Зеркало, которое нельзя разбить

В Заполярном дворце ночь не означала покоя. Скорее, она означала, что все необходимые дрязги улажены, маски натянуты, а улыбки отрепетированы перед зеркалом, и теперь можно позволить себе маленькую роскошь — честность в пределах одного гостиного зала, где горел камин, но даже его тепло не могло полностью вытеснить ощущение холода, которое впитывалось в стены этого здания веками. Собрание Предвестников, проходившее раз в неделю, в этот раз закончилось позже обычного, но не отменило привычного времяпрепровождения двух Предвестников. Шахматная доска стояла между мужчинами, и оставшиеся фигуры уже ждали своего часа. — Ты снова пойдёшь конём на f6, — лениво произнёс Панталоне, глядя на доску, а не на собеседника. — Это становится скучным, Доктор. Дотторе откинулся в кресле чуть глубже, и свет камина скользнул по краю его маски. — Скука, — отозвался он, склонившись над доской, — чаще говорит о повторяемости наблюдателя, а не объекта. Так что, может, проблема не в моих ходах, а в твоём желании видеть меня предсказуемым? — Какая удобная формулировка, — протянул Панталоне, — ты бы ещё сослался на то, что я неправильно интерпретирую твои действия. — А ты неправильно интерпретируешь, — парировал Дотторе. — Но это уже не моя проблема. Конь всё-таки переместился на f6, и банкир не удержался от короткого торжествующего смешка. — Абсолютная предсказуемость, мой друг. — Ты так думаешь, Регратор? — Дотторе слегка наклонил голову, слова лились из него с нотой развлечения, будто они сплетничали о коллегах, а не играли в серьёзную и сложную игру. — Или ты просто хочешь, чтобы я был предсказуем? Признайся, это ведь льстит твоему самолюбию, когда тебе удаётся угадывать ходы. Девятый взглянул на него из-под ресниц, и пламя камина на секунду выхватило в глубине его глаз фиолетовые искры. «Редкий камень», — подумалось Второму, который сравнил эти глаза с тёмно-фиолетовым аметистом. Драгоценные камни, конечно, не были его профилем, но встречаться в рабочих целях с ними приходилось. — Если бы я хотел, чтобы ты был предсказуем, я бы финансировал кого-то менее амбициозного. И менее… как бы это помягче… безумного. — О, это звучало как комплимент, — незаметная улыбка коснулась губ Дотторе, — значит, ты ценишь риск? — Я ценю прибыль, — поправил Панталоне, — прибыль, Доктор. Это такое слово, которое ты, возможно, слышал, но в своей лаборатории забываешь. Делец сделал ход быстро, словно перестановку ферзя задумал если не десять ходов назад, то хотя бы пять. Дотторе, посмотрев на доску, тоже не мог не заметить такие решительные действия в сторону одной фигуры. — Ты закладывал это с начала партии, — сказал Второй, уже знавший ответ. Но очень уж хотелось услышать, как Панталоне признаёт свою гениальность. — Разумеется. — С тридцать первого хода. — С двадцать шестого, — поправил Девятый. На мгновение повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием огня в камине, и где-то вдалеке хлопнула дверь — звук эхом прокатился по коридорам, и Панталоне, воспользовавшись этой паузой, достал серебряный портсигар. Щелчок замка прозвучал особенно отчётливо в этой тишине. — Одна, — произнёс он скорее для себя, чем для Доктора, и тонкий мундштук занял своё место между пальцев. Даже в перчатках он держал его так, будто в руках у него был предмет искусства. В руках Девятого вообще все обычные вещи становились чем-то изящным. Когда огонь коснулся табака, дым поднялся медленной грациозной линией. Дотторе внимательно наблюдал за этим процессом. Ему очень не нравилось, что Делец курил, хоть и ограничивал себя в количестве сигарет. Но высказывать вслух своё недовольство он, разумеется, не стал — было бы неправильно и глупо учить взрослого человека, который и сам в состоянии позаботиться о своём здоровье. — Ты чаще куришь после собраний, — высказался он. Вышел не упрёк, конечно, а скорее проявление наблюдательности, но всё же не без осуждения. — Невероятная наблюдательность, — Делец выдохнул дым в сторону окна, который медленно рассеялся в воздухе. — И это уже не комплимент. — Я другого от тебя и не ждал. За стеклом метель усиливалась, снежные хлопья били по стеклу, будто пытались пробиться внутрь. Морозные узоры на окнах становились всё толще и причудливее, оплетая стекло ледяным плющом, и казалось, сама стихия пытается законсервировать этот момент, запечатать его в хрусталь, чтобы он остался здесь навсегда — вместе с тишиной гостиной и теплом камина. — Капитано снова требовал увеличить финансирование, — спокойно сказал Панталоне, возвращаясь к реальности, потому что любоваться снегом можно было бесконечно, но время у него не бесконечное. — Как будто война подчиняется арифметике. — Она подчиняется, — отозвался Дотторе, в голосе которого появилась живая и азартная нотка. — Просто не той, которую он понимает. — Ты получаешь удовольствие, когда люди ошибаются. — Я получаю удовольствие, когда могу это доказать. Капитано всё-таки не глупый, но человек больше военный, поэтому мыслит категориями силы, о каком понимании финансирования мы говорим? Панталоне усмехнулся, в общем-то, Доктор был прав, а спорить с ним, когда он прав, было себе дороже. Но всё же Девятый решил, что последнее слово будет за ним. — И всё-таки разница минимальна, тебе нравится, когда другие ошибаются. Дотторе сделал ход, но, прежде чем убрать руку от фигуры, на секунду задержал пальцы на доске, словно ощупывая текстуру. — Никотин сужает сосуды, — всё-таки удержаться от лекции не получилось, когда Девятый сделал очередную затяжку. — Снижает скорость регенерации тканей и в перспективе влияет на концентрацию. Ты это прекрасно знаешь, Регратор. — А ещё я прекрасно знаю, что тебе не нравится моя привычка, но всё же ты приходишь играть, — ответил Панталоне, выпуская дым в сторону камина. — Потому что твоя концентрация остаётся выше среднего. — Какое облегчение, спасибо за внеплановое обследование. Дым медленно рассеивался, растворяясь в тёплом воздухе, и контраст между ледяной ночью за окном и этим камерным пространством делал комнату словно изолированной от этого мира. — Сегодня ты раздражён, — неожиданно заметил Второй. — Обычно ты язвишь не в таком количестве. Панталоне приподнял бровь, но всё-таки старался сохранить невозмутимое лицо. — Правда? — Правда, а ещё ты дважды постучал пальцами по столу. И сделал ход быстрее обычного. — Ты считаешь удары моих пальцев? — переспросил Панталоне. Очень интересный факт получался, Делец задумался, такая наблюдательность появилась у Доктора из-за опытов на людях или причина крылась в чём-то другом. — Иногда, — ответил Дотторе, и это прозвучало настолько неожиданно честно, что Панталоне не сразу нашёл, что ответить. Делец затушил сигарету аккуратным движением — хрусталь пепельницы принял тлеющий уголёк с тихим шипением, последним вздохом дыма перед тем, как исчезнуть. — И к какому выводу ты пришёл? Дотторе посмотрел прямо на него, словно оценивая, какой диагноз поставить. — Нагрузка превышает твой привычный уровень. — Ты предлагаешь сократить финансирование собственных проектов? — мягко спросил Панталоне. — Изучение именно твоих проектов на окупаемость и рентабельность занимают большую часть моего рабочего времени. — Я предлагаю перераспределение нагрузки, — в уголке губ Дотторе снова мелькнула тень улыбки. — Я не настолько иррационален, чтобы рубить ветку, на которой сижу. — Это утешает, — ответил Панталоне и взялся за фигуру. Девятый сделал ход. Пальцы перенесли ферзя через доску — абсолютно плавное контролируемое движение человека, привыкшего, что от его решений зависит если не всё, то очень многое. Фигура встала на клетку с тихим стуком, и Делец произнёс: — Шах. — Ты наслаждаешься этим, — сказал Дотторе, едва сдерживая смех. — Чем? — спросил Панталоне, приподняв бровь. Он не понимал, чем была вызвана такая странная реакция Второго. — Моментом, когда думаешь, что контролируешь всё, — пояснил Доктор. — А ты? — Я наслаждаюсь моментом, когда это оказывается иллюзией. Дотторе сделал ход. Король ушёл из-под удара, спрятавшись за пешками, и Дотторе с вызовом посмотрел на Панталоне. — Твой ход, — улыбнулся Второй. Девятый протянул руку к доске и замер. Он вдруг увидел, что любой его ход теперь ведёт к одному. К мату, который Дотторе просчитал ещё тогда, когда Панталоне ставил этот дурацкий шах, думая, что переиграл собеседника, а на самом деле просто загнал себя в угол. — Красиво, — тихо сказал он и сделал ход — единственный, который не был отступлением, хотя и отступлением тоже был, просто чудесно замаскированным. Дотторе не заставил ждать и сделал последний ход. — Мат, — произнёс он с такой нежностью, будто не сообщал противнику о поражении, а говорил о чём-то приятном. Панталоне посмотрел на доску. Пальцы, лежащие на столе, чуть заметно дрогнули, и он, почувствовав это, мысленно приказал себе успокоиться, потому что проигрывать он не любил, а проигрывать Доктору было особенно обидно, поскольку тот потом ещё неделю будет напоминать об этом. Он перевёл взгляд на Дотторе, и его голос, когда он заговорил, звучал спокойно, не выдавая раздражение, которое он старался никогда не показывать открыто. — Через два хода я бы всё равно перехватил инициативу. — Конечно, Регратор, я в тебе не сомневаюсь. Второй улыбнулся шире, чтобы Панталоне понял: он видит всё. Видит это скрытое раздражение, видит, как дрогнули пальцы, видит, что проигрыш задел его сильнее, чем он готов признать даже перед самим собой. — В следующий раз, Доктор, — бросил он, поднимаясь из-за стола. Делец поправил манжету и одёрнул пиджак, будто собирался на переговоры, а не уходил с проигранной партии, и уже дошёл до двери, когда услышал голос Дотторе: — Ты пропустил жертву пешки на седьмом ходу. Панталоне остановился, понимая, насколько глупую ошибку совершил. — Я знаю, — соврал Панталоне, продолжив путь к двери, не оборачиваясь. — Я уже просчитал. — После того, как я сделал ход? — спросил Второй, но уже понимал, что ответа не дождётся. Хотя действительно было любопытно, в какой момент Девятый это понял. Делец вышел в коридор и только там, в темноте, вдали от чужих глаз, позволил себе сжать кулак. «Надо будет пересмотреть смету этого выскочки, — мелькнуло в голове. — Интересно, как быстро он заметит, что его лабораторию перевели на самоокупаемость?»