиял ярче любого из них. И Малинин бы мог с чистой совестью заклеймить себя гнусным лжецом, позволив сказать себе, что Петр был не лучшим. Как бы тяжело и прискорбно ни было бы это осознавать, Илья был вынужден признать это. В тот день Петр Гуменник был самым лучшим. Лучше него самого. Идеальнее. «Идеальнее… бога четверных…» Как ни странно, сколько бы он об этом не думал, мысль превосходства Петра над ним совершенно не задевала ни его, ни его эго. Гуменник интриговал Илью, разжигал интерес к своей личности, а его произвольная программа раззадорила американца до абсолютного предела, окончательно вбив последние гвозди в крышку гроба, до которого Петр, судя по всему, сам того не понимая, довел Илью. Чувства, возникавшие при виде Петра, затмевали всё в его жизни. Любой другой человек, предметы, события, дела, обязанности в миг обращались в ничто, меркнув по сравнению с этим чёртовым нейтральным атлетом. Так, с каждым новым днём Гуменник медленно, но верно становился центром внимания Малинина, превращаясь в его единственный жизненный приоритет. Каким образом бог четверных допустил то, что его пленил какой-то российский фигурист, одному богу известно. Не Илье. Всё-таки тому, кто немного повыше. Петру было не стыдно проиграть. На Петра было не зазорно смотреть. Петром было правильно восхищаться. Хотеть… быть с ним. Слушать и созерцать. Запись закончилась. В комнате повисла тишина. Электронные часы показывали пол первого ночи. Плохо. Опять не выспится и будет весь день ходить как овощ. Если, конечно, и вовсе не проспит. А об этом он даже думать не смеет! Представлять реакцию отца на такие выходки вообще не хотелось. В телевизоре застыл последний кадр записи. Петр стоял в своей завершающей стойке спиной к камере, слегка согнувшись корпусом вперед и держа руки разведенными в стороны. Петр манил. Игрался с ним. Превосходил. Илья осторожно протянул руку к тому месту экрана, где находилось лицо Гуменника, аккуратно прикасаясь к нему кончиками пальцев. Обведя его лицо, слегка поводив по нему пальцем, будто гладя, Малинин поджал губы. «Интересно, какая его кожа на ощупь…» Совсем неосознанно, практически машинально, его вторая свободная рука скользнула к своему лицу, неуверенно размещая ладонь на левой щеке. Руки Ильи были достаточно большими, поэтому хватало даже одной, чтобы полностью обхватить чуть ли не всю половину лица. «Какого это… Чувствовать прикосновения лучшего…» Медленно опустив свои веки, Малинин плавно пару раз провел по щеке большим пальцем, параллельно, не переставая касаться другой рукой экрана телевизора, где все еще располагался его самый желанный человек. Тяжело вздохнув и выпустив воздух через ноздри, он полностью отдался своему желанию. Прямо сейчас ему нужен был только Петр. Только его прикосновения. Только его тело. Илья мог дать себе слабину. Теперь, когда всё уже решилось, а тяжелые кандалы в виде огромного груза ответственности спали. Он мог все. Юркие пальцы быстро нашли край спортивных штанов и безо всякого труда скользнули под них, нащупывая сквозь ткань боксеров свой уже эрегированный член. По неосторожности сжав его чересчур резко и сильно, Илья не сдержал болезненного шипения, но быстро придя в себя, продолжил стимуляцию чуть нежнее. Нетерпеливость рано или поздно сыграет с ним злую шутку, это точно. Обхватив себя по всей длине и больше ни теряя ни секунды, он совершил первую фрикцию, после которой сразу же возникла мысль. «Как бы выглядел Петр будь он…» Тонкие стройные ноги робко раздвинулись бы в стороны, обнажая перед американцем все свои внешние прелести. Мягкие ухоженные волосы красиво бы рассыпались на белоснежной подушке, придавая своему хозяину еще более эфирный вид. Вытянутая шея и выразительные ключицы, самые нежные участки тела, совсем чистые и никем не тронутые, жизненно необходимо бы нуждались в его отметинах. Острые плечи бы выдали легкую дрожь волнения в теле Петра, которую он так тщательно пытался бы скрыть, что, безусловно, не могло не очаровывать. Нежные, до невозможности чувствительные соски легко бы поддавались прикосновениям Малинина, вынуждая Петра прикусывать губу, чтобы сдержать так просящийся наружу стон. Илья был уверен в том, что Гуменник бы делал это до тех пор, пока его руки не оказались бы у него на бедрах. «Какое бы у него было выражение лица…» В тот момент, когда Илья войдет в него, когда начнет трахать, будет ли Гуменник открыто выражать то, что чувствует? Морщился бы он от боли? Плакал бы? Закатывал бы глаза или стискивал зубы? Смотрел бы на него, ища поддержки, или попытался бы справиться сам, зарываясь носом в подушку? Илья чувствовал, что приближался. «Как бы… Звучал его голос… Когда я…» Он бы был прекрасен в любом своем обличии. Рвал бы он глотку, крича во весь голос на всю деревню, жалобно, почти скуля, умолял бы не останавливаться, тихо бы шептал, что не в силах выдержать столько, изредка, но звонко стонал бы или же без остановки твердил бы, что ему всё мало? Похуй. Илья примет всё. Петр лучший. Петр — его золото. Его личное сокровище, предназначенное только и только для него. Илья дрожал, скрутившись в позу эмбриона и пытаясь унять прерывистое дыхание, заставляющее его грудь рвано то подниматься, то опускаться. Малинин ускорил темп, сжимая в руке несчастную простынь. Вульгарные хлюпающие звуки дрочки вперемешку с его приглушенными стонами эхом отражались от голых стен, сужая мир Ильи до одной ничтожно животной потребности кончить. Последние толчки дались совсем тяжко. Напряжение в теле сконцентрировалось в каждой мышце, делая движения американца деревяннее и деревяннее. С надрывистым ни то стоном, ни то рёвом Илья кончил себе в руку. Долгожданное облегчение накрыло с головы до ног, в конце концов, давая возможность растечься на кровати бесформенной лужицей. Мигом накатила и приятная усталость, из-за которой глаза были готовы закрыться в любую минуту, а сознание провалится в сон. Часы показывали час ночи. Малинин лениво высунул испачканную ладонь из штанов, стараясь случайно не задеть ею свою футболку или постельное белье. Будучи выжатым как лимон, он был не в силах даже встать с кровати, чтобы взять салфетки с комода (какого черта он вообще в один день решил переставить их с тумбы у кровати на комод? Что было с тобой не так, Илья из прошлого?). Перевернувшись на спину, Илье более ничего не оставалось, кроме как дать себе немного времени на восстановление энергии, временно держа липкую конечность обособлено от тела. Главное было не уснуть. Единственным отвлекающим фактором был лишь до сих пор включенный телевизор, который по совместительству являлся и единственным источником света в кромешной темноте номера. Ради интереса Илья поднес руку ближе к свечению экрана. — Fuck. Собственная сперма, все еще не успевшая высохнуть, медленно стекала с пальцев на ладонь, а с ладони дальше на запястье. Свет от экрана отразился на ней, преобразившись в блики, и теперь общая картина выглядела максимально странно. Илья Малинин — олимпийский чемпион в командных соревнованиях, двукратный чемпион мира, трёхкратный победитель финала Гран-при, четырёхкратный чемпион США, чемпион мира среди юниоров, победитель командного чемпионата мира. Бог четверных, в конце концов! Дрочил до потери сознания на нейтрального… Ой, да господи! В пизду все эти формальности! Российского! Дрочил на российского фигуриста Петра Гуменника! А сейчас смотрит на то, как его семя стекает по ладони. Кому расскажешь, не поверят. Кстати, говоря о Петре. Илья перевел взгляд с многострадальной руки обратно на телевизор. Гуменник все еще был там. Всё также стоял весь такой красивый и соблазнительный. Чтоб его… — Видишь, до чего ты меня довел? — утомленно усмехнувшись, спросил он «Петра», показывая ему руку поближе. Петя, как и ожидалось, промолчал. Илья еще раз рассмеялся. И все-таки к Пете хотелось тянуться. Им хотелось обладать. Ведь если Илья не может быть самым лучшим, то тогда должен обладать самым лучшим. Даже если это лучшее было варварски «оценено» не по достоинству. Ценность и значимость устанавливались лишь согласно оценке Ильи. Иные суждения признавались им не более чем дилетантскими. И в конечном счете, по его нескромному профессиональному мнению, Петр как минимум заслуживал его внимания, как максимум — принадлежать ему. Только от одной этой мысли американца окатило волной мурашек. «Он слишком идеален, чтобы быть чьим-то ещё». Илья с самого детства привык получать только всё самое лучшее. Всё что он только мог желать, незамедлительно появлялось в его руках. Лучшие игрушки, тренеры, одежда, еда, тренировки. А теперь… Лучший Петр. Да. Замерший напротив него силуэт отразился в потемневших голубых глазах. Безоговорочно. «Петр Гуменник будет моим».