Вкус крови на льду

В «Хрустальном» пахло хлоркой, холодом и потом. Этот запах въедался в волосы, в одежду, в кожу — его невозможно было вымыть до конца, как невозможно забыть вкус первой любви или первого падения. Женя Медведева стояла у борта и смотрела на часы. Половина девятого вечера. Тренировка должна была закончиться в семь. Ноги гудели, спина ныла, в глазах начало двоиться от усталости. Но Этери Георгиевна Тутберидзе стояла в двух метрах от неё, скрестив руки на груди, и молчала. Это было хуже всего. Когда она кричала — было понятно. Когда оскорбляла — можно было стерпеть. Когда уничтожала взглядом при всей группе — Женя научилась уходить в себя, закрываться, ждать, пока закончится. Но когда Этери молчала, просто стояла и смотрела своим ледяным взглядом, от которого внутри всё замерзало, — Женя начинала дрожать. — Ещё раз, — сказала Этери. Голос спокойный. Ровный. В нём не было злости. В нём вообще ничего не было, кроме стали. — Этери Георгиевна, я уже… — Я сказала: ещё раз. Женя сглотнула и кивнула. Она оттолкнулась от борта и поехала в центр. Седьмой круг. Пятый риттбергер. Ноги не слушались, дыхание сбилось ещё полчаса назад, но она заставила себя разогнаться. Отталкивание. Вращение. Приземление. Падение. Она рухнула на лёд, больно ударившись коленом. Встала. — Ещё раз, — как заевшая пластинка. Восьмой круг. Шестой прыжок. Падение. — Ещё. Девятый круг. Седьмой прыжок. Она вошла в прыжок на ватных ногах, понимая, что сейчас что-то пойдёт не так. Тело не слушалось. Глаза застилала пелена. В воздухе она почувствовала, что теряет ось. Приземление — конёк пошёл юзом, она завалилась вперёд и всем весом упала на подбородок. Боль взорвалась в голове белой вспышкой. Женя не сразу поняла, что случилось. Она попыталась встать и почувствовала, что по шее течёт что-то тёплое. Потом увидела на льду красные капли. Потом ещё. И ещё. Кровь капала с подбородка на белый лёд, растекаясь алыми цветами. Сергей Дудаков, который всё это время тихо стоял у другого борта, рванул вперёд. — Этери Георгиевна, ей нужна помощь! Этери выставила руку, не глядя на него. Жест — даже не жест, просто движение, которым останавливают собак. — Не смей. Сергей замер. Этери медленно вышла на лёд. Коньки цокали по льду в такт её шагам. Она подошла к Жене, которая стояла на коленях в луже собственной крови, и остановилась прямо перед ней. — Встать. Женя подняла на неё глаза. Кровь заливала лицо, капала на форму, на руки. Подбородок горел огнём, во рту был металлический привкус. — Я не могу, — прошептала она. — Ты слышала, что я сказала? — Этери наклонилась, схватила её за подбородок рукой и заставила смотреть себе в глаза. — Встала. Женя встала. Ноги дрожали, мир плыл, но она стояла. — Красиво, — сказала Этери, рассматривая её лицо. Кровь текла по подбородку, капала на грудь. — Очень красиво. Теперь поехала круг почёта. Хочу, чтобы ты запомнила это на всю жизнь. — Что? — Женя не поверила своим ушам. — Может это поможет тебе кататься. Круг почёта. Вокруг катка. Чтобы все видели, какая ты у меня героиня. Или ты думаешь, что можно просто так разбить себе лицо и уйти? Женя посмотрела на Сергея. Он стоял у борта, сжимая планшет так, что костяшки побелели, но молчал. Все молчали. Даниил, который сидел на трибуне, уткнулся в телефон и делал вид, что ничего не видит. Женя выдохнула, развернулась и поехала. Кровь капала на лёд за ней — красные точки на белом, пунктирная линия отчаяния. Один круг. Второй. Третий. На третьем круге перед глазами поплыло, но она заставила себя ехать дальше. Этери стояла в центре и смотрела. Просто смотрела. Как на эксперимент. Как на произведение искусства. Когда Женя закончила третий круг и подъехала к борту, Этери кивнула: — В раздевалку. Завтра в семь утра как штык. И приведи себя в порядок, не пугай детей. Женя кивнула и пошла к выходу. Кровь капала на пол, на стены, на дверь раздевалки. В коридоре у неё подкосились ноги. Стены поплыли, свет показался слишком ярким, потом слишком тусклым, потом исчез совсем. Женя схватилась за стену, пытаясь удержаться, но пальцы скользили по краске, оставляя красные разводы. Она сползла вниз и села на пол, прислонившись спиной к стене. Голова кружилась. Во рту было солёное и металлическое одновременно. Она закрыла глаза. — Твою мать. Голос Этери раздался откуда-то издалека. Или близко? Женя уже не понимала. — Женя! Женя, смотри на меня! Кто-то схватил её лицо, заставил открыть глаза. Над ней было лицо Этери. Странное. Не такое, как всегда. В нём не было льда. Там было что-то другое. Что-то, чего Женя никогда не видела. — Не смей закрывать глаза! Ты слышишь меня? Не смей! — Я… я здесь, — прошептала Женя. — Дура, — выдохнула Этери. — Какая же ты дура. Она подхватила Женю на руки — легко, будто та ничего не весила — и понесла по коридору. Быстро. Почти бегом. Женя прижималась к ней, чувствуя запах её духов — холодный, цитрусовый, с нотками табака — и биение её сердца. Оно колотилось быстро. Очень быстро. — Этери Георгиевна… — начала Женя. — Молчи, — оборвала Этери. — Просто молчи. Она несла её по пустым коридорам «Хрустального», мимо закрытых раздевалок, мимо стендов с фотографиями чемпионов, мимо кулера с водой, мимо всего, что было их общей жизнью. В медпункте она уложила Женю на кушетку и заорала на вошедшего следом Сергея: — Врача! Быстро! Сергей выбежал. Этери села на стул рядом с кушеткой и взяла Женю за руку. Просто взяла. Не как тренер. Как человек, который только что чуть не потерял что-то очень важное. — Зачем вы заставили меня кататься? — спросила Женя тихо. Голос был слабым, но в глазах горел вопрос. — Затем, — Этери смотрела в стену, не на неё, — что ты должна быть сильной. Мир не прощает слабости. Никому. И тебе не простит. — А вы? Вы прощаете? Этери перевела взгляд на неё. Долгий. Тяжёлый. — Я не прощаю, — сказала она. — Я делаю сильнее. Женя хотела спросить ещё что-то, но в этот момент вошёл врач, и Этери отпустила её руку. Встала. Отошла к окну. Врач обрабатывал рану, накладывал швы, что-то говорил, но Женя не слышала. Она смотрела на спину Этери, на её прямые плечи, на то, как она сжимает свои руки за спиной. Пальцы побелели от напряжения. Когда врач закончил и вышел, Этери подошла к кушетке. — Спи, — сказала она. — Завтра тяжёлый день. — Вы уходите? — Женя поймала её за руку. Движение было отчаянным, почти детским. Этери замерла. Посмотрела на их сцепленные руки. Потом медленно высвободилась. — Я рядом, — сказала она. — Посижу здесь. Спи. Она села на стул и отвернулась к окну. Женя закрыла глаза. Сквозь пелену усталости и боли она чувствовала её присутствие — как тепло, как защиту, как что-то, чего не должно быть, но что есть. Утром, когда она проснулась, Этери уже не было. Но на тумбочке лежала записка: «Завтра в семь не опаздывай. И приложи лёд к щеке, чтобы не опухло. Э.Г.» Женя улыбнулась сквозь боль. Домой она приехала только к вечеру. Квартира встретила её тишиной и запахом пыли. Женя скинула куртку, прошла на кухню, села на стул и уставилась в одну точку. Подбородок ныл. Шрам будет. Врач сказал — на всю жизнь. Она думала о том, что будет завтра. Этери опять будет гонять её до потери пульса. Опять будет уничтожать взглядом. Опять будет делать вид, что ничего не было. Что той ночи в медпункте не существовало. Что она не держала её за руку. Звонок в дверь заставил её вздрогнуть. На пороге стоял курьер с огромным букетом белых роз. Таким большим, что он закрывал его лицо. — Медведева Евгения? Распишитесь. Женя расписалась, взяла букет, занесла в комнату. Поставила на стол. Нашла записку. Почерк Этери она узнала сразу — острый, резкий, летящий. «Красиво даже с кровью. Завтра в семь. Не опаздывай. Ты моя девочка.» Женя перечитала три раза. Ты моя девочка. Что это значило? Она не знала. Она вообще перестала что-либо понимать с той секунды, как Этери впервые посмотрела на неё не как на ученицу, как впервые довезла её до дома, как впервые обняла на тренировке, как впервые поцеловала куда-то в шею. Она села на пол, обняла букет и просидела так час, вдыхая запах роз и пытаясь разобраться в себе. Телефон пиликнул сообщением. Этери: «Цветы получила?» Женя: «Да. Спасибо. Очень красивые.» Этери: «Ты красивее. Даже с разбитым лицом. Завтра чтоб была как штык.» Женя: «Буду.» Этери: «Спи, моя девочка.» Женя смотрела на экран и не знала, плакать или смеяться. Она легла спать, обнимая телефон, и всю ночь ей снилась Этери. То с ледяным взглядом, то с цветами, то с руками в её крови. Утром в семь она была на льду. Этери стояла у борта как ни в чём не бывало. Та же чёрная форма, тот же тугой пучок, то же каменное лицо. — Явилась, — сказала она вместо приветствия. — Покажи всем, какая ты у нас героиня. В шрамах теперь кататься будешь. Оригинально. Запомнят. Женя проглотила обиду. Она уже знала этот механизм: вчерашняя нежность ничего не значит. Сегодня — новый день. Сегодня она снова просто ученица. Группа смотрела на неё с любопытством. Кто-то шептался. Женя вышла на лёд и начала разминку. Этери гоняла её так, как не гоняла никогда. Каждое движение комментировала ядовито. Каждую ошибку высмеивала при всех. — Ты что, забыла, как прыгать? Или решила, что теперь тебе всё можно? Женя молчала и делала. К концу тренировки она хотела только одного — уползти в раздевалку и не видеть никого. Но Этери зашла следом. Дверь закрылась с тихим щелчком. Женя стояла у шкафчика, спиной к Этери, и пыталась расстегнуть коньки. Руки дрожали. — Повернись, — сказала Этери. Женя повернулась. Этери подошла вплотную. Взяла её лицо в ладони, большими пальцами провела по шву на подбородке. Взгляд — изучающий, почти нежный. — Заживёт, — сказала она. — Красивая будешь. Шрам идёт тебе. Женя молчала, боясь дышать. Этери была так близко, что она чувствовала тепло её тела. — Знаешь, зачем я тебя гоняю? — спросила Этери. — Чтобы сильной была, — автоматически ответила Женя. — Правильно. Чтобы сильной. Чтобы никто не сломал. Кроме меня. И вдруг — резко, без предупреждения — она ударила Женю по щеке. Не сильно, но звонко. Голова Жени мотнулась в сторону. — Это за то, что вчера разревелась при всех, — голос Этери был спокоен, будто она комментировала погоду. — Ты чемпионка или тряпка? Чемпионки не плачут на людях. Женя закусила губу, чувствуя, как горит щека. В глазах защипало, но она сдержала слёзы. Этери тут же провела ладонью по той же щеке. Погладила. Нежно. Почти ласково. — Девочка моя, — прошептала она. — Ну чего ты? Я же люблю тебя. Ты моя. Моя девочка. Поняла? Женя смотрела на неё. В глазах стояли слёзы, но внутри что-то таяло. Что-то тёплое и болезненное одновременно. — Поняла, — выдохнула она. — Умница, — Этери убрала руку. — Иди умойся. Завтра в семь. Она развернулась и вышла, оставив Женю одну в раздевалке. Женя прислонилась к шкафчику и сползла на скамейку. Щека горела. Губы дрожали. В голове был полный хаос. Она ударила. И тут же погладила. Сказала «я люблю тебя». И ушла. После той раздевалки Женя вышла на ватных ногах. Щека ещё горела, но внутри было странное тепло — то самое, от которого хотелось улыбаться и плакать одновременно. Она шла по коридору, не видя ничего вокруг, прокручивая в голове каждое слово Этери. — Жень. Голос Даниила вырвал её из транса. Он стоял у входа в тренажёрный зал, прислонившись плечом к косяку. Вид у него был странный — не обычный, не привычный «Даня-добряк-хореограф». Он смотрел на неё как-то… жалостливо? Или тревожно? — Привет, — Женя попыталась улыбнуться, но губы не слушались. — Зайди на секунду, — Даниил кивнул внутрь. — Поговорить надо. — Я устала, Дань. Может, завтра? — Сейчас, — он взял её за руку и мягко, но настойчиво потянул в зал. — Это важно. Они зашли. Тренажёрный зал был пуст — только ряды велотренажёров, зеркала во всю стену и запах пота, въевшийся в воздух за много лет. Даниил закрыл дверь и прислонился к ней спиной, будто боялся, что Женя сбежит. — Что случилось? — Женя насторожилась. Даниил молчал несколько секунд, собираясь с мыслями. Потом выдохнул: — Я всё видел, Жень. — Что ты видел? — В раздевалке. Я шёл за тобой, хотел спросить про завтрашнюю репетицию. И увидел, как она зашла. И как вышла. И твоё лицо после. Женя замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз. — Дань, это не то, что ты думаешь… — А что я думаю? — Даниил шагнул к ней. Глаза у него были серьёзные, почти взрослые — не такие, как обычно. — Я думаю, что она тебя бьёт. Я думаю, что ты после этого выглядишь как побитая собака, которая всё равно любит хозяина. Я думаю, что это нездорово, Жень. Совсем нездорово. — Ты не понимаешь, — Женя отступила на шаг. — Это… это по-другому. — По-другому? — Даниил усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Она ударила тебя по лицу. Я видел след. А через минуту она гладила тебя по щеке и что-то шептала. И ты таяла. Я всё видел, Жень. Я не слепой. — Дань, замолчи. — Нет, не замолчу. — Он подошёл ближе, взял её за плечи. — Ты понимаешь, что это классика? Это же абьюз. Сначала удар, потом ласка, потом цветы, потом снова удар. И ты уже не понимаешь, где боль, где любовь. И привыкаешь. И думаешь, что по-другому нельзя. Но можно, Жень! Есть другие отношения! Есть люди, которые будут любить тебя, не причиняя боль! — Ты ничего не знаешь! — Женя вырвалась из его рук. — Ты не знаешь, что между нами! — А что между вами? — Даниил не отступал. — Расскажи мне. Потому что со стороны это выглядит как… как одержимость. Как болезнь. Как то, что сломает тебя, если уже не сломал. — Она любит меня, — выдохнула Женя. — Любит? — Даниил покачал головой. — Жень, любовь не бьёт по лицу. Любовь не заставляет кататься с разбитым подбородком. Любовь не унижает при всех. Это не любовь. Это контроль. Это власть. Это… Дверь распахнулась. На пороге стояла Этери. Она смотрела на них — на Даниила, который держал Женю за плечи, на Женю, которая выглядела загнанной в угол. Взгляд её был спокойным. Слишком спокойным. — Мешаю? — спросила она ледяным тоном. Даниил отдёрнул руки. Женя замерла. — Этери Георгиевна, мы просто… — Я слышала, что вы просто, — перебила Этери. Она вошла в зал, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной — точь-в-точь как Даниил минуту назад. Только в её позе не было защиты. Была угроза. — Ты учил её жизни, Дань? Рассказывал про абьюз? Про то, как надо любить? — Я… — Даниил сглотнул. Даже он, обычно уверенный в себе, под этим взглядом терялся. — Я просто беспокоюсь за неё. — Беспокоишься? — Этери усмехнулась. — Мило. А с какого перепугу ты за неё беспокоишься? Ты ей кто? Хореограф? Друг? Парень? Или, может быть, ты решил, что у тебя есть права на неё? — Никаких прав, — Даниил попытался держаться твёрдо. — Но я вижу, что ей плохо. И я имею право сказать об этом. — Плохо? — Этери перевела взгляд на Женю. — Тебе плохо? Женя молчала. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём зале. Она смотрела на Этери и не могла произнести ни слова. — Я спросила, — голос Этери стал тише, но от этого ещё опаснее, — тебе плохо, Женя? — Нет, — выдохнула Женя. — Не плохо. — Видишь? — Этери снова посмотрела на Даниила. — Ей не плохо. А теперь слушай меня внимательно. Она отлепилась от двери и подошла к Даниилу вплотную. Между ними было несколько сантиметров. Она ниже его, но сейчас казалось, что нависает сверху. — Ты будешь делать свою работу, Даниил. Ставить программы, работать над хореографией, делать свою работу идеально, потому что ты профессионал. Но в отношения между мной и моей ученицей ты лезть не будешь. Никогда. Ты понял? — Этери Георгиевна… — Я спросила: ты понял? Даниил смотрел на неё. В её глазах не было злости — было что-то пострашнее. Абсолютная, стопроцентная уверенность в своей правоте. И готовность уничтожить любого, кто встанет на пути. — Понял, — выдавил он. — Умница, — Этери улыбнулась — одними губами, без тепла. — А теперь иди. Нам с Женей нужно поговорить. Даниил посмотрел на Женю. В его взгляде было: «прости, я пытался, но ты сама должна захотеть». Женя отвела глаза. Даниил вышел. Дверь закрылась. Этери и Женя остались вдвоём в пустом тренажёрном зале, полном зеркал и чужих отражений. Этери стояла напротив Жени и молчала. Это было хуже всего. Когда она молчала, Женя чувствовала себя под микроскопом — каждую эмоцию, каждую мысль, каждый страх рассматривали, препарировали, оценивали. — Подойди, — наконец сказала Этери. Женя подошла. Остановилась в полуметре. — Ближе. Она сделала шаг. Теперь их разделяли сантиметры. — Смотри на меня. Женя подняла глаза. В зеркалах за их спинами отражались две фигуры — одна напряжённая, дрожащая, вторая спокойная, как лёд Байкала. — Ты веришь ему? — спросила Этери тихо. — Кому? — Даниилу. Про абьюз. Про то, что я тебя ломаю. Женя молчала. Она не знала, что ответить. Часть её — та, что ещё не совсем потеряла рассудок — шептала: «Он прав. Это ненормально. Так нельзя». Но другая часть — та, что таяла от одного взгляда Этери — кричала: «Нет! Это любовь! Самая настоящая!» — Я спрашиваю, — Этери взяла её за подбородок, чуть сжала пальцы — там, где ещё не прошёл синяк от вчерашнего удара, — ты веришь ему? — Нет, — выдохнула Женя. — Почему? — Потому что… потому что он не знает. — Чего не знает? — Не знает, как вы на меня смотрите, когда никто не видит. Не знает, что вы чувствуете. Не знает, что вы… что вы… — Что я? — Этери чуть наклонила голову. В глазах мелькнуло что-то — интерес? Любопытство? Жажда? — Что вы любите меня, — закончила Женя шёпотом. Этери смотрела на неё долго. Очень долго. Потом улыбнулась — впервые за этот вечер по-настоящему, с теплом. — Умница, — сказала она. — Всё правильно понимаешь. Она отпустила подбородок и провела ладонью по щеке Жени — по той самой, по которой ударила утром. — Никто не знает, что между нами, — сказала она тихо. — И никто не узнает. Потому что это наше. Только наше. Ты и я. Остальные — просто тени. Они не понимают. Они боятся того, что не могут контролировать. А мы с тобой… мы выше этого. Правда? — Правда, — выдохнула Женя. — Вот и хорошо, — Этери убрала руку. — А теперь иди домой. Отдыхай. Завтра тренировка. И… цветы будут. Ты же любишь цветы? — Люблю, — Женя улыбнулась сквозь слёзы, которые вдруг навернулись на глаза. — Тогда иди. И не слушай никого. Ни Даниила, ни Сергея, никого. Только меня. Поняла? — Поняла. — Повтори. — Только вас. Никого, кроме вас. Этери смотрела на неё долго. Потом шагнула вперёд, прижала Женю спиной к холодному зеркалу. Впилась пальцами в бёдра, притягивая к себе так, что между ними не осталось воздуха. — Запомни эти слова, — выдохнула она в самые губы. — А теперь беги, пока я не передумала и не сделала с тобой что-то, о чём мы обе пожалеем. Завтра тренировка. Она отпустила резко, развернулась и ушла, не оглядываясь. Женя сползла по зеркалу на пол, прижимая руку к груди — там, где сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет. Вкус губ Этери всё ещё чувствовался на её губах. Хотя они даже не поцеловались. Почти. Вечером снова цветы. Уже домой. Уже другие — розовые пионы, её любимые. И записка: «Ты моя девочка. Никому не отдам. Э.Г.» Женя сидела на полу в обнимку с букетом и смотрела в одну точку. Телефон пиликнул. Этери: «Цветы понравились?» Женя: «Очень. Спасибо.» Этери: «Ты заслужила. Тем, что терпела.» Женя: «Я ради вас готова терпеть всё.» Пауза. Этери: «Знаю. В этом и проблема.» Женя: «Почему проблема?» Этери: «Потому что такие, как ты, либо становятся чемпионами, либо сгорают. Я не хочу, чтобы ты сгорела.» Женя: «А вы?» Этери: «Что?» Женя: «Вы со мной сгорите?» Длинная пауза. Этери: «Я уже горю. Давно. Спи, Женя. Завтра будет жестко. Но ты же у меня сильная.» Женя: «Я у вас?» Этери: «А ты сомневаешься?» Женя: «Не знаю…» Этери: «Зря. Потому что я не сомневаюсь. Ты моя. С того момента, как впервые вышла на лёд. И никуда не денешься.» Женя смотрела на экран и чувствовала, как сердце вырывается из груди. Женя: «И не хочу никуда деться.» Этери: «Умница. А теперь спать. Завтра новые цветы будут.» Женя: «Какие?» Этери: «Любые какие захочешь .» Женя смотрела на экран и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Она легла спать, обнимая телефон, и долго смотрела в потолок, пытаясь разложить по полочкам то, что разложить было невозможно. Она её била. Она её гладила. Она называла своей. Она говорила, что не знает. Это была любовь? Одержимость? Болезнь? И главный вопрос: почему Жене это нравилось? Почему, вспоминая удар по щеке, она чувствовала не боль, а тепло? Почему, думая о завтрашнем дне, она боялась не того, что Этери снова ударит, а того, что не ударит? Что будет просто холодной, просто тренером, просто чужой? Она зарылась лицом в подушку и застонала. — Я схожу с ума, — прошептала она в темноту. — Или уже сошла. Она закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.