Тени сакуры

Карп, плывущий против течения вверх по водопаду, однажды станет драконом. Преодолевая с силой струящиеся вниз серебристые потоки воды, он выплывет вверх, в открытый океан, и, с разрастающейся огненно-медной чешуёй, вспорхнёт вверх, извергая языки пламени.  Гигантский шар, весь состоящий из огня, поднимался в небо, устремившись словно из недр земли, из самой преисподней, разрастаясь белыми кольцами и оставляя за собой пламенно-рыжий столб. Пылающий всплеск, словно живое, рождающееся на глазах, кровожадное существо, уродливой опухолью заслонил небо, окрашивая его в пурпурный цвет. Он насквозь выжигал кожу, разъедал глаза, обращал людей в прах — и всё это за считанные секунды. Ещё несколько минут назад мирно беседующие на рынке госпожа Мизуки и супруги Арата исчезли, словно их никогда не было, а дальше от центра — целые семьи превратились в обугленные тела, в которых с трудом узналось что-то человеческое. Итиро — мальчик, которому Аяко частенько поручала что-то в обмен на еду — лежал, свернувшись клубочком на земле, и издавал последние хрипящие вздохи, даже не понимая, что его кожа полностью сгорела.  Жители Хиросимы не знали, что такое ядерное оружие, не знали, кто такой Роберт Оппенгеймер, не знали, что трёх бомбардировщиков было достаточно для того, чтобы уничтожить целый город, и, конечно же, не знали, что 6 августа 1945 года в 8:15 на мост Айой упадёт одна из самых страшных и смертоносных бомб в истории человечества. Этим утром они спокойно шли по своим делам, сонно смотрели в окна трамваев, огромные очереди бедняков стояли с талонами, ожидая свои тарелки супа. Люди уже давно свыклись с тем, что довоенной жизни они не увидят, но тем не менее, даже с лишениями и новыми правилами — это была жизнь.  С трудом встав с пола, на негнущихся ногах Микаса подошла к двери, игнорируя звон в ушах. Она радовалась, что всё же не ослепла, как ей показалось вначале, но всё же понятия не имела, что только что произошло, и это страшно дезориентировало. Предположения рисовались самые страшные: если это землетрясение, то что за вспышка её ослепила? Это бомба? Может быть, какое-то химическое оружие? Остановившись у лестнице, ведущей к выходу, Микаса быстрым движением сорвала висящий на стене противогаз и дрожащими руками надела его, чувствуя, как шею тут же начинает тянуть вниз от тяжести. Противогаз лишил её части обзора, поэтому она поднималась, держась за стены, чтобы не упасть. Схватившись за ручку, она тут же вскрикнула от боли — дверь оказалась нагрета, словно раскалённая сковорода, и девушка сразу обожгла руку. Стиснув зубы, Микаса спустила длинный рукав, прикрывая покрасневшую ладонь и попыталась дёрнуть ручку ещё раз — но тщетно, дверь заклинило. Тогда она, уперевшись ногой в стену, схватилась ещё крепче и с громким криком потянула на себя изо всех сил: замок хрустнул, ручка, сломанная у основания, осталась в руке, но дверь наконец приоткрылась, и Микаса узерла ад.  Она боялась увидеть погибшую Наоми, но страх не оправдался — Наоми просто испарилась, исчезла с лица Земли. Там, где она стояла пару минут назад и весело говорила Микасе догонять её, осталась лишь тень, навсегда запечатлившая её последний момент.  — Наоми! — воскликнула девушка, оглядываясь по сторонам в поисках подруги, пока её взгляд не упал на обгорающее чуть поодаль тело, лежащее в закутке между разрушенными домами — это был пожилой мужчина, с которым они находились в бункере, пока не прозвучал отбой — Микаса узнала его по рисунку на одежде, который теперь впечатался в насквозь обожжённую кожу. Вокруг бушевал пожар, пожирающий всё на своём пути. Сложенные, словно карточные колоды, дома горели, перебрасывая огонь друг на друга, и Микаса, в ужасе оглядываясь, осознала: у Наоми не было шансов выжить. Вокруг были лишь трупы, ни одного живого человека: кажется, на них сбросили бомбу, но почему так много людей просто исчезли? Когда Наоми открывала дверь, отчётливо было видно, что прохожих было куда больше, чем обугленных мертвецов, раскиданных между обломками рухнувших зданий. Ужас и скорбь заполнили сердце Микасы, и она замерла посреди горящей улицы, в первобытном страхе глядя сквозь помутневшие от дыма стёкла противогаза на то, как её родной город, где она родилась и выросла, стремительно и беспощадно уничтожался огнём. — Моя Хиросима, — прошептала девушка ошарашенно. Она вдруг испуганно вздрогнула, вспомнив о маме, оставшейся дома, и, придерживая противогаз, помчалась в сторону своей улицы, надеясь, что бомба — или что бы это ни было — затронула лишь центральный район. Но огонь был повсюду, а у моста Айой её ждало страшное зрелище: туда сбежалась целая толпа, в то время как сам мост был частично разрушен, поэтому путь домой становился невозможным, а на том берегу горели вишнёвые деревья — те самые, под которыми Микаса проводила свои тренировки и где впервые встретила Эрена... Эрен. Что с ним произошло, был ли он жив? Она замерла на месте, глядя вдаль и чувствуя, как отчаяние заполняет её сердце, перемешиваясь с горем от потери Наоми, а теперь, возможно, ещё и Эрена и, скорее всего, мамы.  — Помогите! — вдруг раздался хриплый голос, и Микаса испуганно посмотрела вниз: помимо обломков моста и крупных веток деревьев, в реке были люди. Кто-то с трудом держался на воде, а кто-то тонул, но все искали в реке спасения, не понимая, что делают только хуже.  Голос принадлежал пожилой женщине, кожа которой казалась серой от грязи вперемешку с кровоточащими ожогами. Она крикнула ещё раз, и тогда Микаса подбежала к обломкам моста, нагибаясь через них и хватая женщину за руки. Она потянула её на себя, и тут же испуганно вскрикнула: кожа на запястьях легко, словно непрочная ткань, порвалась вместе с мясом, обнажая кости и слезая, словно перчатки. Микаса тут же отпустила женщину, дрожа от страха, и та разразилась рыданиями, глядя на покалеченные руки.  — Простите! — воскликнула девушка и побежала прочь от моста, обходя горящие участки и чувствуя, как бешено колотится сердце.  Вокруг была ужасная толкучка, выжившие сновали туда-сюда, ища хоть какой-то способ сохранить свою жизнь, плача и крича, и Микаса была одной из них. Домой ей было уже не попасть, потому что плыть через живых мертвецов Микаса не решилась бы. Оставалось последнее место, где она могла укрыться от всего происходящего ужаса — дом Хидэо. Микаса была там лишь однажды вместе с мамой, но примерно помнила его расположение: ей предстояло около сорока минут пути. Больше всего ей хотелось упасть на землю и раствориться, исчезнуть, потому что внезапно разгоревшийся пламенем ад не оставлял шансов ни на что, кроме отчаяния. Но что-то внутри велело бежать, хотя бы попытаться выжить, раз уж ей, в отличие от многих, был дан такой шанс. Поэтому, собрав всю оставшуюся волю в кулак, Микаса направилась к дому полковника, не узнавая ни одну из улиц изуродованного города и двигаясь практически наугад. В какой-то момент ей пришлось ненадолго снять противогаз: бежать в нём было очень трудно, и девушка хотела вдохнуть хотя бы немного воздуха. Однако запах, моментально окруживший её без защитного барьера, ужаснул и запомнился навсегда: это была страшная вонь горелого мяса, серы и удушающего дыма, едко забивающегося в лёгкие и вызывая сильнейший кашель. От этой вони выворачивало на физическом уровне. — Мама! — вдруг услышала Микаса и почувствовала, как ей в ноги что-то ударяется. Хорошенько прокашлявшись и опустив глаза, она увидела мальчика лет пяти — он смотрел прямо на неё, а ещё у него была выжжена вся правая половина тела, и вместо глаза зияла чёрная дыра. Микаса чуть было не отшатнулась в ужасе и отвращении, но жалость сковала её сердце, и она осторожно присела перед ним.  — Прости, но я не твоя мама, — грустно произнесла она, чувствуя, что вот-вот расплачется. Всё пережитое и увиденное казалось сном, и она до сих пор держалась, до конца не веря в происходящее, но, увидев этого ребёнка, кожа которого слезала клочьями, Микаса осознала, что всё по-настоящему, и прежней жизни уже не будет.  — Как тебя зовут? — спросил он, либо не чувствуя боли, либо в силу детской наивности не понимая, что с ним случилось.  — Микаса. А тебя?  — Джиро. Это значит второй сын, — произнёс мальчик спокойным голосом, словно ничего ужасного не произошло. — Правда мой старший братик остался дома. И мама осталась дома... А я подумал, что ты — это мама.  — А где твой дом? — спросила Микаса дрогнувшим голосом. Джиро внезапно осел на землю и схватился за голову.  — Ай, — всхлипнул он, — больно!  — Давай найдём твою маму? — Микаса, сама не особо веря в свои слова, повесила противогаз на сгиб руки и осторожно подхватила мальчика, поднимая на руки и вставая в полный рост.  — Мама и братик спят под домом, — тихо пробормотал Джиро, обхватывая девушку за шею слабыми руками и прижимаясь к ней. — Только весь дом упал прямо вниз.  Хрипло выдохнув, мальчик отпустил Микасу, обмякнув на её руках и уцелевшим глазом посмотрел на неё. Его взгляд был полон боли, ещё неосознанной и детской, но тем не менее Джиро знал — произошло что-то плохое. Микаса плакала, глядя в его крохотное, наполовину сгоревшее лицо, а затем и вовсе разрыдалась в голос, когда его взгляд остекленел, а грудь перестала беспокойно вздыматься. Девушка осторожно положила его на землю и, коснувшись века мальчика, прикрыла его. — Прости меня, пожалуйста, — прошептала она.  Поднявшись, девушка вновь надела противогаз и продолжила свой путь, чувствуя почти физически, как тяжёлый камень в груди сдавливает лёгкие, вынуждая тяжело дышать и громко всхлипывать: и без того ужасные ощущения от развернувшегося кошмара дополнила встреча с Джиро. Микаса понимала, что не смогла бы его спасти, но этот маленький мальчик, не успевший сделать ничего плохого, стал жертвой людей, развязавших очередную бессмысленную войну. Если уж эти чёртовы бомбы не щадили даже невинных детей, то имел ли этот мир вообще право на существование? Она продолжала пробираться через развалины, с трудом узнавая в них когда-то жилую. улицу. В какой-то момент на глаза попалась собака, бегущая от огня, скачущего по её шерсти: она добежала до канала и прыгнула в воду, тут же начав грести лапами. Это было единственное, что обрадовало Микасу — хоть какое-то живое существо, кроме неё смогло спастись. А затем, завидев холмы района Кой, едва дыша от усталости и пережитого ужаса, она впервые почувствовала прилив лёгкой и едва ощутимой, но всё же надежды: дома были куда целее, чем внизу, лишь выбитые стёкла и небольшие, уже потушенные воспламенения, чернеющие на полуразрушенных стенах, свидетельствовали о том, что страшный взрыв затронул и этот район.  Поднимаясь к холмам, Микаса остановилась, придерживая рукой противогаз. Она медленно стянула его, втягивая носом воздух — тут он всё же был чуть чище — и поправила выбившийся из волос гребень. Обернувшись, девушка со слезами на глазах взглянула на город, заполненный огнём и трупами. Раньше с этих холмов открывался прекрасный вид, особенно летом — плотно прилегающие друг к другу деревянные дома, сады украшенные цветущими растенями, переливающиеся хрустальными брызгами потоки воды, протекающие из многочисленных каналов — всё это было уничтожено. Теперь холмы Кой открывали вид на поверженный город — целый город, раздавленный жестоким чудовищем с торчащими острыми гильзами клыками, имя которому было война.  Микаса вновь надела противогаз и, тяжело дыша, продолжила свой путь, с трудом, но всё же вспоминая путь к дому Хидэо. Наконец, пройдя вверх по тропинке, она увидела знакомое здание и, подбежав, постучалась. Никто не открыл, и тогда она, решив не тратить время, бросилась к окну первого этажа, дёргая деревянную раму, лишённую стёкол, вырывая её и освобождая себе путь. Подтянувшись на руках, она ловко запрыгнула внутрь и, стянув противогаз, огляделась.  — Такахара-сама! — громко крикнула Микаса, замерев в пустой и тёмной гостиной. — Где вы? — Западное крыло! — раздался глухой голос из глубины дома, и девушка, подпрыгнув на месте, бросилась к источнику звука.  Как только она, заглядывая в каждую комнату на своём пути, наконец обнаружила Хидэо, то замерла от радости — кто-то всё же остался в живых! А затем в ужасе замерла, разглядев сквозь полутьму полковника, который сидел над Эреном, лишённым сознания.  — Эрен! — тут же воскликнула Микаса и, подбежав, упала перед ним на колени, осторожно обхватывая его лицо и совсем не обращая внимания на Хидэо, тщательно очищающего голову парня от крови.  — Хорошо, что вы выжили, — полковник прикрыл глаза и сжал пальцами переносицу. Кажется, он тоже не до конца осознал случившееся. — А что с Наоми и вашей мамой?  — Наоми, — Микаса стиснула зубы и, повернувшись к Хидэо, жалобно взглянула на него, — кажется, её больше нет. А до мамы я не смогла добраться — мост разрушен... Скажите, пожалуйста, как здесь оказался Эрен? И что с ним? Его что, пытали?  Она вновь посмотрела на возлюбленного и испуганно охнула — в полумраке ей не сразу удалось заметить, но за упавшими на лицо прядями волос, на месте левого глаза было лишь кровавое месиво, скрытое за бинтами. Встревоженным взглядом Микаса окинула его, и её дыхание чуть было не остановилось, когда она заметила, в каком состоянии оказалась левая нога Эрена: край брюк оплавился, превратившись в чёрную спёкшуюся кайму, а всё, что ниже колена, было обожжено чуть ли не до мяса. — Его не пытали, — спокойно ответил Хидэо и, заметив направление панически настроенного взгляда девушки, поспешил её успокоить: — он жив, хоть и сильно пострадал. Вы ведь тогда попросили спасти его, поэтому я всё же решил забрать его из тюрьмы и отправить в Германию...  — Почему вы не сказали мне? — сдвинув брови, возмутилась Микаса, вновь повернувшись к мужчине.  — Потому что это было крайне опасно, — устало вздохнув, Хидэо придвинулся ближе к стене и, прислонившись к ней спиной, устремил взгляд в потолок. — Он должен был отбыть на подлодке сегодня утром, но эта бомба... Я не знаю, что это, но я таких никогда не видел. Мне довелось наблюдать взрыв в окно — он был похож на гигантский гриб, растущий прямо из ада.  — Так всё-таки взрыв, — тихо произнесла Микаса и, сев рядом с Хидэо, потянула Эрена на себя, осторожно укладывая его голову себе на колени, мягко поглаживая его по голове и всё ещё чувствуя абсолютную дезориентацию от всего произошедшего — особенно от того, что её любимый был жив и находился сейчас рядом, ощущаясь как самая настоящая награда после пережитого ужаса. — Что с ногой Эрена? А с его лицом? Почему он ранен? — В момент, когда случился взрыв, он находился в комнате, которую я ему выделил на время пребывания здесь. Балка в этой комнате не выдержала ударной волны и рухнула — я думаю, он именно так лишился глаза...  — Лишился?! — в ужасе воскликнула Микаса, прикрыв рот рукой.  — К сожалению, да, но ему ещё повезло. А нога — это огонь перепрыгнул с крыш соседних домов, и повезло, что мне удалось подоспеть вовремя и потушить пламя, иначе от него остались бы лишь угольки.  — Я знаю, — Микаса судорожно выдохнула, вспоминая обгоревшие трупы и Джиро, половина тела которого была практически чёрной от ожогов, — я видела, пока шла. Там творится что-то ужасное — люди, животные, дома, машины — всё горит. Почему им надо было сбрасывать бомбу именно на наш город? Что мы, мирные люди, сделали им плохого? — Если бы не наш сумасшедший император, который не успокоился даже после смерти Гитлера, этого всего бы не было, — внезапно процедил сквозь зубы Хидэо, сжимая кулаки с такой силой, что на них вздулись вены.  — Я ведь тоже ненавижу это всё, — прошептала Микаса, поглаживая Эрена по волосам, — и всё же... Что конкретно я сделала американцам? А моя мама? А... Наоми?  На её глазах блеснули слёзы, и она поспешно отвернулась.  — Микаса, — он вдруг обратился к девушке без должного официоза и повернулся к ней, — ты даже не представляешь, какие изуверства всё это время творили наши люди, особенно с китайским народом. Точно так же, как японским верхушкам плевать на простых граждан вражеских государств, американским властям плевать на наших людей. Всё просто — по все стороны воюющих стран во главе сидят чёртовы животные, которые в своих интересах распоряжаются чужими судьбами, как им угодно, — Хидэо неприязненно поморщился, — Каждый, у кого в руках оружие против мира, — это враг, и не важно, на чьей он стороне.  — Такахара-сама... — Микаса растерянно взглянула на него, — Я знаю, что не время спрашивать, и всё же, мне стало интересно, почему вы не подали в отставку? Вы мыслите так, словно решительно настроены против власти, и я, конечно, с вами полностью согласна, но мне удивительно, что при этом всём вы остаётесь полковником императорской армии.  — Всё потому, что сначала, как и многие, верил в императора и его святость, а потом понял, что мой уход ничего не изменит. На моё место пришёл бы другой человек, который, получив полномочия, мог бы использовать их в своих интересах. Поверь, там достаточно извергов, которые, заняв такую должность, с радостью бы ей воспользовались.  — Неужели с вашей стороны никогда не было личной выгоды? Я всегда думала, что в первую очередь высокопоставленные военные боятся потерять привычный комфорт и достаток.  — Вынужден признать, что и это сыграло свою роль... Я не святой, и я это прекрасно понимаю, но как ещё выжить, когда ты уже находишься в таких условиях? Микаса промолчала, не найдясь в ответе и вновь взглянула на Эрена, страшно раненного, но — какое чудо! — живого. По противоположной от окна стене медленно, но с нарастанием забарабанил дождь.  — Нам нужно идти, — произнесла Микаса. — Возможно, в госпитале Красного Креста могут помочь — я видела, когда поднималась, район Сенда-мати не так сильно охвачен пожаром. — Лучше передохни немного, — Хидэо покачал головой. — Кажется, будет ливень. А ещё Эрен потерял много крови, и хотя я постарался остановить кровотечение, ему нужно набраться сил перед тем, как идти куда-то. Микаса удручённо вздохнула и устремила встревоженный взгляд в окно — косые капли дождя летели мимо, не попадая в дом, направляясь на северо-запад, и отчего-то ей показалось, что они были чёрными, словно с неба летела не вода, а нефтяные потоки. Поморщившись, Микаса отвела глаза, вновь глядя на Эрена, спящего у неё на коленях и тихо всхлипнула. Он должен был выжить, и она собиралась приложить к этому все усилия, потому что с неё смертей было достаточно. Потому что он в самом деле должен был стать её наградой за всё, что ей довелось пережить в эти долгие военные годы. Прикрыв глаза, Микаса нашла руку Эрена, лежащую на её колене, и нежно сжала. «Мы обязательно будем жить» — подумала она, а после — всё же позволила измученному организму погрузиться в сон.

***

Эрен проснулся в четвёртом часу дня, чувствуя боль в каждой части своего тела. Он не сразу понял, что лежит на чужих коленях, а когда осознал это, то резко подскочил и удивлённо уставился на Микасу.  — Ты, — выдохнул он, совсем не заметив, что по её щекам беспрерывно бегут слёзы. Поморщившись от резко стрельнувшей в голове боли, он коснулся лица, и его рука вздрогнула. — Что со мной случилось?  — Ты не помнишь, что произошло? — спросила Микаса, быстрым движением вытирая глаза.  — Нет... Несколько дней назад полковник Такахара забрал меня из тюрьмы, а сегодня утром я должен был отправиться в Берлин... — он нахмурился и вновь скривился от ударившей по лицу странной боли. — Я помню, как проснулся, как собирал вещи, и на этом всё. А что ты здесь делаешь? И что вообще происходит?  — Сегодня утром на Хиросиму скинули бомбу, — Микаса обхватила его руку, мягко сжимая пальцы, и отвела взгляд. —Страшную бомбу, она весь город разрушила... И ты от неё как раз пострадал. Ты лишился глаза, а твоя нога... Тебе не больно?  Она вскинула голову, встревоженно посмотрев на него. Он же медленно перевёл взгляд вниз и, увидев, в каком состоянии была его нога, испуганно охнул.  — Чёрт возьми! — воскликнул Эрен, инстинктивно сжимая руку Микасы. — Что это?! — Ожоги, — девушка придвинулась ближе, обеспокоенно глядя на него. — Ты не чувствуешь боли, да?  — Потом почувствую, — он застонал и схватился за голову, — а вот глаз... Больно, но пока что терпимо. Но как же так? — он жалобно посмотрел на неё. — Неужели совсем ничего нельзя сделать? — Хидэо наложил тебе бинты, я даже не видела, насколько всё плохо... Раз ты проснулся, нам надо будет как-то дойти до больницы. Город с утра охвачен огнём, но его уже тушат, так что мы можем попробовать добраться до госпиталя Красного Креста, — она прикусила губу и моргнула, прогоняя предательскую влагу с глаз.  — Микаса, — взгляд Эрена вдруг стал серьёзным и он, обхватив её лицо руками, внимательно посмотрел на неё, — ты сама-то как?  Она удивлённо вскинула брови, глядя на него, а через секунду её губы задрожали, и из глаз вновь покатились слёзы.  — Ужасно, — прошептала она, — ты даже не представляешь, какой кошмар там происходит... Я никогда, никогда это не забуду. Наоми погибла, мама, скорее всего, тоже, весь город разрушен, уничтожен, просто в щепки, а люди на улицах... — она ненадолго замолчала и, отведя взгляд, моргнула несколько раз, словно приходя в себя, а затем снова посмотрела на Эрена, — это ходячие трупы. Они горят заживо, с их тел слезает кожа, а глаза выпадают из глазниц. Это ад, настоящий ад, и я всё ещё не могу поверить, что это происходит на самом деле. Она снова всхлипнула, и Эрен притянул её к себе, крепко, но бережно обнимая и зарываясь пальцами в её волосы. От нахлынувшего шока он даже не успел осознать до конца, что она прямо здесь, рядом, и лишь прижимая её к себе, почувствовал, как тепло разливается по его груди, согревая даже в самый ужасный час. Это была она — живая, тёплая, пахнущая так же потрясающе, как и всегда, и этого было достаточно, чтобы не сдаваться и держаться за эту жизнь, даже несмотря на страшные ранения и разрушенный мир за окном.  — Я так сильно по тебе скучал, — прошептал Эрен. — Как же хорошо, что ты не пострадала, я бы не смог пережить. — Я боялась, что ты не проснёшься, — призналась Микаса, чуть отстраняясь и заглядывая ему в лицо. — Пыталась поспать, но в итоге большую часть времени плакала, потому что переживала, что потеряю ещё и тебя.  — Бедная моя красавица, — он коснулся её щеки, нежно поглаживая, и она прижалась лицом к его ладони, прикрыв глаза, — сколько же всего тебе пришлось вытерпеть.  — После всего этого мы просто обязаны выжить, — проговорила она тихо и, открыв глаза, придвинулась ближе, осторожно касаясь неповреждённой части лица парня.  Она прильнула к его губам нежным поцелуем, и он тут же опустил руки ей на талию, обнимая и притягивая к себе. В этом доме, пропахшем дымом и сыростью, под мрачным небом, виднеющимся за окнами с разбитыми стёклами, они вновь обрели друг друга, теперь ещё больше боясь отпускать. Бесконечно долго обнимаясь, словно восполняя казалось бы утраченное навек тепло, они наслаждались последними каплями надежды на что-то светлое, чудом сохранившимися в этом кромешном аду. Их пальцы переплетались, дыхание сливалось в одно, становясь общим, а сердца радостно бились — вселенная рушилась, но они всё ещё были друг у друга.  Тем временем Хидэо, отошедший проверить, кто из соседей остался в живых, мыслил совсем иначе: казалось бы, в этой жизни ему довелось перенести достаточно страданий, но это — это был апогей ужаса. Однако его пугало другое: ещё утром, глядя из окна на вспыхнувшую в мгновение ока Хиросиму, он не испытал ни страха, ни сожаления. Он просто смотрел: сначала на грибоподобный взрыв, взмывающий в небо, а потом — на последствия, ставшие для его родного города роковыми. И тем не менее, отчего-то в его душе была пустота, и это настораживало: он ведь должен был скорбеть, переживать, так почему же он не испытывал ничего, кроме замешательства и лёгкой грусти?  Всё встало на свои места, когда он, дойдя до полусгоревшего денника, увидел свою лошадь — она лежала на боку и не дышала. Замерев на месте, Хидэо раскрыл рот в ужасе, не ожидая увидеть такой картины. Кику не сгорела — огонь, кажется, даже не коснулся её, но, оказавшись в изолированном месте, один на один с пожаром, лошадь задохнулась от едкого дыма. Медленно подойдя к ней, Хидэо опустился на колени и, коснувшись бурой шерсти, погладил её по голове, словно она ещё могла что-то чувствовать.  — Кику, — прошептал полковник, и в его голосе была слышна вся боль, накопившаяся за этот страшный день и скрытая за защитной оболочкой, которую он сам ошибочно принял за равнодушие.  Ей было шестнадцать лет, Хидэо взял её ещё жеребёнком. Он сам её чистил, кормил, рассказывал о службе, а она смотрела на него своими умными тёмными глазами, напоминающими спелую вишню, словно действительно понимала. Она была не просто лошадью, она стала для него верной подругой, прошедшей с ним через многое, поэтому её потеря болезненно ударила по полковнику, и все эмоции вырвались наружу в одном лишь взгляде, которым он одарил свою любимицу.  — Самая хорошая девочка, — поникшим голосом проговорил он, поглаживая её за ушами, как она всегда любила.  Но медлить было некогда: две молодые жизни всё ещё были в его руках. Прочитав молитву полушёпотом, Хидэо взглянул на Кику в последний раз и, выпрямив спину, направился в дом. Пройдя по коридору, он зашёл в свой кабинет, где взял противогаз, а затем, вернувшись туда, где оставил Эрена и Микасу, застал их, нежащихся в объятиях. Заметив его, они тут же отпрянули друг от друга, словно их застукали за каким-то преступлением, и неловко отвернулись друг от друга. Хидэо лишь покачал головой и, окинув Эрена изучающим взглядом, изрёк: — Сам идти явно не сможешь, будешь на нас опираться. Хорошо, что проснулся, дождь как раз закончился. Вот, держи, — с этими словами он наклонился к парню и протянул ему противогаз. — У Микасы свой есть, а ты наденешь мой. — А как же вы? — Эрен несогласно сдвинул брови, уже понимая, к чему это всё ведёт.  — У меня только один. Даже не спорь — я прошёл десятки сражений, моё тело крепче твоего, к тому же ты ранен.  — Я так не смогу, — Эрен упрямо мотнул головой. — Вдруг вы задохнётесь в этом дыму?  — Такахара-сама, можно ведь что-то придумать, — тихо произнесла Микаса, глядя то на одного мужчину, то на другого.  — Возьму влажное полотенце и прикрою лицо, ничего критичного в этом нет, — Хидэо кивнул на прихожую, виднеющуюся в конце коридора и потряс противогазом перед лицом Эрена. — Давайте не будем тратить время.  С трудом и болезненными стонами поднявшись, парень сердито посмотрел на Хидэо и коротко изрёк: — Нет.  — Эрен! — воскликнула Микаса, вскакивая следом. — Если ты его не наденешь, то и я не надену.  Бросив в её сторону упрямый взгляд исподлобья, Эрен сокрушённо вздохнул и, резким движением вырвав противогаз из рук Хидэо, надел его,быстро фиксируя ремни на голове и игнорируя боль там, где прежде был левый глаз. К собственному удивлению, он не хотел, чтобы полковник погиб — казалось бы, соперник; тот, кто претендовал на руку его любимой, но за эти несколько дней Эрен начал испытывать к нему искреннюю симпатию. Ему хотелось отплатить Хидэо той же добротой, какую тот безмолвно и безвозмездно проявлял к нему, и это желание злило — Эрену казалось, что конкретно к этому человеку он не должен был такого испытывать.  Их путь оказался труднее, чем виделся поначалу: изнуряюще долгая дорога сквозь обломки зданий и следы пожара — в сгущающихся сумерках все эти разрушения выглядели ещё более зловеще, чем минувшим утром. Помимо их троих, то и дело в никуда брели обожжённые люди — тех, кто почти не пострадал, было в разы меньше, как и нетронутых огнём домов. Госпиталь Красного Креста оказался одним из немногочисленных хотя бы частично уцелевших зданий — он, в отличие от многих домов в Хиросиме, был железобетонным, а не деревянным, и это спасло его от обрушения, хоть он и напоминал теперь обгоревший скелет. Ударная волна выбила все окна, перекосила рамы и уничтожила внутреннюю отделку — но это было не столь важно, куда важнее оказалось то, что врачи, медсёстры и просто неравнодушные люди без устали оказывали помощь пострадавшим. Их было бесчисленное количество: лёжа на полу штабелями, так, что было не пройти, многие умирали, не имея шанса на спасение при своих ранах, а их лица напоминали кровоточащие опухшие маски, потерявшие сходство с человеческим обликом. Повсюду слышались стоны боли, воздух был отравлен болезненными запахами крови, гниющей плоти и смерти. Докторам и добровольцам приходилось перешагивать через людей, стоны которых сливались в общий, изматывающий и протяжный вой, гулом отдающийся по всему зданию — кто-то просил воды, а кто-то нечленораздельно кричал, и в этом крике слышалось всё земное страдание, сосредоточенное в одной больнице.  — Простите! — Хидэо остановил врача с тёмными кругами под глазами и окровавленным халатом. — У нас пострадавший.  Мужчина окинул взглядом Эрена, повисшего на плечах Хидэо и Микасы, которая поспешно стянула противогазы с себя и парня, открывая ему доступ к такому необходимому, пусть и заражённому смертью, воздуху. Эрен едва держался в сознании, ужасно изнурённый походом до больницы, практически на одной ноге и с обширной кровопотерей. Устало вздохнув, врач махнул рукой в сторону свободного угла, где уже лежали трое. Сильно побледневший и растрёпанный парень с наслаждением опустился на разложенный футон, как только они подошли к указанному месту. Хидэо умчался к врачам, чтобы узнать, не нужна ли помощь, а Микаса села рядом с Эреном и прикрыла глаза, не в силах больше смотреть: свет керосиновой лампы выхватывал из полутьмы всё новые и новые ужасающие картины, демонстрируя до неузнаваемости изуродованных людей.  «Моя Хиросима» — пронеслось в её голове вновь, и она легла рядом с Эреном, прикрывая глаза, стараясь не слушать крики боли, окружившие её, и надеясь, что по пробуждению весь этот кошмар наконец закончится. 

***

Как бы ни хотелось это признавать, но сгоревший город стал новой реальностью для жителей Хиросимы. Спустя пару дней стало известно, что это была ядерная бомба — новейшая разработка американцев, а девятого августа, после бездействия императора в ответ на взрыв в Хиросиме, такую же бомбу сбросили и на Нагасаки. Это стало последней и решающей точкой в истории войны, унесшей миллионы жизней и окунувшей мир в бездонную пучину страданий.  В первые дни Эрена ужасно лихорадило, и Микаса опасалась худшего, однако вскоре он пошёл на поправку — было понятно, что пострадавшая нога уже никогда не станет прежней, но тем не менее ожоги начали затягиваться, хоть и со страшной болью. Вместо левого глаза у него теперь был свежий шрам — веки поспешно сшили вместе, пока он лежал без сознания первые сутки, а сверху наложили свежие бинты. Эрену, конечно, всё ещё было тяжело смириться с потерей глаза, но, глядя на других пострадавших, он понимал, что ещё легко отделался, и, что самое главное, — Микаса была рядом с ним и в порядке. Она вместе с Хидэо помогала врачам ухаживать за больными, и на третий день их пребывания в госпитале вдруг услышала до боли знакомый голос, окликнувший её. Обернувшись и не веря своим ушам, девушка встретилась глазами с мамой, которая так же неверяще смотрела на неё из другого конца зала, заваленного больными и умирающими. Оказалось, что Аяко выжила благодаря тому, что спряталась в погребе, когда прозвучал сигнал тревоги, а когда услышала отбой, то не стала выходить, на всякий случай решив переждать чуть дольше. Дом Адзумабито, как и многие другие рухнул, но ей удалось выбраться из-под сгоревших обломков благодаря добровольцам, которые вовремя их потушили и помогли женщине.  — Я пришла сюда сегодня утром, а до этого искала тебя по всему городу и двое суток провела в полях, — Аяко покачала головой, глядя на дочь, одетую, как и она, в грязный халат. Они отошли к дальней стене, чтобы поговорить и, кажется, обе не могли поверить, что им посчастливилось вновь увидеть друг друга. — А что с Наоми? — Она не выжила, — тихо проговорила Микаса. — Мы были вместе, когда это произошло, но я не попала под взрыв, а она — да. — Какая ужасная несправедливость, — прошептала женщина и, отведя потрясённый взгляд, окинула им больных, лежачих на своих футонах. — Столько хороших людей пострадало, столько умирает... Наоми была такой замечательной и столько всего пережила, неужели боги в самом деле посчитали, что она заслужила такую смерть? — Я думала, что ты тоже погибла, — глаза Микасы заблестели от нахлынувших воспоминаний. — Я увидела разрушенный мост, пожар на нашей стороне, и подумала, что больше никогда тебе не увижу... Поверить не могу, что вновь говорю с тобой.  — Девочка моя, — Аяко всхлипнула, обхватила её за плечи и, притянув к себе, крепко обняла. — Если бы ты только знала, как я тебя люблю.  В этом же госпитале госпожа Адзумабито с большим удовольствием познакомилась с возлюбленным дочери. Кажется, теперь, после всего случившегося, уже не имели значения ни приписанные Эрену преступления, ни помолвка Микасы — во всяком случае Хидэо прямым текстом сказал, что в этом браке больше ни для кого нет смысла. Никто не знал, но он, вечерами ухаживая за больными и промывая их раны, то и дело замечал, как двое молодых людей, забившись в тёмный угол, влюблённо воркуют, глядя друг на друга, словно забывая обо всём происходящем. И если до этого он лишь предполагал, что в их случае это настоящая любовь, то теперь убедился воочию — и больше не собирался разрушать. Он никогда прежде не видел Микасу такой счастливой, как рядом с этим парнем: Эрен был покалечен, болен, но она всё равно смотрела на него взглядом, полным самых искренних чувств, и это было главным доказательством, что даже в таком жестком мире всё ещё оставалось место для любви. В один из вечеров Хидэо, ухаживая за особо запущенной раной молодого мужчины, превратившейся в сплошной гнойник, вдруг почувствовал, что ему стало плохо. Он тут же выбежал на улицу, где его моментально вывернуло, и он ещё несколько минут смотрел вдаль, выглядывая поблёскивающие сквозь сумрачный туман звёзды, пытаясь отдышаться и приходя в себя, пока его плеча осторожно не коснулась женская рука.  — С вами всё в порядке? — спросила молодая медсестра, и Хидэо виновато покосился на неё.  — Да. Наверное, не выдержал.  — Это нормально, — девушка ободряюще улыбнулась ему. — Мы ведь никогда с таким не сталкивались, и нам всем время от времени становится плохо. Главное, что вы продолжаете помогать, ведь даже наши доктора, и те не все выдержали находится столь долгое время рядом с атомными людьми. Вы молодец, господин. Она коротко поклонилась ему и исчезла в здании. Хидэо тяжело вздохнул, а затем, выйдя на улицу, сел на бетонный выступ у крыльца и прикрыл глаза. Его окружала непривычная тишина: стрекот цикад и сверчков, шуршание и пение птиц — всё это исчезло, ведь ядерная бомба беспощадно уничтожила фауну, а вместе с ней и привычные звуки уходящего в ночь города.  Молодая медсестра была полностью права, далеко не все люди были способны выдержать нахождение среди таких больных, а уж тем более — ухаживать за ними. Вместо звуков цикад теперь было можно услышать лишь жужжание мух, которые вместе с личинками покрывали тела пострадавших, размножаясь в антисанитарных условиях с бешеной скоростью. Разумеется, от картины всеобщего разложения, многим становилось плохо, но, к ужасу Хидэо, в его случае всё оказалось гораздо хуже: рвотные позывы не прекращались, превратившись в кровавые, и вдобавок к этому, достаточно скоро его пальцы поразил страшный тремор, из-за чего он больше не мог помогать больным. Он окончательно осознал, что с ним происходит, когда волосы на его голове стали выпадать клоками, а на своих руках он заметил сыпь — такую же, какую видел множество раз на коже людей, умирающих от странной болезни, симптомы которой не вписывались ни в одну известную клиническую картину.   Он понял, что был обречён.  Хидэо не стал говорить об этом ни врачам, ни Аяко, ни Эрену с Микасой, вместо жалоб продолжая хоть как-то, хоть в мелочах помогать до тех пор, пока его состояние не стало слишком тяжёлым, чтобы его игнорировать, и ему не велели прекратить изводить себя. Тогда он решился рассказать об этом Эрену и Микасе, которые, сидя в уже излюбленном углу, тут же попытались найти выход из ситуации, перебирая болезни с подобными симптомами и думая, как можно вылечить полковника, но тот лишь остановил их дискуссию движением руки.  — Всё в порядке, — произнёс Хидэо, и Микаса встретилась с ним взглядом, отмечая, как сильно он поменялся: глаза словно ушли внутрь лица, а кости черепа стали видны куда более явно, обтянутые истончившейся кожей. — Я знаю, что меня ждёт и знаю, что мне уже не помочь.  — Нет, мы должны вас спасти, — настойчиво произнёс Эрен, глядя на него более чем уверенно. — Думаю, если добраться до Киото, то можно найти там более знающих врачей, которые не станут отмахиваться и вылечат вас. Ну же, вы ведь почётный гражданин Японии!  — Эрен, — Хидэо слабо улыбнулся, — спасибо тебе.  Это было единственное, что он ответил. Не стал спорить и доказывать что-то, ведь прекрасно понимал, что даже если в Киото и могли помочь, он бы уже не успел туда добраться. Этой же ночью Хидэо схватила сильнейшая лихорадка, всё его тело горело, а его кожа была серой и мокрой от выступившего пота. Эрен и Микаса, не сомкнувшие в эту страшную ночь глаз, были рядом и словами поддерживали полковника, как могли, но, кажется, он их совсем не слышал, находясь в полнейшей прострации. Казалось, что он уже одной ногой на том свете, но на какое-то мгновение его взгляд сделался предельно ясным, и он, посмотрев на молодых людей, сидящих перед ним, вдруг улыбнулся самой светлой улыбкой, пробивающейся ярким лучом даже сквозь исстрадавшийся взгляд. Они пребывали в полнейшем отчаянии, глядя, как мучается полковник, но их — их, а не его ждало прекрасное будущее, которое они, возможно, пока ещё не осознавали. По щекам Хидэо покатилась крупные слёзы, и он, устремив взгляд куда-то в пустоту, еле слышно проговорил:  — Я вижу любовь, — шумно втянув носом воздух, Хидэо, опустил веки и прошептал: — она прямо перед мной и всё ещё дышит, Рэйко... как же она прекрасна.  Микаса, плачущая без остановки, вдруг выпрямила спину, словно озарённая чем-то, и, быстрым движением запустив руку в карман, достала гребень с карпом, который носила при себе всё это время. Бережно взяв Хидэо за руку, она аккуратно разомкнула его пальцы и вложила туда гребень, накрывая его кисть своей рукой. Удивлённо вскинув брови, Хидэо чуть приоткрыл глаза и блестящим от слёз и лихорадки взглядом посмотрел на Микасу. Чуть сжав руку, мужчина ощутил вес гребня и гравировку, сделанную когда-то руками той, по кому он тосковал больше всех на свете, и, чувствуя свой конец, вдруг испытал искреннее счастье  — все эти годы он мечтал о встрече с ней, и теперь она была так близко, что, кажется, под потолком он видел её священное сияние.  — Спи спокойно, Хидэо, — еле слышно проговорила Микаса, и он, благодарно улыбнувшись ей напоследок, навсегда закрыл глаза.  Эрен, до этого в ужасе глядящий на полковника, резко отвернулся, пряча слёзы: он и прежде не желал Хидэо смерти, а теперь отдал бы руку на отсечение, только бы тот жил. Увы, но это было невозможно: мужчина, который пару минут назад болел, но всё ещё улыбался, говорил и плакал, перестал дышать, и уже ничто не могло вернуть его к жизни.  — Он не заслуживал такой смерти, — проговорил Эрен, взглянув на умиротворённое лицо Хидэо.  — Ты прав, но... — громко всхлипнув, Микаса быстрым движением смахнула слёзы, — он так много страдал, так тяжело ему было... Он, быть может, даже не предполагал, что уйдёт не в одиночестве, и что кто-то в самом деле ценил его настолько, чтобы проводить в последний путь.  — Хорошо, что мы смогли быть с ним, — Эрен уже не сдерживал слёз, катящихся из уцелевшего глаза. — Для меня это великая честь.  Микаса придвинулась чуть ближе и положила голову ему на плечо. Они оба плакали, скорбя по Хидэо, лицо которого хоть и было искажено лучевой болезнью, впервые за долгое время выглядело настолько расслабленным и спокойным. Его рука сжимала гребень, который когда-то в своих волосах носила Рэйко — и если легенда о карпе, обращающемся в дракона, не лгала, то в эту ночь душа Хидэо, обрастая огненной чешуёй, взмыла в небо, вырываясь из человеческого ада, счастливо несясь навстречу такой же пылающей душе и наконец обретая свободу.