Метод Ландо Норриса

      Оскар ввалился в свою квартиру под вечер, решив после «индивидуальных занятий» скоротать время в ярком свете софитов и бреду терпкого, омерзительного алкоголя. Он никогда не пил. Но в моменте, когда противная жидкость обожгла горло, а в голове вместо роя мыслей остался только дым от этого пожара, понял, что сейчас это пойло — единственный способ забыться. Ландо точно плохо на него влияет.       Ландо Норрис. Оскар с первого дня, как этот парень единолично решил, что им нужно общаться, обрисовал в голове его портрет, будто составлял личное досье. Краткие пункты: безрассудный, громкий, не ставит ни во что комфорт остальных и, что неудивительно, никогда не думает своей чертовой головой! Что выяснилось сегодня на практике.       Горячее дыхание на шее, пальцы, которые обжигали даже через плотную ткань худи, этот взгляд... который истолковать ну вот вообще никак нельзя! Чертов Норрис, чертов проект, чертово все!       Пиастри рухнул на кровать, оперевшись локтями в колени, и уронил голову. Он смотрел в пол и пытался понять, почему не оттолкнул, не врезал. Он вообще ничего не сказал, просто молча терпел, хотя причина паники длилась всего несколько секунд, а после сделал вид, что ничего не произошло.       — Мудрое решение проблемы, Оск, просто, блять, превосходно...       В груди щемилось до жути пугающее, до невозможного настойчивое чувство. Будто сотни острых иголок одновременно падают с огромной высоты и ударяют по жизненно необходимому органу, заставляя кровь по венам течь быстрее, а пульс ускоряться до запредельных скоростей. Оскар очень хотел спихнуть все на алкоголь. Но у одного стакана виски нет сверкающих зеленых глаз, или непослушных кудряшек, или родинки на левой щеке. Он не смеется с собственных идиотских шуток так, будто это гений юмора, и уж тем более не является причиной заметного румянца на австралийских щеках.       Звуки ночного города приглушенно доносились из открытого окна. Кто-то сигналил на светофоре, был слышен чей-то заливистый смех у подъезда — слишком искусственный, натянутый, не такой, как у Ландо. Вдалеке у спальных районов в окнах уже погас свет, а центр, в котором и жил Оскар, наслаждался наступлением ночи как временем, где правила тушуются, а души раскрываются. И где-то в этой ночной суете был Норрис, стоящий за диджейским пультом, к нему наверняка клеилась очередная телка, а шум из колонок грозил взорвать среднее ухо.       — Я схожу с ума, реально, блять, еду крышей! — крикнул в тишину апартаментов Пиастри, сжимая ладони в кулак до белых костяшек, чувствуя, как короткие ногти оставляют на коже полумесяцы.       Норрис — парень. А у Оскара, на секундочку, есть девушка. Милая, заботливая, спокойная Лили, которая является для него всем миром, которая прямо сейчас ждет от него звонка. Он любит ее. Всегда только ее. А Ландо должен ненавидеть. На крайний случай — недолюбливать. Его Лили не любит этого британца, значит, Оскар, как хороший партнер должен разделять это чувство. Презирать, плеваться ядом, постить тупые сплетни по разным университетским чатам. А не сидеть тут и думать обо всем и ни о чем одновременно.       — Блять...       Прошло всего ничего времени с их официального знакомства. До этого они не обменивались и словом, потому что были в разных компаниях, которые сгруппировались еще в первый месяц учебы. Пересекались тоже нечасто, потому что Ландо был слишком. Его к таким не тянуло.       За такой короткий промежуток времени нельзя влю...       — Блять, НЕТ! Нет, нет, нет, нет, нет!       Австралиец зарылся руками в волосы, откидываясь спиной на мягкий матрас, что в этот миг казался ему вырытой могилой, которую он сам себе выкопал . Нет, с помощью. Ландо помогал. Ландо выкапывал сам. А Оскар стоял, смотрел и любовался длинными ресницами напарника, вместо того, чтобы отобрать лопату и врезать тому в лоб, чтоб звездочки пошли.       — Это клиника, Оскар, кли-ни-ка.       Хотелось провалиться сквозь землю. Пиастри попытался уснуть, прямо так, в уличной одежде, но каждый раз, закрывая глаза, он видел британца, будто тот был вызжен на его веках. Оскар ворочался половину ночи, пытаясь прогнать его из мыслей, но это закон подлости — чем сильнее стараешься не думать, тем больше это делаешь. Даже торшер, всегда стоящий в левом углу комнаты по размеру удивительным образом напоминал рост Ландо.       — Уходи, уходи из моей головы... — жалобно прошептал Оскар. Тишина не ответила, лишь ветер за окном подул сильнее. — Пожалуйста...       Он готов был биться головой об бетонную стену, кричать, может быть даже разрыдаться, потому что пьяный мозг поворачивал какой-то тумблер и выкручивал чувства на максимум. Диджейский пульт. Сука.       В день, когда Оскар услышал про проект, он еле взял себя в руки, чтобы не придушить Норриса возле лавки заднего двора универа. Прямо при свидетелях. При Лили. Она бы точно порадовалась устранению ее головной боли.       Лили. Лили. Лили.       Прямо сейчас его девушка шлет ему на телефон кучу видео из тиктока, вызывая противное жужжание уведомлений, наверняка лежа в своей теплой кровати, натянув одеяло на нос, и думает об Оскаре. А Пиастри тут места себе найти не может, убивается по тупой выходке одногруппника, которая только начав, уже успела перечеркнуть половину его позиции гетеросексуальности. Оскар боялся и мысль пустить в этом направлении. Однако этот поезд из «Головоломки» не спрашивал разрешения на отбытие, а самостоятельно взял под контроль вагон, звонко сигналя. И машинистом был не здравый смысл. Он точно начал сходить с ума.

***

      Два дня, которые австралиец выделил себе на примирение с собственной головой, после удачных извинений перед Ландо, прошли в тумане из пустых ответов на «доброе утро» Лили и редкого захода в сеть, чтобы проверить, не прислали ли проверенные работы по итальянскому. В остальное время телефон был выключен.       Трусливо, жалко, но он избегал Ландо всеми способами, которые только мог придумать. По уши погряз в домашке, в удаленной работе, даже в офис пару раз съездил, но толку никакого. Чувство, которому Пиастри боялся дать название, корнями проросло не только в голове, но и в ноющем от боли сердце. Именно оно хотело написать Норрису, оно желало его увидеть. Придушить тоже. И как удобно, что в планах бьющегося гада не было ни слова о Лили!       — Твою мать, ну почему я каждый час о тебе думаю! — кричал Оскар на выключенный экран телефона, будто Ландо мог его таким образом услышать.       Час — мягко сказано. Каждую минуту, секунду, каждый шаг и поход на кухню за новой чашкой кофе, который он пытался сварить так, как это делал Ландо. Сидел, склонившись над проектом, думая о том, как бы внес корректировки Ландо.       Ландо. Ландо. Ландо.       На второй день Оскар устал. Он больше не мог находится в четырех стенах, которые были от и до пропитаны чужим парфюмом, который он принес с тем самым белым худи. Рука не поднялась закинуть в стирку, поэтому одежда полетела на кресло, стоящее возле кровати. Теперь даже сон имел запах шоколада. Знакомый, ведь у Оскара в шкафчике в ванной стоял такой же одеколон. Но у Ландо он был будто бы слаще, вкуснее, роднее. О каком родстве идет речь — Пиастри не знал и боялся спрашивать, догадываясь, что ответ его не утешит.       Надев первое попавшееся худи с ближайшей полки в шкафу, он натянул серый капюшон на лицо, быстро обул кроссовки, и не накидывая верхнюю одежду, добровольно пошел умирать от переохлаждения в ночную сырость Лондона. Весна на это время суток не распространялась, поэтому Пиастри с первого шага за порог подъезда ощутил все прелести низкой температуры, которая шаловливо варьировала около минуса, прямым текстом говоря не забыть куртку. Оскар глубоко вздохнул, спрятал руки в карманы, и двинулся дальше, решив, что возвращаться — плохая примета. Он не знал, куда идет. Полчетвертого утра выглядели тускло, но не депрессивно. Марево тумана простиралось за горизонт новомодного парка, прилегающего к жилому комплексу, в котором жил австралиец. Морозный воздух обжигал легкие, а глаза слипались от нехватки сна — за двое суток он сомкнул глаза суммарно часов на пять.       Взгляд скользнул по одиноко стоящим качелям на детской площадке недалеко от соседнего дома.       Оскар усмехнулся, слегка оттолкнувшись ногами, приводя механизм в движение. Он собрался в духом проверить сообщения в чатах. Порылся в карманах и понял, что оставил мобильный дома.       — Замечательно, — выдохнул австралиец, сцепливая руки в замок. Пальцы покалывало от холода. Подкладка кофты из трехнитки ни капли не спасала от слабого, но северного ветра.       Луна полумесяцем висела в глубоко-черном небе, практически не освещая окрестность, где по какой-то причине еще не зажглось ни одного фонаря. Оскар ощущал себя слишком одиноко в толпе заигрывающих с ним теней.       Он не знал, сколько просидел в своих мыслях, покачиваясь в такт звучащей в голове мелодии. Почувствовав, что совсем скоро ему нужно быть в университете, он ушел, оставив после себя только легкий шлейф ноющего сердца. Хотя все еще думал, что убивается по пустому поводу. Гормоны, луна в Деве — что угодно, кроме самого очевидного.

***

      Бесконечно мягкие губы коснулись его губ с какой-то осторожной точностью, будто это действие было обдумано еще задолго до сегодняшнего дня. Мысли в голове Оскара испарились словно по щелчку пальцев, оставляя после себя только ощущение чужого тепла и подозрительно настойчивой руки, которая в данный момент зарывалась в его послушные шелковистые волосы, сжимая в кулак, притягивая ближе.       Он громко замычал в губы Ландо, но звук тут же был заглушен его ртом. Чувства внутри выкрутились на смертельный максимум, который грозил разорвать парня в хлам, не оставив и мокрого места. Только мокрый поцелуй, длящийся меньше десяти секунд, после которого Оскар рвано выдохнул, глядя в зеленые глаза со вселенским замешательством.       Но Ландо на него уже не смотрел. Его взгляд был направлен на...       Твою мать.       — Лили... — одними губами проговорил австралиец. Настолько тихо, что его не услышал даже Ландо, стоящий в паре сантиметров.       Британец сделал шаг, отступая от Оскара, но не прерывая жестокой игры в гляделки с Лили. Его поза была расслабленой, скрывающей все внутреннее напряжение, от которого хотелось задыхаться.       Знаймер открыла рот от шока, а в голубых глазах, где уже собрались целые океаны слез, стоял немой вопрос «зачем?». Руки девушки мелко дрожали, она прикусила щеку, чтобы не разрыдаться на месте, но получилось плохо. Вообще не получилось.       — Оскар... Это что... — первая слеза медленно скатилась по нежной коже, оставляя болезненный соленый след.       — Ой, Лили, и ты тут! А я и не заметил, — Ландо театрально всплеснул руками, будто не ожидал ее увидеть, хотя улыбка выдавала настоящий, нелицеприятный мотив. Он знал, что на них смотрят. Хотел, чтобы она смотрела.       Белый шум. Все голоса, которые звучали в коридоре, доносились до Пиастри со скрипящим писком заевшей пластинки. Он пялился на кудрявую макушку, сам того не замечая. Пытался найти хоть какое-то рациональное объяснение произошедшему, но нельзя найти того, чего никогда не было.       — Как ты мог! — крикнула Лили, уже не сдерживая эмоций. Рукава голубой кофточки уже пропитались влагой и потекшим макияжем. — Ненавижу тебя!       Оскар не знал, кому были адресованы эти слова. Его мир рушился буквально на глазах, сердце перестало биться, пол ушел из-под ног, грозя затянуть австралийца в пучину собственной тупости.       — Ты видел, Макс? По ней плачет актерский! Зачем ей этот архитектурный, когда можно быть новой Джолли, — усмехнулся Норрис подходящему к лестнице другу.       — Лан. Ты переборщил, — тон, не имеющий и грамма веселья.       — Что? — действительно не понял Ландо. — Макс, ты о чем? План изначально был таким.       План. Это слово моментально выжглось у Оскара на подкорке, причиняя острую, нестерпимую боль где-то в районе груди. Он идиот. Идиот, что доверился, что поверил, будто он не безразличен Ландо, а оказывается, что все это время, проведенное вместе — и разговоры в столовой, и приглашения на встречи, и проект — было очередной выгодной инвестицией, чтобы позлить Лили и потешить свое нарцисстическое эго. Просто месть, в которой Оскар сыграл главную, самую важную роль, практически самостоятельно растоптав свои отношения в прах, а после еще и лениво станцевал на костях, опешив от поцелуя. Лили видела, как Оскар стоит и позволяет. Просто пиздец.       Макс осуждающе качнул головой, уходя прочь. Ландо что-то прокричал тому вслед, потом обернулся на одногруппника.       И замер.       В глазах Оскара, ранее живых и медово-ярких, ныне — пустых, мертвых, не было и доли прежних, недавно проявившихся эмоций. Даже злости или желания врезать — только оглушительная пустота.       Те бабочки, что совсем недавно кружились под ребрами, в миг затихли. Умерли.       — Оск... — начал Норрис, но осекся. Оскар не смотрел на него. Его взгляд прожигал невидимую точку над головой британца.       — Зачем? — хриплым голосом спросил Пиастри, хотя не желал слышать оправданий. Он хотел, чтобы Ландо ушел, а не стоял и смотрел на него такими щенячьими глазами, в которых плескалось столько мгновенного сожаления, что у Оскара сердце пропустило удар.       — Оскар, я... — он закусил губу, все еще чувствуя чужой вкус на своих.       — Уйди, — Норрис поднял голову, испуганно глядя в темноту карих глаз. — Уходи, — тверже повторил Оскар, взмахнув рукой в сторону лестницы.       Ландо понял, что сейчас любые слова прозвучат как оправдания, которых не могло быть и в помине. Он легко развернулся на пятках и, не выдавая гулко бьющегося сердца, побрел вниз по ступенькам, мысленно отделяя себя от австралийца, возводя гигантскую, непробиваемую стену. Вырывая с корнем.       Он буквально вылетел из универа, почти сбивая с ног препода по психологии.       Машина, черный McLaren, припаркованный на стоянке, в который он запрыгнул, стал единственным спасением в этом хаосе. Пальцы сжали кожаный руль, будто он был последней опорой, не дающей ему утонуть в бездонном море личного идиотизма.       — Ты такой идиот... — прошептал Ландо в тишину салона надломленным голосом.       Он пожалел о мести в ту же секунду, как увидел дрожащие ресницы Оскара, мелкие трещинки на губах и россыпь родинок на щеках, каждую из которых хотелось обвести пальцами, будто они были чем-то священным. Ландо просто не мог дать заднюю в такой момент. Проделанный путь служил напоминанием о том, что сдаться сейчас — поставить под сомнения собственный выбор. Чертики же шептали, что он поступает правильно...       Ландо откинул голову на сиденье, на секунду зажмурился, а затем громко выдохнул сквозь зубы. Глаза начинало неприятно щипать. Он злился. Он должен сейчас сидеть на истории Великобритании и слушать монотонный голос пожилой женщины, которая часто меняла тему лекции на рассказы о своей кошке, а не страдать на переполненной парковке в дорогой тачке по какому-то... Кому?       Норрис не знал и не хотел знать, кем приходился ему Оскар. Знакомый? Одногруппник? Друг или...       Кулак с силой ударил по рулю, заставив автомобиль издать громкий звук гудка. Кто-то на крыльце университета даже подпрыгнул от неожиданности.       Хотелось пойти и утопиться в первой попавшейся луже. Всяко лучше, чем захлебываться в своем вязком болоте эгоизма.       Руки сами нашли в кармане куртки телефон, ища один единственный чат. Пальцы нервно порхали над клавиатурой, вводя имя. Ландо перебирал в голове все слова, которые приходили на ум, пытался составить из них предложение, которое звучало бы хоть на йоту убедительнее, чем его растерянные заикания в коридоре.       А потом он посмотрел на аватарку.       Точнее, на ее отсутствие. Статус «был в сети недавно», сменился холодным, пустым «давно».       В груди кольнуло так, будто в один момент все, что выстраивалось внутри годами — пробами, ошибками — рухнуло. Будто две половинки чего-то целого и нежного с треском разошлись на равные части, вызывая ослепительную волну боли.       Оскар его заблокировал. Все кончено.       Ландо ведь так и хотел. Поиграться и бросить там, где нашел. Лили поставлена на место, больше не будет лезть. Так и должно было быть...       Он поднял глаза на зеркало заднего вида.       ...Но человек в отражении, с красными глазами, влажными дорожками на щеках и подрагивающими губами, явно был не согласен.