Две стороны одной медали

Ленинград, 1991 год. Сентябрь. Общага встретила его запахом. Старый линолеум, кислые щи, сырость от протекающих труб. Миша стоял в коридоре с сумкой в руке и смотрел на облупившуюся зеленую краску на стенах. Двадцать три года жизни привели его сюда. В эту вонь. В эту серость. — Триста двадцать четвертая, — вахтерша даже не подняла головы от книги. — На третьем. Он пошел по лестнице, считая ступени. Почему-то считал. Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать. Глупо. В комнате было пусто. Две кровати с панцирными сетками, стол, табуретки, шкаф с оторванной дверцей. На подоконнике — окурок, забытый кем-то. Миша бросил сумку на пол, сел на подоконник, достал сигарету. Закурил, пуская дым в приоткрытую форточку. За окном — Ленинград. Серый, сырой, промозглый. Город, в котором он должен был стать тем, кем велел отец. "Будешь работать в музее. Руками". Отец не сказал "золотыми". Просто "руками". Потому что руки — это инструмент. А инструмент должен делать то, что ему велят. Миша посмотрел на свои руки. Пальцы длинные, нервные. Они хотели не реставрировать старые иконы. Они хотели сжимать гриф гитары. Он докурил, притушил бычок о подоконник. Черный след остался на краске. Когда дверь открылась, было уже темно. В комнату втиснулся парень с мольбертом под мышкой и здоровенным рюкзаком. Худой, светловолосый. Поставил мольберт к стене, огляделся. — Свободно? — Ага. Парень кивнул, начал разбирать вещи. Молча. Не представился. Миша смотрел в окно и молчал тоже. В комнате висела тяжелая тишина, нарушаемая только шуршанием пакетов. — Андрей, — сказал наконец парень. — Миша. Они даже не пожали руки. Первые дни они почти не разговаривали. Андрей вставал рано, уходил на пары, возвращался поздно. Садился за стол, доставал альбом, рисовал. Часами, не поднимая головы. Миша приходил когда попало. Мог явиться в шесть вечера, мог в час ночи. Пары почти не посещал — говорил, что тошнит от этой "реставрационной херни". Они жили параллельно. Два человека в одной клетке. Однажды ночью Андрей проснулся от звука гитары. Миша сидел на подоконнике, сжимая в руках старую акустику. Пальцы бегали по струнам — коряво, неуверенно, но с какой-то отчаянной злостью. — Разбудил? — спросил Миша, не оборачиваясь. — Нет. Андрей сел на кровати, прислонился спиной к холодной стене. Смотрел на силуэт в окне. — Чего не спишь? — Не спится. Миша дернул струну. Звук резанул тишину. — Отец звонил, — сказал он. — Спросил, как учеба. Сказал, чтобы не дурил. Андрей молчал. — А я и не дурю. Я просто... — Миша замолчал. Пальцы снова забегали по струнам. — Что? — Не знаю. Просто. Они помолчали. Миша играл что-то тягучее, грустное. Незнакомое. Может, свое. — У тебя неплохо получается, — сказал Андрей. — Врешь. — Нет. Миша обернулся. В темноте лицо было почти не видно — только блеск глаз. — Ты откуда знаешь? — Слышу. Миша хмыкнул, отвернулся обратно к окну. — Спасибо, — сказал он тихо. Так тихо, что Андрей не был уверен, что вообще это было. Прошло две недели. Андрей рисовал все свободное время. Наброски, этюды, портреты. Лицо Миши появлялось в его альбоме все чаще. То профиль, то руки, то вечно взлохмаченные волосы. Однажды Миша застал его за этим занятием. — Это я, что ли? Андрей замер. Потом медленно закрыл альбом. — Не смотри. — Дай сюда. Миша протянул руку. Андрей не отдал. — Дай, говорю. Андрей поднял глаза. В них было что-то... испуганное? Злое? Миша не понял. — Зачем тебе? — Посмотреть хочу. — На что? — На себя. Твоими глазами. Андрей помедлил. Потом открыл альбом, протянул. Миша листал молча. Страница за страницей. Пейзажи, наброски, лица. И его лицо. Много раз. — Ты хорошо рисуешь, — сказал он наконец. — Спасибо. — Почему меня? Андрей пожал плечами. — Ты рядом. Миша посмотрел на него. Долго. Пристально. — Ты странный, Князь. — Почему? — Не знаю. Просто. Он вернул альбом, отошел к окну. Достал сигарету, закурил. — У меня отец тоже рисует, — сказал вдруг Андрей. — Только не красками. Жизнями. Моей. Миша обернулся. — В смысле? — В смысле — хотел, чтобы я был удобным. Тихим. Незаметным. — Андрей говорил ровно, без эмоций. — А я не получился. — И что? — Ничего. Терпит. Миша смотрел на него. На его спокойное лицо, на руки, сжимающие альбом. — Терпит, — повторил он. — А ты? — А я рисую. Они замолчали. За окном шел дождь. Миша начал замечать. Как Андрей отводит взгляд, когда кто-то входит в комнату. Как сжимается, если на него слишком долго смотрят. Как молчит, когда можно было бы сказать. — Ты чего боишься? — спросил он однажды. — Ничего. — Врешь. Андрей посмотрел на него. Долго. Потом сказал: — Боюсь, что однажды не выдержу. — Чего? — Всего. Миша не нашелся, что ответить. В ту ночь он не спал. Смотрел в потолок и думал об Андрее. О том, как тот рисует. Как молчит. Как иногда смотрит — будто видит что-то, чего никто не видит. Под утро он услышал, как Андрей ворочается. Потом тихий всхлип. — Князь? — позвал он шепотом. Тишина. — Князь, ты чего? — Ничего. Спи. Миша не уснул. Утром он увидел, что Андрей не выспался. Глаза красные, под ними тени. — Плохо спал? — Нормально. — Врешь. Андрей промолчал. Собрал вещи, ушел на пары. Миша остался один. Сел на его кровать, провел рукой по одеялу. Еще теплое. В тот вечер Миша вернулся поздно. Пьяный. Андрей сидел за столом, рисовал при свете настольной лампы. Увидев Мишу, нахмурился. — Где был? — Гулял. — Напился? — А тебе какое дело? Андрей промолчал. Вернулся к рисунку. Миша стоял в дверях, покачиваясь. Смотрел, как двигается карандаш в руках Андрея. Как свет падает на его лицо. — Ты хороший, Князь, — сказал он вдруг. Андрей поднял голову. — Чего? — Хороший. Слишком. — С чего ты взял? — Вижу. Миша шагнул к нему. Остановился в шаге. Протянул руку — и не коснулся. Замер. — Ты чего? — спросил Андрей тихо. — Не знаю. — Миша убрал руку. — Не знаю, Князь. Он пошел к своей кровати, упал лицом в подушку. Андрей сидел, не двигаясь. Смотрел на его спину, на взлохмаченные волосы, на пальцы, вцепившиеся в край подушки. Потом вернулся к рисунку. Но рука дрожала. Утром они не говорили. Миша мучился похмельем, сидел на подоконнике, курил одну за одной. Андрей рисовал, не поднимая головы. В комнате висела тишина. Тяжелая, липкая. — Ты вчера... — начал Андрей. — Забудь. — Я не про то. Миша обернулся. — А про что? Андрей посмотрел на него. В его глазах было что-то, от чего у Миша перехватило дыхание. — Ты сказал, что я хороший. — Ну. — Это не так. Миша молчал. — Я не хороший, — сказал Андрей. — Я просто боюсь. — Чего? — Всего. Жить боюсь. Людей боюсь. Себя боюсь. Миша смотрел на него. На его руки, сжимающие карандаш. На побелевшие костяшки. — А меня? — спросил он тихо. Андрей замер. — Что — тебя? — Меня боишься? Долгая пауза. За окном загудел трамвай. — Не знаю, — сказал Андрей. — Наверное, тоже. Миша кивнул. Отвернулся к окну. — Ладно. Они молчали до вечера. За окном темнело. В комнате было тихо. Двое сидели в разных концах, разделенные несколькими метрами. И пропастью. Которую еще только предстояло перейти. Или не перейти никогда.