Болит (Ache)

Мэттью чувствовал тёплое дыхание Леона на своём лице, когда тот смеялся. — Ты просто не можешь сдержаться, да? Тяжесть его рук в перчатках, сжимающих руки Мэттью, улыбка на его лице, острый край его зубов. Он так близко, что Мэттью невольно думает о поцелуе. Это мышечная память, старая и поблёкшая в синапсах его мозга, но всё ещё прочно вплетённая в сухожилия его тела. Того самого тела, которое скучает по тому самому запретному. Мэттью чувствует, как под его пропитанными потом хоккейными щитками закипает что-то вроде злости. Из-за этого красные пятна на коже горят особенно сильно, когда он ловит взгляд Леона и кривит губу, обнажая зубы. — Эй, пошёл ты, — выплёвывает Мэттью, но не может сдержаться. Уголки его рта тянутся в улыбке, и от этого Леон улыбается ещё шире, пока судьи растаскивают их в стороны. Чёрно-белые преграды между ними позволяют Мэттью дышать легче, но лишь немного. Пошёл ты, Леон. Пошёл ты, пошёл ты, - думает он всю дорогу до своей комнаты той ночью. Мэттью думает об этом в душе, и это не выходит у него из головы, когда Брэди говорит, что идёт гулять с Куинном. Они победили, а он может думать только о Леоне. О том, как их тела снова и снова находили друг друга на льду - словно магниты, притягивающиеся друг к другу. О том, что было в глазах Леона. То самое, что Мэттью не видел со времён Калгари. Искра, которую он считал давно угасшей. Леон снова пробирался ему под кожу, и сердце Мэттью начинало делать что-то глупое, трепетное. Мэттью даже не колеблется, хватая телефон в ту же секунду, как тот вибрирует где-то глубокой ночью. L: ты занят? Дыхание Мэттью учащается. M: нет L: у тебя всё тот же номер M: ага L: ты меня не заблокировал M: нет L: хочешь прогуляться? M: сейчас час ночи? L: и ты явно тоже не спишь. почему бы не сделать что-нибудь, а? Брэди, наверное, сказал бы ему забыть об этом. Младший брат на этот раз был бы голосом разума… но Брэди не было рядом. Он говорит себе, что Брэди был бы разочарован. Отец был бы разочарован. Чёрт, мама и Тэрин, возможно, тоже были бы разочарованы, но даже этого недостаточно, чтобы унять его любопытство. Недостаточно, чтобы перестать об этом думать. Мэттью мнётся, но не так долго, как следовало бы, прежде чем решает пойти. Он натягивает худи, шапку и куртку (не ту, с символикой сборной США, лучше на этот раз не привлекать внимания) и надеется, что слоёв хватит, чтобы не замерзнуть. Зеркало у выхода услужливо сообщает ему, что он выглядит как полный придурок, но какая разница. Они же не собирались трахаться… Мэттью не волновало, что Леон подумает о его внешнем виде. Конечно, не волновало. Леон ждёт его у здания сборной США, листая телефон одной рукой, с привычно растрёпанными волосами. Когда он поднимает взгляд и видит Мэттью, он улыбается. Эта улыбка похожа на ту, что была на льду, но сейчас она теплее. В ней есть нежность, которая, возможно, не умерла так, как надеялся Мэттью. Пошёл ты, снова думает Мэттью. — Привет, — выдыхает он. — Ну, это было весело, — говорит Леон вместо приветствия. — Весело? Мы вас просто порвали, — ухмыляется Мэттью. Леон слегка пожимает плечами и смотрит себе под ноги. — Ну да. Бывает. Вечно на вторых ролях, знаешь. Мэттью замирает на последней ступеньке. Почему ему вдруг стало жаль Леона из-за их поражения? Тело кричит ему развернуться и уйти. Забыть об этом. Они не оставались наедине годами, у каждого была своя жизнь, и это было опасно. Игра с огнём рядом с сухим подлеском, одно неосторожное движение, и вспыхнет целый лес. Леон, должно быть, чувствует сомнение в его взгляде. Он убирает телефон в карман и улыбается грустной улыбкой. — Эй. Я не хочу… Я просто подумал, что мы могли бы поговорить. Поговорить... С каких пор они разговаривали? Но когда-то они разговаривали. Между всем: между сексом и их странными примирениями в тёмных закоулках арен, они говорили. И Мэттью тогда действительно думал, что влюблён. Мэттью поджимает губы. — Я знаю, у тебя ещё куча подколов в запасе, Мэттью. Пошли. Напряжение немного спадает с его плеч. Он улыбается, изо рта вырывается облачко пара, когда он смеётся и идёт за Леоном. Они идут без цели. Улицы стали тише, но не пустыми. Весь город жил возбуждением от Олимпиады. Времени на сон не было. Это было заразительно, электризующе, и Мэттью осуществлял мечту детства, просто находясь здесь. Только вот в этой мечте не было Леона. Мэттью рассказывает истории со сборов и жалуется на жизнь в одной комнате с младшим братом, Леон говорит о капитанстве, о том, как старался, но этого оказалось недостаточно. Мэттью слушает, изредка вставляя язвительные замечания, чтобы рассмешить его. О финале кубка они не говорят, обходя тему стороной, как болезненный синяк. Их связывает ностальгия по Альберте под миланским небом. Когда она исчезнет, между ними останется почти три тысячи миль и всего две игры в год. Засвеченные городским светом облака над их головами немного редеют, когда они сворачивают в тихий парк, где ветви деревьев скрывают небо над ними. Изредка мимо проходят люди, но никто не обращает на них внимания. И уж точно никто не знает, кто они такие, в этих мимолётных тёмных тенях под деревьями. Лучи оранжевого и голубого света пересекаются от разных уличных фонарей, но их недостаточно, чтобы разглядеть какие-либо детали. — Чёрт, я вообще не был готов. Эта штука жуткая, не понимаю, как дети с этим справляются, — говорит Мэттью, когда Леон упоминает видео с Элмо. Леон смеётся. Мэттью отламывает веточку и кидает в него. — Ты что, теперь смотришь мои интервью? Леон толкает его плечом. — Иногда. Мэттью хватает край его пальто, чтобы тот не отошел далеко. — Скучаешь по мне, что ли? — Как ни странно, — разворачиваясь к нему, смеётся Леон, — да. Сердце Мэттью ускоряется. Он делает шаг ближе и тут же пытается отстраниться, толкает его в грудь. — Не надо. Ничего хорошего из этого не выйдет, Леон. — Мэттью, — выдыхает Леон и хватает его за запястье. Все слова, которые Мэттью хотел сказать, застревают у него в горле; ком растёт так быстро, что кажется, он задохнётся, если тот станет ещё больше. Ладонь Леона шершавая и тёплая, но его прикосновение слишком, черт возьми, нежное, и Мэттью не может этого вынести. Ему нужны зубы и ногти, укус, впившийся в плоть до крови, грубая физическая боль, чтобы отвлечь от щекочущей влаги под веками. Не смей плакать, какого чёрта ты сейчас разревёшься, ругает его голос в голове, и звучит он до ужаса похоже на голос его отца. — Что мы вообще делаем, Леон? — Я не знаю… Там, на льду, всё было как раньше, и ты здесь, прямо передо мной, и я не знаю, когда ещё увижу тебя так. Грудь Мэттью сжимается. Тепло, которое ещё мгновение назад окутывало его, теперь разбилось как осколки стекла, пронзающие душу больно и глубоко, и это была совсем не та боль, которую Мэттью хотел чувствовать. Он хватает Леона за волосы и притягивает к себе. — Что ты со мной делаешь? — Мэттью… Я не знаю. Мне нужно… чёрт. Прости. — Мы не можем этого делать. Мы… — я всё ещё люблю тебя. (Мэттью сказал это однажды, в Калгари, в последний раз, когда Леон стоял в дверях его квартиры. Он был молод и отчаян и чувствовал всё слишком сильно. — Хочешь, чтобы я остался? — Кажется, я влюбляюсь в тебя. А потом Мэттью отправили во Флориду. Иногда он задавался вопросом, кто живёт там теперь и как эти люди никогда не узнают о призраках его несчастной любви, что бродили по тем коридорам.) Жизнь была жестока во многих смыслах. У них никогда не было шанса, как бы Мэттью ни пытался убедить себя в обратном. Даже если между ними была любовь, её всё равно было бы недостаточно. С губ Леона срывается сдавленный звук, и его хватка на Мэттью усиливается, ногти впиваются в кожу. Мэттью на секунду отстраняется, чтобы посмотреть на него — на веер его ресниц у своей щеки и на то, как приоткрыт его рот. Взгляд Мэттью скользит к промежуткам между его зубами, к изгибу губ и срабатывает мышечная память. Мэттью целует его, снова становясь тем отчаянным юношей. Он скользит языком ему в рот, проводит по острым кончикам зубов, по нёбу и всё равно этого недостаточно. Позволь мне исчезнуть внутри тебя. Забери меня отсюда, возьми меня с собой. Куда угодно. Куда-нибудь. Леон прикусывает его губу, тянет на себя, пока его руки поднимаются вверх по телу Мэттью. Мэттью проклинает своё решение надеть столько слоёв одежды. Когда они отстраняются, рот Мэттью влажный и холодный, губы саднят и горят. Рука Леона такая нежная, совершенно не похожая на то, что происходит между ними, когда костяшки его пальцев скользят по линии челюсти Мэттью, прежде чем прикосновение исчезает. Его глаза подозрительно влажные. — Нам нужно возвращаться. Мэттью молча кивает, снова позволяя своей руке найти тепло шеи Леона. Перестань заставлять меня любить тебя.