Тени сакуры

Май 1950 года. В окне трамвая отражались холмы, по-прежнему зелёные, а птицы, кружившие под облаками, радостно перекрикивали друг друга, несясь наперегонки. Микаса наблюдала за ними, прижавшись лбом к холодной поверхности окна, которое было приоткрыто, пропуская внутрь поезда запахи зелени, многочисленной стройки и надежды. Она не была здесь пять лет, боясь увидеть, во что превратился её родной город, но, узнав, что Хиросиму начали восстанавливать, всё же решила приехать. Деревянный пол легонько скрипнул, когда трамвай стремительно прошёл стрелку, а за окном послышались новые звуки: голоса рабочих, обстраивающих скелеты новых зданий, звучали весело и непринуждённо, словно и не было никакой бомбы пять лет назад, запомнившейся так, будто это было вчера.  Трамвай остановился, двери со скрипом разъехались в стороны, и на летнюю улицу  вышли двое: молодая женщина в заплатанной рубашке и длинной юбке, голубой волной струящейся в пол, и мужчина в двуборотом костюме и с чёрной повязкой на глазу, прихрамывающий на левую ногу. Взявшись за руки, они переглянулись, и мужчина ободряюще улыбнулся.  — Ты готова? — спросил он, и девушка, недолго подумав, кивнула.  Внимательным взглядом она окинула воздвигающиеся неподалёку здания, совсем не узнавая свой родной город, превратившийся в огромную стройку, но вместе с тем радуясь, что он не стал заброшенным памятником, посвящённым ужасам войны. Шумно втянув носом воздух, Микаса прикрыла глаза и, улыбнувшись, заправила за ухо прядь волос, которые сейчас были чуть ниже подбородка — она так и не вернулась к прежней длине, оставив тот свой облик в эпохе, где у неё не было свободы.  — Идём, — уверенно произнесла она и, сжав крепче руку Эрена, шагнула вперёд.

***

Район Сенда-мати процветал, несмотря на то, что пятью годами ранее он, как и многое в Хиросиме, состоял из завалов и обломков, убивших не меньшее количество людей, чем радиация и пожары. Зелёные поля, новые, в том числе и первые для Хиросимы многоквартирные дома, люди и животные, продолжающие жить в постепенно восстанавливающемся городе — всё это казалось чудом тем, кто запомнил Хиросиму пылающей, разрушенной и прокажённой.  — Надо же, они всё ещё лечат пострадавших от бомбы, — удивлённо проговорил Эрен, когда они с Микасой добрались до госпиталя Красного Креста.  Перебитые во время взрыва стены здания отстроили, и теперь было почти незаметно, что когда-то оно достаточно сильно пострадало. Однако за окнами было видно, что медсёстры и врачи, многие из которых остались здесь с того рокового дня, всё ещё помогали тем, кто переживал последствия атомной бомбардировки, хотя, конечно, пациентов стало куда меньше.  Устремив внимательный взгляд в одно из окон, Эрен вдруг вспомнил, как пять лет назад, когда он уже мог ходить при помощи костылей, ему довелось наткнуться на знакомое лицо — кажется, лицо было единственным, что чудом уцелело у практически целиком обгоревшего человека, лежащего среди прочих больных. Он издавал странный стрекот, похожий на звук цикад, словно хотел, но не мог из-за сожжённых голосовых связок, сказать что-то Эрену, который остановился и посмотрел на него сверху вниз. Он лишился обеих ног, и по злой иронии теперь не мог даже встать, чтобы оказаться с бывшим обер-лейтенантом лицом к лицу. Эрен знал, что это неправильно, но не мог не радоваться, глядя на то, как человек, мучивший его и его любимую, находится в столь плачевном положении.  — А перед смертью, оказывается, все равны, не так ли, господин генерал? — спросил он безразлично и, не обращая внимания на издаваемые ему в спину предсмертные хрипы, пошёл прочь.  Тем летом Микасе, как и многим другим уцелевшим жителям, выпал шанс эвакуироваться в Хацукаити, ставший приёмником для для тысяч раненых, во всяком случае Аяко собиралась перебраться именно туда и звала дочь с собой. Но девушка наотрез отказалась, заявив, что останется с Эреном, которому в силу его происхождения вряд ли позволили бы жить спокойной жизнью. Они оба проделали слишком долгий и полный препятствий путь, чтобы теперь разлучаться.  — Мы отправимся в Ямагата-мура, — заявила она, когда они с матерью обсуждали дальнейшее будущее, сидя поздним вечером на крыльце госпиталя. — Туда, откуда Наоми родом.  — Ох, Микаса, — Аяко жалостливо посмотрела на неё, — от деревни же почти ничего не осталось.  — Мы отстроим дом и будем жить там, вдали от посторонних глаз. Раз уж этот мир не принимает наши чувства, то он нам и вовсе не нужен, — строгий взгляд Микасы смягчился, когда она повернулась к маме. — Ты ведь можешь пойти с нами, зачем тебе в Хацукаити?  — Я обязана отправиться туда, — с сожалением произнесла Аяко, — на юго-западе живёт ещё одна наша ветвь во главе с моей тётушкой Киёми, и я должна присоединиться к ним, чтобы возглавить род по долгу старшинства, когда её не станет. К тому же... — она ненадолго замолчала, словно решаясь, говорить или нет, а затем вскинула подбородок и улыбнулась. — Вдруг твой отец вернётся и будет искать меня? Он знает, где живут наши родственники, и сразу отправится туда... — Ты правда веришь, что он жив? — перебила Микаса и тут же отвела взгляд, боясь, что её слова задели маму. Но Аяко лишь покачала головой и, всё так же улыбаясь, грустно ответила:  — Нет. Но пока я помню о нём, он будет жить для меня. И вы живите и не жалейте ни о чём. И хотя привыкнуть к новой реальности казалось сложной задачей, Микаса почему-то была уверена, что они справятся. В горах Ямагата-мура в самом деле оказались частично уцелевшие дома, и, войдя в один из них, Микаса обнаружила чудом сохранившееся фото в обгоревшей рамке с треснувшим стеклом — фото её отца с госпожой и господином Рошаль — родителями Наоми. Это была копия фотографии, хранящейся когда-то в разрушенном доме Адзумабито, давно сожжённой и казавшейся безвозвратно потерянной, но неожиданно найденной в доме погибшей подруги. Не раздумывая, они поселились именно там и постепенно стали восстанавливать дом, где когда-то жила Наоми. Микаса знала, что ей было бы приятно, если бы она только могла узнать, и иногда, выходя ночью на крыльцо, смотрела в звёздное небо, словно выискивая там погибшие души, которые, быть может, всё ещё наблюдали за ними. Тихая и уединённая жизнь казалась наконец исполнившейся мечтой: они занимались хозяйством, собирали и пили чай, о котором когда-то рассказывала Наоми, и даже несмотря на то, что нога Эрена всё ещё находилась в уязвимом состоянии, он старался делать большую часть работы, сердясь и ругаясь на Микасу, когда та бралась за что-то, требующее сильной физической нагрузки. Микаса же в ответ парировала тем, что он, вообще-то, должен лежать, учитывая полученные ранения, но Эрен упрямо продолжал колоть дрова, полоть грядки и часами сидеть на рыбалке, пока тянущая боль в заживающей коже не становилась совсем невыносимой, и он не возвращался домой, где Микаса заботливо смазывала его ожоги мазью, прихваченной в больнице во время побега из Хиросимы. — Что? — спросил он недоумённо, быстрым движением накидывая одеяло на покрытую шрамами и стянутой кожей конечность, после того, как Микаса, в очередной раз отложив мазь на прикроватную тумбу, нежно провела пальцами по его ноге.  — Смотрю, — ответила она и мягко улыбнулась.  — На что там смотреть? — проворчал он, чувствуя себя крайне неловко и уязвимо. — Не надо тебе такое видеть.  — Но я хочу. Микаса, упираясь коленями в кровать, подползла к нему и, нежно коснувшись обросшего щетиной подбородка кончиками пальцев, стянула чёрную повязку, скрывающую шрам, оставшийся на его лице заместо потерянного глаза. — Я урод, — тихо бросил Эрен сквозь зубы, отворачиваясь от неё и скрывая покалеченную часть лица за волосами.  — Не прячься, прошу. Ты — мой, — прошептала Микаса, осторожно касаясь его щеки ладонью и поворачивая к себе, — и для меня ты самый красивый.  Приблизившись, она коснулась губами навсегда закрытого века и нежно прижалась к его лицу щекой. Его руки немного неуверенно скользнули по её талии, а затем, почувствовав, как она прижимается к нему всем телом, Эрен крепко обхватил её и, перевернув, оказался сверху. Упираясь руками в матрас, он посмотрел ей в глаза, в которых читалось ничем не прикрытое и такое откровенное желание, что он даже немного смутился, но всё же взял себя в руки и наклонившись, прильнул к её губам. Микаса тут же с готовностью распахнула их, впуская его язык и, обхватив его торс ногами, нетерпеливо стянула с него рубашку, с наслаждением оглаживая его тело, каждую мышцу, скрытую под горячей кожей, и выдыхая со стонами от того, какие глубокие поцелуи он оставлял на её шее.  Быстрыми движениями расстегнув её рубашку, Эрен с вожделением уставился на вздымающуюся грудь, а затем, задрав длинную юбку, с удивлением обнаружил, что девушка не надела бельё, и тут же скользнул рукой к её промежности, уже горячей и влажной. Почувствовав его пальцы, ласкающие её, Микаса издала громкий стон и сжала ноги, усиливая ощущения, в ответ на что его палец плавно вошёл внутрь неё.  — Я хочу тебя, — прошептала она, краснея и заглядывая ему в лицо. — Но достоин ли я тебя? — спросил он осторожно, смущаясь от её неожиданного напора.  — Я люблю каждый твой шрам, — жарко проговорила Микаса и, скользнув руками вниз по торсу, отогнула резинку белья, высвобождая возбуждённый орган, и тут же сжала его рукой, совершая ритмичные движения.  Дыхание Эрена сбилось, вздохи превратились в стоны, и он, вытащив пальцы, поглаживающими движениями размазал сочащуюся влагу по мягким складкам, а затем, направляя себя рукой, вошёл, тут же начав двигаться в ней.  — Быстрее, прошу, — прошептала она, сжимаясь внутри от удовольствия и прижимаясь к нему грудью.  Тяжело дыша, Эрен крепко обхватил её за талию и, выйдя ненадолго, резким движением перевернул её на живот, тут же войдя вновь, и продолжил двигаться, сжимая мягкие ягодицы. Микаса громко стонала, выгибаясь чуть назад и подстраиваясь под его ритм, а когда он, прижавшись торсом к её спине, сначала сжал её грудь, а затем опустил руку к животу и ниже, находя главную точку наслаждения, она вскрикнула от неожиданности. Уткнувшись пылающим лицом в подушку, девушка издавала такие звуки, за которые ей было бы стыдно, если бы только наслаждение не было таким сильным.  Когда Эрен, совершив два последних, особо сильных толчка, вышел, кончая ей на спину, она ненадолго выдохнула, но он тут же заполнил её двумя пальцами, лаская и доводя до высшей точки удовольствия, пока она, сжав его пальцы изнутри, не задрожала всем телом, мгновенно обмякнув. Это был первый раз за долгое время, когда они занимались любовью, и это было так ярко, что следующей же ночью они вновь оказались в объятиях друг у друга, полностью обнажённые и готовые отдаться без остатка.  Спустя некоторое время Микаса осознала, что у неё уже давно не было месячных, и сначала она подумала, что беременна, но живот не рос, да и другие симптомы отсутствовали. Тогда ей в голову пришла мысль о том, что это — последствия радиации, проявившиеся в её организме неожиданным образом и лишившие её возможности когда-либо иметь детей. Прежде она вообще не задумывалась о потомстве, рассматривая деторождение лишь как свой долг, но, если говорить откровенно, после всего увиденного она была не готова выпустить в этот ужасный мир ещё одну жизнь, а потому не сильно расстроилась. Ей было страшно только разочаровать Эрена, и она несколько дней думала, как преподнести ему эту новость. В итоге Микаса решила просто сказать как есть и, подойдя к Эрену, который, сидя за столом, с удовольствием доедал тушёные овощи, сообщила, что, скорее всего, никогда не сможет родить. Удивленно уставившись на неё, он спросил: — И что с того?  — Примешь ли ты меня такой? — тихо проговорила она, и у Эрена сжалось сердце — неужели она в самом деле считала себя виноватой?  — Послушай, — взяв Микасу за руку, он потянул её на себя, усаживая к себе на колени и заглядывая в глаза, — я уже тебя принял. Ты — это ты. К тому же, посмотри, каким ты приняла меня, — он усмехнулся, — одноглазый       калека, я же иногда даже пройтись ровно не могу. Она неожиданно всхлипнула, глядя на него, а затем обхватила его шею руками, крепко обнимая, и прошептала: — Я так сильно тебя люблю... В её словах было столько благодарности и тепла, но Эрен порой сам поражался, как она всё ещё не сбежала, ведь он искренне считал своё тело крайне безобразным и бесполезным, ощущая себя обузой. Когда они гуляли по лесу, он иногда удивлённо смотрел на Микасу, спокойно шагающую рядом с ним и держащую его под руку: она в самом деле не ждала, что он станет прежним, она просто была рядом, и ей этого было достаточно. «Удивительная девушка» — думал он, каждый раз исподтишка разглядывая её и тайно любуясь.  В феврале сорок шестого, спустя неделю после того, как Микасе исполнилось двадцать четыре, в Ямагата-мура неожиданно появились люди. Восемь человек, по внешнему виду которых сразу было понятно, что они пережили взрыв в Хиросиме. Первой их заметила Микаса, увидев в окно, и Эрен, накинув пальто и опираясь на костыль, которым приходилось пользоваться, когда нога начинала ныть, вышел на снежную улицу.  — Здравствуйте, — поклонился ему мужчина, идущий во главе группы, как только Эрен приблизился к ним. У этого мужчины были бинты на лице, скрывающие страшные ожоги, и не было кистей обеих рук. — Простите, если потревожили вас, мы думали, что здесь никто не живёт. Мы можем уйти, — он оглянулся на стоящих позади людей — четверо мужчин и две женщины, одна из которых держала на руках девочку лет четырёх. Все эти люди имели серьёзные повреждения и ожоги, у кого-то, как и у Эрена, не было глаз, а кто-то лишился конечностей.  — Зачем вам уходить? — он непонятливо нахмурился. — Оставайтесь, если хотите, только тут особо негде жить... Все дома разрушены.  Он оглянулся назад — Микаса, кутаясь в шаль, вышла из дома и напряжённо следила за разговором.  — От нас в Хиросиме все шарахаются, — подала голос женщина, держащая девочку на руках. — Мы все раньше соседями были, но после бомбардировки потеряли свои семьи, а дальние родственники нас не принимают — думают, что мы заразны. Вот мы и решили, что стоит поискать новое место для жилья. Вы ведь не боитесь, что заразитесь от нас? — Нет, что вы. Я тоже пострадал от бомбы, и именно поэтому я здесь, — он вновь обернулся и кивнул на Микасу. — А эта девушка — моя жена. Мы сами отстроили один из домов, где теперь живём, и, если хотите, можем помочь и вам.  — Господин, поверьте, мы в долгу не останемся! — тут же радостно  воскликнул один из мужчин.  Таким образом, постепенно деревня Ямагата-мура наполнилась жизнью: те, кто были более дееспособны, помогали остальным, а к началу лета грядки наполнились первым урожаем, которым жители обменивались друг с другом, наконец разбавив рацион, состоящий из прошлогодних запасов и найденных в сохранившихся погребах консервов. Не желая более выживать, Эрен, понимая, что уже вполне способен самостоятельно ходить на дальние расстояния, рискнул найти работу в Хиросиме. Он напрямую обратился в мэрию, заявив о своих навыках переводчика, и, к счастью, им как раз не хватало людей для ведения документации и корреспонденции с зарубежными городами-побратимами. Получив эту работу, он стал каждую неделю ездить до Хиросимы на трамвае, забирая документы, которые переводил дома, а спустя неделю отвозил выполненную работу и принимал новые задания. В один из вечеров, когда он почти уснул за рабочим столом, Микаса подошла к нему и нежно коснулась плеч, мягко их массируя.  — Не стоит так перетруждаться, ты ведь можешь доделать это потом, — она наклонилась к нему и, поцеловав в висок, прошептала: — а сегодня я жду тебя в своих объятиях.  — Даже так? — вскинув голову с неожиданно проснувшимся энтузиазмом, Эрен улыбнулся краем губ. — Последний абзац, завтра отправлю в муниципалитет. Немецкая техническая документация — это сущая каторга, клянусь. Я уже готов сам переквалифицироваться в инженеры, только бы не мучиться с этими терминами. — Может, я могу тебе как-то помочь? — девушка сочувствующе взглянула на него, и Эрен, встав из-за стола, притянул её к себе.  — А к чёрту этот абзац, доделаю завтра, — и, подхватив её на руки, взвалил на плечо, унося в спальню. Вскоре и Микаса вернулась к прежней жизни: с тех пор, как они поселились в Ямагата-мура, её веера висели на стене прихожей, а она отчего-то боялась к ним прикасаться. Но однажды, когда Эрен уехал на работу, она всё же решила, что не даст случившемуся сломать себя. Она взяла веера и, выйдя на небольшую полянку, как раньше, вспорхнула в своём боевом танце, понимая, как же сильно по этому соскучилась. За этим занятием её застала Мэй — та самая четырёхлетняя девочка, пришедшая вместе с мамой из Хиросимы. Заметив на себе её по-детски заинтересованный взгляд, Микаса остановилась и с улыбкой спросила: — Нравится?  — Да, — произнесла она и, опустив глаза, смущённо добавила, — я хочу быть как вы, Микаса-тян. — Хочешь, чтобы я научила тебя? — присев перед Мэй, девушка улыбнулась, а та, посмотрев на неё быстро кивнула, и тогда она протянула девочке один из вееров. — Держи.  Так Микаса обрела ученицу, продолжив дело, которое когда-то завещала ей Сэцуко. Несмотря на сильные ожоги обеих рук, Мэй училась усердно, и через пару месяцев всё немногочисленное население деревни собиралось, чтобы посмотреть на их совместные выступления, в том числе и отец, и мама Мэй, которой оставалось жить ещё три года то тех пор, пока рак, вызванный лучевой болезнью, не убил её. Множество раз Эрен предлагал Микасе съездить вместе с ним до Хиросимы, но она наотрез отказывалась — слишком свежими были шрамы. Иногда, когда она навещала маму в Хацукаити, то проезжала мимо Хиросимы, но только спустя пять лет после роковой бомбардировки, Микаса наконец согласилась на поездку. Теперь же она совсем не жалела, что приехала: улицы сильно поменялись, обросли новыми зданиями, а от старых ничего не осталось, но тем не менее были и неизменные вещи. Например, кладбище, где покоился прах Хидэо — умиротворённое место, напоминающее о быстротечности жизни, лишь поросло густой травой. Эрен, пожалуй, был единственным, кто регулярно приходил на могилу Хидэо и ухаживал за ней, а теперь вместе с ним пришла и Микаса, чтобы наконец почтить память господина Такахары. «Полковник с золотым сердцем» — гласили иероглифы на могильном камне, который Эрен поставил сам, как только у него появились первые заработанные деньги. Рынок на улице Хондоори всё ещё функционировал, а бункер, сохранивший жизнь Микасе, стоял на своём месте, и тень Наоми, погибшей в тот страшный день, напоминала о случившемся. Увидев её, Микаса словно почувствовала удар под дых и лишь крепче сжала руку Эрена, который за прошедшие годы научился понимать её состояния без лишних слов.  Мост Айой, на который упала бомба «Малыш», уже вовсю восстанавливали, и его внешний вид обещал, что вскоре он будет прежним. Остановившись, Микаса внимательно посмотрела на ту сторону — туда, где когда-то был её дом, а затем закрыла глаза, вспомнив ужасные картины: полумёртвых людей в реке, крики помощи и столбы огня, пылающими кустарниками покрывающие землю. — Здесь ведь раньше жили люди, — прошептала Микаса, глядя на свой разрушенный район, виднеющийся за пределами моста, — прекрасные люди, удивительные, словно деревья сакуры... А теперь от них остались лишь тени.  — Сакура пережила взрыв, — вдруг произнёс Эрен и, повернувшись к Микасе, кивнул в сторону вишнёвых деревьев, которые ничуть не поменялись и теперь вновь распускали навстречу солнцу свои прекрасные розовые лепестки, в этому году достаточно поздно доцветая и напоследок даря миру свою красоту.  — И правда, — удивлённо произнесла она и, сцепив руки в замок, уставилась на то самое место, которое когда-то было её убежищем для занятий тэссендзюцу.  Эрен задумчиво посмотрел на неё, а затем поправил собранные в хвост волосы и вновь перевёл взгляд на розовеющие по ту сторону реки деревья.  — Я слышал, что у вас есть легенда о божестве Ниниги, который спустился на землю и из двух дочерей бога гор — Скалы и Цветущей — выбрал себе в жёны Цветущую, — произнёс он и замолчал, словно забыв окончание легенды.  — И за это бог наказал его, дав его потомкам такой же век, как и цветение сакуры — короткий, но прекрасный, — закончила Микаса, грустно улыбнувшись.  — Могу его понять, — Эрен пожал плечами и, приобняв Микасу, притянул её к себе, — если бы мне обещали вечность, но без тебя, я бы тоже всё равно выбрал тебя... И взгляни-ка: цветение быстротечно, зато что эти деревья смогли пережить — представить сложно.  — Как цветение сакуры, короток наш век, но память о нём будет жить в сердцах, тех кто нас любил, — изрекла Микаса и положила голову на плечо Эрена.  Они замолчали ненадолго, разглядывая вишнёвые стволы, распускающиеся к небу, словно ранний рассвет, а затем Эрен нарушил тишину: — Ты же помнишь, что именно здесь мы с тобой познакомились? — Ага, а потом ты приходил сюда и пялился на меня, — усмехнулась Микаса, легонько пихая его в бок.  — Наблюдал, — поправил он с важным видом.  — Даже не надейся, я это никогда не забуду, — рассмеялась девушка, и он улыбнулся ей в ответ.  Взявшись за руки, они пошли дальше, оставляя позади мост Айой, видевший любовь, горе и смерть. Уже вечерело, и им пора было возвращаться домой, пока последний трамвай не успел уехать. Пять лет назад Эрен заметил первую расцветающую сакуру — первую в своей жизни и в той весне, и отчего-то обрадовался, а теперь наблюдал, как заканчивается её очередное ежегодное цветение. Он не знал, увидят ли они с Микасой новое цветение в следующем году, и уже давно перестал полагаться на завтрашний день — жизнь оказалось на удивление непредсказуемой штукой. Страхи, сомнения — всё это, конечно, присутствовало, но было так ничтожно и не важно... Куда важнее была она — её любящие серые глаза и тёплая рука, которую Эрен нежно сжимал — та самая девушка, которая когда-то сказала ему не надеяться на дружбу с ней, а теперь вела его за собой, в их общий дом. И эти моменты в самом деле стоили вечности.