Прилив

ГЛАВА 5

ЛИАМ

Ступени тихо поскрипывают под весом Тео, когда он спускается вниз, и я слушаю, как он бесшумно проходит мимо моей закрытой спальни и направляется на кухню. Но сам я продолжаю лежать в постели, уставившись в темный потолок — точно так же, как делал всю ночь напролет. И дело тут не в комнате и не в доме… Я просто никак не могу усмирить свои мысли. Слабый аромат кофе просачивается в спальню, и я слышу тихое звяканье ложки о кружку — Тео собирается на работу. Я поворачиваю голову и смотрю в окно, вбирая в себя мрак раннего утра. С моих губ срывается долгий вздох: я вслушиваюсь в то, как волны ласково плещутся о берег, и снова думаю обо всем, что произошло вчера. Не знаю, стоило ли мне приезжать сюда. Как не знаю и того, где я вообще должен быть. Но это место, Торрин-Коув… оно кажется правильным. Тихая простота крошечного городка, возможно, именно то, что мне сейчас нужно. Я слышу, как закрывается входная дверь, и мгновение спустя заводится пикап Тео. И невольно задумываюсь о том, как мое присутствие здесь может отразиться на нем. Судя по звукам, он — неотъемлемая часть этого маленького сообщества. Его семья держит единственный магазин в городе, а сам он — капитан, похоже, успешного рыболовного промысла, доставшегося ему по наследству. Плюс собственный дом и столярное дело на стороне… В его жизни всё кажется таким определенным и безопасным. Так что подумает этот город о каком-то случайном парне, который вдруг поселился в его доме? Звук его пикапа растворяется вдалеке, и я остаюсь лежать в постели, глядя в окно, пока небо не начинает светлеть. Когда солнце робко показывается над водой, я сажусь и наблюдаю, как желтые лучи растекаются по мягким волнам. Всё это просто слишком идеально, не так ли… Со вздохом я встаю, натягиваю футболку и спортивные штаны, после чего выхожу на кухню. В шкафчике находятся кофейные капсулы; доставая одну, я делаю мысленную заметку, что позже нужно будет купить новые. Пока кофе варится, я осматриваюсь: солнечный свет начинает литься в окна, подсвечивая мелкие детали, которых я не заметил прошлой ночью. Может, работа над этим домом еще и не закончена, но Тео сумел едва уловимыми штрихами превратить его в настоящий очаг. На стене у входа висит картина маслом с изображением рыбацкой лодки, а над кухонным островом — подвес для утвари из пла́вника, который выглядит самодельным. Но мой взгляд цепляется за детские рисунки на холодильнике. Я подхожу ближе, скользя взглядом по цветным листкам бумаги. У него есть дети? И если да, то где они? Но, вглядываясь в рисунки, я вижу размашистую надпись поперек страниц: «Дяде Тео». И не могу сдержать легкую улыбку, тронувшую губы, когда рассматриваю изображения радуг, рыбацких лодок и человечков — как я предполагаю, Тео с двумя детьми. Кофемашина фыркает, заканчивая варить, поэтому я беру свою кружку и бреду в гостиную, погружаясь в тихое и манящее пространство. Пока не оказываюсь в комнате с огромным эркером, выходящим на воду. Я стою посреди комнаты, отпивая кофе, и наблюдаю, как вдалеке исчезают лодки. Но чем дольше я здесь остаюсь, тем глубже в меня вгрызается чувство вины, и я опускаю глаза на диван. Мне кажется, что своим присутствием здесь я что-то отнимаю у Тео — делая именно то, что, по его словам, он сам хотел делать в этой комнате. Мой взгляд перескакивает на дровяную печь в углу, затем обратно на великолепный вид, расстилающийся передо мной, и я делаю шаг назад. — Блять, — бормочу я, разворачиваясь, выхожу из веранды и направляюсь обратно в свою спальню. Знакомая тяжесть вины продолжает давить на меня за то, что я отнимаю что-то у Тео, и, пока я сажусь на край кровати и провожу ладонью по лицу, я позволяю этому чувству служить напоминанием обо всем остальном, что я натворил. Пока стеснение в груди не становится невыносимым. Мне нужно чувствовать эту вину. Нужно держать ее в руках, и мне нужно позволить ей причинить мне боль. Не раздумывая, я хватаю сумку и выкапываю оттуда телефон, включая его впервые с тех пор, как вчера встретил Тео. Я так долго держал его выключенным, отгородившись от всех, чтобы защитить их — и себя… но я не заслуживаю защиты. Я заслуживаю боли. Но когда я смотрю, как сыплются сообщения, и мой взгляд цепляется за имя мамы, тяжесть под ложечкой нарастает, а глаза начинает щипать от слез. Я пялюсь на ее имя, оставляя сообщение неоткрытым, и позволяю боли осесть на самом дне моей души. Она не заслуживает ничего из этого. Она не заслуживает эгоистичного сына, который причинил нашей семье столько боли, горя и утрат. Выключив телефон, я швыряю его обратно в сумку. Внезапно я уже иду к двери и натягиваю обувь. И когда я оказываюсь на причале, глядя вниз на темную воду подо мной, я наконец делаю вдох. Но я не могу оторвать глаз от воды. Я опускаюсь на край причала, снимаю обувь и опускаю ноги в воду. Она ледяная, ведь сейчас только апрель, и по ногам быстро разбегаются тысячи иголок. Но я держу ступни в воде, глядя на них сверху вниз, и приветствую боль от ледяной воды и холодного воздуха, кусающего обнаженные руки. Это ощущение — резкое, пронзительное, и я закрываю глаза, заставляя физическую боль стать сильнее той, что разрывает меня изнутри. Но этого недостаточно. Мои ладони упираются в доски причала по обе стороны от меня, я отталкиваюсь и соскальзываю вниз. Вода поглощает меня, укутывая тяжелым одеялом холода и мгновенно воруя дыхание, когда я ухожу под воду с головой. Я полностью погружен, позволяя себе падать так глубоко, как только могу; тело наливается тяжестью, грудь сжимается, а руки и ноги немеют, отчего двигаться становится трудно. Я зажмуриваюсь изо всех сил и сосредотачиваюсь на этом ощущении. Боль, онемение, потребность сделать вдох… Мне нужно остаться прямо здесь. Мне нужно покончить с этим и исправить всё. Но когда я выныриваю из воды, жадно хватая ртом воздух… все, что я чувствую, — это разочарование. Я хватаюсь за край причала и подтягиваюсь наверх, затем откидываюсь на спину и закрываю глаза, пытаясь отдышаться. Солнце ползет всё выше по небу, с каждой минутой становясь ярче и даря лишь едва уловимое прикосновение тепла моей ледяной коже. Вдали кричат чайки, и холодный бриз овевает меня, заставляя дрожать. Какой же я слабый. Мои ноги все еще в воде, и я едва их чувствую — они полностью онемели от холода. Хотел бы я, чтобы остальная часть меня тоже могла чувствовать себя так. С тяжелым вздохом я поднимаюсь и бреду обратно по причалу; с каждым шагом онемение отступает, чувствительность возвращается к ступням. И я злюсь. Оказавшись в доме, я принимаю душ и переодеваюсь в сухую одежду. Но я чувствую беспокойство и совершенно не знаю, куда себя деть. Пока снова не оказываюсь на кухне, уставившись на стену, разделяющую кухню и гостиную. Тео снял небольшой кусок гипсокартона и отключил проводку, но на этом пока всё и закончилось. Я оглядываюсь в поисках инструментов, но, раз он сказал, что давно этим не занимался, полагаю, их здесь нет. Мой взгляд скользит к кухонному окну, через подъездную дорожку — к амбару, в котором находится его мастерская. Я смотрю на него, гадая, стоит ли мне вообще туда заходить. Это его пространство, а я и так чувствую, что отнимаю у него этот дом, просто находясь здесь, пока он работает. Очевидно, что ему не часто удается наслаждаться этим местом, так кто я, блять, такой, чтобы заявляться сюда и брать то, ради чего он так усердно работал? Но чем дольше я стою перед этой стеной, тем сильнее потребность заняться ею. Потому что мне нужно делать хоть что-то, чтобы не оставаться наедине со своими мыслями и порывами. Воздух стал немного теплее, и полуденное солнце светит мне в лицо, пока я иду по гравийной дорожке. Хруст под ногами, ласковый плеск волн и далекие крики чаек наполняют воздух… всё это звучало бы так умиротворяюще, если бы я позволил этим звукам проникнуть внутрь. Но когда я толкаю дверь старого деревянного амбара, ощущение покоя пытается просочиться сквозь мою защиту. Глаза привыкают к полумраку: солнечный свет просачивается сквозь пыльные окна, отбрасывая мягкие лучи на рабочее место Тео. Я не могу удержаться и делаю глубокий вдох, втягивая запах опилок и свежей древесины, и подхожу ближе к большому верстаку в дальнем конце амбара. Другая сторона амбара, похоже, служит складом для рыболовных снастей Тео: в углу свалены сломанные ловушки для омаров, а на стене и под высоким потолком висят веревки, буи и сети. Но мое внимание приковано к верстаку передо мной, на котором стоит частично собранный стеллаж. Я медленно иду вдоль верстака, оценивая безупречную работу, и ловлю себя на том, что снова делаю глубокий вдох. То умиротворение, которое я так отчаянно пытался не впускать, пытается взять верх, и на короткое мгновение я подумываю поддаться ему. Но не поддаюсь. Не могу. Я закрываю глаза и провожу рукой по верстаку, позволяя острым щепкам в опилках колоть кожу и возвращать меня к реальности. Когда я открываю глаза, то оказываюсь лицом к стене, где висят инструменты Тео. Некоторые разбросаны и по верстаку, так что я осматриваю пространство, пока не нахожу молоток и монтировку. Я беру их, запоминая, где они лежали, и направляюсь обратно в дом. Я тут же принимаюсь за стену, не позволяя себе остановиться и подумать, пока внутри меня стремительно нарастает острая потребность что-нибудь разрушить. И когда я вбиваю молоток в гипсокартон, меня наполняет нечто, почти похожее на облегчение. Продолжая крушить стену, сдирая большие куски гипсокартона и бросая их на пол, я наконец сдаюсь… совсем немного. Я не хочу чувствовать себя хорошо, потому что знаю, что не заслуживаю этого. Но с каждым взмахом монтировки я ничего не могу с собой поделать. Возможно, у меня не хватает смелости разорвать на части самого себя так, как мне это необходимо, но, полагаю, это лучшая замена. И хотя я пытаюсь сопротивляться, чем больше я ломаю, тем больше что-то внутри меня начинает давать трещину. Это неправильно, но я не могу остановиться. Каждый уничтоженный кусок стены ощущается как разрядка, которой я не должен хотеть, но от которой не могу отказаться. В конце концов я слышу, как открывается дверь, и оборачиваюсь, видя, как на кухню входит Тео. Его глаза расширяются, когда он окидывает взглядом стену: вся левая сторона теперь обнажена до стоек каркаса. — Охренеть. — Ага, — я вытираю лоб тыльной стороной предплечья, глядя вниз на беспорядок, покрывающий пол. — Извини, я всё здесь уберу. Просто подумал, что мог бы заняться стеной сегодня. Тео качает головой, бросая ключи на кухонный остров, и изучает стену. — Не нужно извиняться. Ты сделал больше, чем я за три месяца. Он стряхивает с плеч куртку, и я отмечаю грязь на его одежде и усталость в глазах. Он поворачивается к кофеварке, чтобы приготовить себе кофе, а я продолжаю смотреть ему в спину. — Надеюсь, ты не против, что я одолжил инструменты в твоей мастерской, — говорю я, наблюдая, как он лезет в шкафчик и достает кружку. — Без проблем, пользуйся, — отвечает он, поднимая еще одну кружку и оглядываясь на меня через плечо со вскинутыми бровями. Я киваю, и он делает кофе и мне. Пока напиток варится, Тео подходит к стене и берет монтировку. Какое-то мгновение он смотрит на нее, а затем с силой вгоняет в гипсокартон с той стороны, до которой я еще не добрался. Я наблюдаю, как он выдирает большой кусок, и тот падает на пол; клянусь, я вижу в нем то же самое, что чувствовал сам. Облегчение. Я подхожу ближе и тоже замахиваюсь молотком на гипсокартон. Мы работаем вместе, и через несколько минут от всей стены остаются лишь голые стойки. Тео кладет монтировку на остров, направляется к кофемашине и протягивает мне кружку. — Спасибо, — произношу я, принимая ее, и он кивает, забирая свою. — Я пойду в амбар, закончу комплект полок, мне нужно будет доставить их позже, — говорит он, поворачиваясь к двери, чтобы выйти. — Хорошо. — Я поднимаю монтировку, готовый начать выбивать стойки, но Тео останавливается и поворачивается ко мне лицом. Он смотрит на меня мгновение, словно не совсем уверен, что сделать или сказать. Затем тихо выдыхает и отводит взгляд. — Сегодня вечером в пабе играет один мой приятель. Он на гитаре, а его девушка — на скрипке. Я иду послушать их, хочешь пойти со мной? — Он снова встречается со мной взглядом. — Сможешь немного узнать город. От последней фразы я замираю: я знаю, что мне не следует слишком привыкать к этому месту. Это не мой дом, и я не знаю, как долго пробуду в этом городе. Но когда я смотрю в его теплые карие глаза, та же полная надежды искра, которую я заметил в магазине вчера утром, вспыхивает вновь, и я не могу удержаться от кивка. — Да. Звучит неплохо.