Жизнь — нитка жемчужин

С каждым проглоченным пальцем это странное чувство становится всё сильнее. Похоже на прескевю — только донимает не слово, а заблокированное воспоминание. Назойливое ощущение, будто забыл что-то важное о себе, но никак не можешь понять, что именно. И даже если кажется, что сейчас поймаешь прошлое за хвост, его змеиная гибкость вновь оставит тебя ни с чем. Юджи смотрит на свои руки, и ему кажется, что они не его. Можно было бы подумать, что всё дело в истончающемся контроле над собственным телом — в конце концов, чем больше проклятых пальцев оказывается в желудке Итадори, тем сложнее ему становится держать Сукуну в узде. В таком случае странные навязчивые мысли — тревожный звоночек, сигнализирующий о том, что Король проклятий начинает постепенно вытеснять Юджи, присваивая его тело себе. Если бы тот поделился с кем-то своими мыслями, ему бы наверняка именно это и сказали. Но Юджи знает, что дело не в этом. Он уже терял контроль над собой и прекрасно помнит, как это ощущается. Его же мучает то, что он забыл. Поэтому он копается в памяти, как в речном иле — перебирает камешки воспоминаний, блестящие чешуйки, хрупкие ракушки. Песок мокрый и вязкий, пальцы застревают в нём, оставляют отпечаток своей формы. Итадори сидит на берегу воображаемой реки и понимает интуитивно, что она слишком мелкая для того, что он ищет. Ему всего пятнадцать лет — он так мало видел в этой жизни. В удочке нет смысла, потому что даже на середине водоёма дно можно нащупать руками. То, что он забыл, гораздо древнее, и, возможно, выловить искомое Итадори сможет только рыбача на реке Сандзу. Вряд ли на свете есть что-то глубже неё. Разве что скука Сукуны. Юджи абсорбирует его фрагмент за фрагментом, и всё чаще видит чужие сны вместо своих — о давно ушедшей эпохе и людях, которых он никогда не знал, о силе, которую трудно вообразить, и крови, которой хватило бы на целое море, об одиночестве — таком же безграничном, как пустота Годжо-сенсея. Внутренности, в которых Сукуна копается его руками, чавкают прямо как ил воспоминаний, который Юджи скребёт не своими пальцами. "Когда-то я был частью тебя, а теперь ты — часть меня", — думает Итадори отстранённо. Мысль проходит по касательной, почти не затрагивая ума. Он ещё не понимает, что она значит. "Когда-то ты был частью меня", — нехотя соглашается голос в его голове. И только через сутки после инцидента в Сибуе Юджи наконец ловит змею за хвост. Он отмывает (не)свои руки от крови в грязной раковине и встречается с Сукуной взглядом в зеркале. — Когда-то мои глаза были на твоём лице, — говорит он. — А теперь твои на моём. Сукуна улыбается ему окровавленным ртом. Вода выглядит бурой, но в помещении полутемно и поэтому Юджи не понимает, действительно ли она ржавая или всё дело в недостатке освещения. Может быть, из-под крана льётся вовсе не вода. — Когда-то ты убивал моими руками, а теперь мне приходится убивать твоими, — продолжает Юджи. Засохшая кровь не вымывается из-под ногтей. Он чувствует себя насквозь грязным и не уверен, что это можно как-то исправить. Его вина настолько огромна, что её не искупить и за тысячу лет. И он знает, что, в отличие от рук, она только его — от начала и до конца. — Я допустил ошибку, аники. Я должен был поглотить тебя ещё тогда — в материнской утробе. Тогда ничего бы этого не произошло. Сукуна смеётся так громко, что зеркало начинает дрожать. — Кишка тонка, сопляк. — Не в этой жизни, — отвечает Юджи. В конце концов, из них двоих именно он перешёл реку Сандзу и вернулся назад. Теперь он старше на смерть и настолько же отчаяннее. Он проглотит Сукуну целиком, а затем убьёт себя его руками. Близнецы всегда считались плохим знаком в магическом мире.