My little prince

Юридическая практика началась почти сразу после начала летнего семестра. Новогодняя суета по-тихоньку стихала, оставляя после себя неприятное чувство тоски и безнадеги. Праздники уже кончились, а новые причины жить так и не появились. Город будто померк: потускневшие витрины, серое небо, студенты в полудрёме. И в этой — уже не праздничной, а какойто блеклой — реальности у Оскара начиналась пора, которую первокурсники ждут с трепетом, а потом с усердием проклинают. К концу первой недели он уже четко понял: профессия юриста — это не только роскошные костюмы и пафосные речи в суде, но также пачки бумаг, которые пахнут пылью, кофе, который вечно остывает, пока ты переписываешь чью-то бесконечно тяжкую судьбу на бумагу и вечное желание кинуть в кого-то кодекс. Да так, чтобы все тупые вопросы разом из головы выбить. Но это уже влажные мечты Оскара Пиастри, реальность была, как всегда, дамой суровой и неумолимой. Рабочие дни вязли один в другом. В офисе царила ровная усталость, а за окном время застывало, как в старом экранезаставке: одни и те же крыши, одно и то же небо. Однообразие будней в конце концов сводилось к тому, что ему даже не приходилось думать. От них в общем-то требовалось лишь переписывать, подшивать, искать, звонить и уговаривать различных людей на весьма разнообразного рода предложения. И швец, и жнец, и на дуде игрец, хотя, чего уж скрывать, если бы начальник приказал играть на дуде — Оскар бы играл. Никто в этом не сомневался, но и проверять, откровенно говоря, не хотелось. Дни шли. Работа делала их неотличимыми. Оскар перестал понимать, какое сегодня число, и просто смотрел в окно на серое небо, когда удавалось выкроить минуту. Город за окном казался плоской декорацией: те же крыши, те же тучи, тот же свет, который не менялся часами. Иногда, листая бесконечные дела, он ловил себя на том, что считает страницы, как ступени на лестнице — механически, без цели, просто чтобы убедиться: лестница всё ещё есть. Было странное ощущение, будто жизнь стала офисной бумагой — тонкой, одноразовой, хрустящей между пальцами. Наверное, он бы уже давно сошел с ума в этом бесконечном круговороте И в этой серости, в этом бесконечном дне сурка, единственным, что не сливалось в однородную массу, стал, как ни странно, Ландо. Это случилось не сразу. Но когда случилось, Оскар понял, что его мир, который он так тщательно выстраивал, перестал быть только его. Ландо стал неким дополнением, которое шло к конструктору Оскара Пиастри. При этом, они ведь даже друзьями не были. Нет, это было что-то другое, они не были знакомыми, друзьями, любовниками или коллегами по работе. Ни одним из тысячи человеческих определений взаимоотношений между двумя людьми. Между ними было что-то совершенно другое, особенное, понятное только для них двоих. Говорят, в отличие от европейских языков, в каких-то восточных вроде китайского гораздо больше слов для обозначения чувств, и они позволяют передать самые тонкие оттенки эмоций. Возможно, там есть специальное слово и для того, что было между ними. Одно короткое слово, выражающее то, что Оскар не смог бы описать и десятком предложений. Наверное, в современном мире их бы окрестили соулмейтами Оскар не любил это слово. Слишком неопределенным и даже экзотическим оно было для человека, круг общение которого часто состоял из людей в определенном смысле вынужденных с ним общаться. Это повелось еще с детства, однако его история не про буллинг, неприятие обществом или холодное отношение со стороны родителей, а скорее про его отношение к миру. Маленький Оскар словно сам был вовсе не заинтересован в общении. Люди казались ему скучными и посредственными, в каком-то смысле предсказуемыми и точно не стоящими добровольного общения. Родители на удивление у него были довольно понимающие и не давили на сына, хотя очевидно относились к такому поведению с опаской. В последствии люди в жизни Оскара никогда надолго не задерживались, даже если обе стороны были в общем-то не против. Пиастри просто не нуждался в социальном контакте. По крайней мере так точно было до недавних пор. Иногда, перебирая бумаги в офисе, он ловил себя на том, что прокручивает в голове недавний их разговор — и не может остановиться. Слова Ландо имели привычку застревать под кожей и заставлять мозг Оскара работать сверхурочно, анализируя каждую, казалось бы случайно, выкинутую им фразу. …Они сидели тогда в какойто полу-пустой забегаловке с облупленным зеркалом и неоновыми «Special Offer», куда Ландо затащил его за обещанием «лучшего чизкейка в мире». Оскар был удивлен его уверенностью и знанием местной фауны заведений, однако доверился. Чизкейк оказался довольно посредственным, Оскар в целом не сильно тяготел к десертам, однако, как оказалось, именно это и было тайной страстью Ландо, поэтому очевидно, не ему было судить. В их так называемом тандеме, именно Ландо мог питаться шоколадками и чувствовать себя отлично. На резонный вопрос Оскара, про столь явную одержимость он получил довольно расплывчатый ответ о том, что он какое-то время не мог позволить себе его есть, а сейчас, к счастью, это уже не имеет значения. Его этот ответ в целом устроил, из него вообще тяжело вытащить что-то о его прошлом, биографии и, упаси боже, планах на будущее. Возможно, именно эта вечная загадка и заставляла Оскара каждый день желать получить из общения с Ландо хоть каплю новой информации, чтобы может быть, в один из дней полностью собрать этот причудливый пазл. Возвращаясь к теме сладкого - с того момента в квартире Пиастри появилась полка с различными сладостями и снеками, а сладкое Оскар по-прежнему не переносил, но Ландо, кажется, это ничуть не волновало. Он был все также расслаблен, сидя на кресле напротив, и задумчиво покрутил в пальцах соломинку. Его взгляд был прикован к Оскару, но никого из них это ни капли не смущало, каждый думал о чем-то своем: о прошедшем дне, планах на завтра и о том, какая же странная все-таки штука – жизнь. Оскар, чего уж скрывать, мог часами рассуждать на тему концепции вселенных, безграничности пространства и иллюзии времени вокруг них, однако Ландо, наоборот, считал или, по крайней мере, говорил, что это все неважно, никто никогда не узнает правильный ответ и как завещали лучшие мотивационные паблики – надо жить здесь и сейчас, а не где-то и когда-то. Об этом Оскар тоже думал, пока все тот же Ландо не вырвал его обратно в реальность очередной мыслью: — Знаешь, что забавно? Близкие друзья могу десятилетиями врать друг другу, а незнакомцы так легко доверяют друг другу свою жизнь, - он протянул это с той же непосредственностью, с которой рассуждал о том, какой на вкус вторник и на какое животное похож сам Оскар. Эта мысль была столь же глубока, сколь и чужда Оскару. Разве они всё ещё незнакомцы? Фраза повисла в воздухе, будто не требуя ответа. Но Оскар всётаки захотел узнать: — Разве мы незнакомцы? — спросил он напрямую, недоверчиво вглядываясь в лицо Ландо, будто желая поймать хоть одну улыбку. Надежду, что тот сейчас вот-вот рассмеётся в своей привычной манере. Ландо не рассмеялся. Он склонил голову к плечу, и в глазах мелькнуло чтото хитрющее. — А ты так много обо мне знаешь? И оказался чертовски прав. Оскар знал о нём слишком мало. Слишком мало обычных вещей: что он ест на завтрак, под какую музыку предпочитает собираться, собирается ли вообще под музыку. Хотя это же Ландо — конечно, собирался бы. Скорее всего, под какиенибудь девчачьи песенки из альбомов Тейлор Свифт. И эта мысль больно колола, ведь Оскар толком и не заметил, как его вчерашний «незнакомец» медленно открывал все его шкафы, доставая по одной косточке, а к своим не подпускал, словно Цербер, охраняя каждую дверь. Но зато он знал другое. Наверняка знал любимое созвездие Ландо, знал про странный камень с выпуклостями, который тот носил в кармане «на удачу». Знал, что Ландо любит рисовать, но понятия не имеет, как нарисовать барашка. Знал, что Ландо хранит того самого барашка — того, что Оскар нарисовал в их первую встречу. И определённо знал, что Ландо Норрис — самый потрясающий незнакомец, которого он когда либо встречал. — Больше, чем стоило бы незнакомцам, — сказал Оскар после паузы. И добавил тише: — Наверное. Оскар моргнул, возвращаясь к реальности. В руке была зажата чья то тяжба — страниц на сорок, с аккуратными пометками на полях, которые он уже не помнил, когда делал. На столе остывал третий за день кофе. Поверхность кружки уже давно облепила тонкая коричневая корочка, которая, вопреки всем усердиям парня, не отмывалась уже пару недель. Оскар почему то уставился на неё, не в силах отвести взгляд. За окном моросило, словно Австралия действительно превращалась из солнечного края земли в мрачную Англию. Тот же свет, те же крыши. Время будто стояло на месте, и единственным, что двигалось, были стрелки настенных часов, которые он старался не замечать. Он снова уставился в монитор, но мысли всё ещё цеплялись за слова Ландо. Фраза «А ты так много обо мне знаешь?» застряла гдето под рёбрами и пульсировала в такт дыханию. Впрочем, всё это — и чизкейк, и тот разговор — случилось позже. Намного позже. Когда Ландо уже перестал быть просто парнем в дурацкой рубашке на пустынном пляже. А в самом начале, после того самого дня, когда Оскар впервые увидел его среди серых волн, было другое утро. Дождливое. То самое, которое теперь всплывало в памяти с такой отчётливой яркостью, будто случилось вчера. Вечер только начинал сереть. Фонари ещё не зажглись, но воздух уже стал тяжёлым и прохладным — таким, что хотелось застегнуть куртку до самого горла и не высовываться. Набережная тянулась вдоль воды, пустая в этот час: только редкие бегуны, чьи кроссовки глухо стучали по асфальту, да пара влюблённых на скамейке, укутанных в один плед на двоих. Оскар любил это время. Когда город ещё не включил подсветку, но уже замер в ожидании — будто делал вдох перед тем, как нырнуть в темноту. Он всегда возвращался с работы через набережную. Не потому, что так было короче, просто это стало ритуалом. Данью уважения. Называть можно как угодно — привычка, маршрут, очередная странность Оскара Пиастри. Главным оставалось то, что он вкладывал в это сам. Океан шумел где-то внизу, и этот шум въедался в кожу, вымывал из головы офисную пыль, цифры и чужие назойливые голоса. К тому моменту, как Оскар доходил до конца набережной, он снова становился собой. Идя вдоль бордюра, он машинально перебирал пальцами край куртки и смотрел под ноги — на трещины в асфальте, на мелкие камушки, на жеваную жвачку, прилипшую к разметке. Обычно он так и шёл: опустив голову, погружённый в себя, никого не замечая. Но сегодня что-то заставило его поднять глаза. Взгляд упал на кудрявую макушку. Ту самую с пляжа. Оскар не сказал бы, что удивился. Набережная — место людное, и встретить здесь кого-то из тех, кого видел однажды, не так уж и трудно. Но он верил в неслучайные случайности. Верил в судьбу — хотя никогда в этом не признавался, даже себе. Слишком по-девчачьи, слишком глупо для человека, который каждый день перебирает чужие документы и ставит подписи там, где другие люди заканчивают свои истории. Ландо сидел на парапете, свесив ноги к воде. Блокнот лежал на коленях, раскрытый где-то в середине. Он водил по нему карандашом — медленно, почти лениво, иногда поднимал голову, вглядываясь в линию горизонта, туда, где небо встречалось с водой. На нём была та самая рубашка — кислотно-зелёная, в чёрных пятнах, которая на фоне серого неба выглядела почти вызывающе. Оскар узнал её ещё за сто метров — наверное, потому что таких рубашек он в жизни не видел даже у туристов. Или потому, что запомнил того, кто скрывался под ней. Он мог пройти мимо. В конце концов, они были почти незнакомы. Обменялись парой фраз на пляже, выпили кофе, разошлись. Ни имён, ни номеров, ни обещаний «увидимся». Обычная случайность, которых в жизни сотни. Но ноги замерли сами. Кроссовки прилипли к асфальту, и пока Оскар решался на дальнейшие действия — подойти, окликнуть, сделать вид, что не заметил, — Ландо поднял голову первым. Заметил. Пригляделся, чуть склонив голову к плечу, будто проверял, не ошибся ли. И наконец улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой хотелось улыбнуться в ответ, даже если не собирался. — Привет, — сказал Оскар, подходя ближе. Его голос прозвучал ровнее, чем он чувствовал себя. — Опять рисуешь? Он скосил взгляд на блокнот в котором уже узнаваемо виднелись все цвета из палитры океана. Оскару было сложно издалека разглядеть рисунок, но он уже казался ему впечатляющим. Возможно, он просто давно не видел художников так близко. — Не опять, а снова, — важно поправил его Ландо отложив карандаш и потянулся так, что полы рубашки задрались, оголяя загорелый живот. Рубашка также натянулась на плечах, и Оскар заметил, какие они узкие — плечи, и как легко ткань облегает его спину. — А ты работаешь в такое время? — Работа никогда не заканчивается, — флегматично кинул Оскар, пожав плечами. — Жестоко, - с сочувствием откликнулся барашек Оскар на это лишь хмыкнул и опустился рядом, тоже опираясь на парапет. Он услужливо сел немного дальше, оставляя между ними комфортных полметра. Камень был прохладным, шершавым, с мелкими выбоинами, которые чувствовались даже через джинсы. Вода внизу была тёмной, гладкой, как чёрное стекло. Только у самого берега вздрагивала мелкой рябью — словно кто-то невидимый водил по ней пальцами. И невольно скосив взгляд в блокнот сидящего рядом «барашка», Оскар по-настоящему удивился. Он ожидал увидеть что-то простое. Набросок. Зарисовку. То, что рисуют для себя, не планируя показывать. Но с маленьких страниц на него смотрел шедевр. Море было нарисовано убийственно реалистично — с тенями, бликами и тем странным светом, который бывает только перед закатом, когда солнце уже село, но одинокие блики еще кое где отражались в воде. Волны, если так можно сказать, дышали, а вода двигалась. Оскар почти слышал шум прибоя, хотя до океана отсюда было далеко. А ещё больше удивляло то, что сделано всё это было чуть ли не детскими карандашами из магазина творчества за пару долларов. Обычные, с потёртыми боками, обёртки кое-где лопнули, грифель был сточен почти до основания. И этим — этим! — кто-то создал то, что Оскар не смог бы повторить, даже если бы учился рисовать всю жизнь. — Это ты нарисовал? — спросил он. Голос прозвучал тише, чем он планировал. Он указал на блокнот пальцем, задержав руку в воздухе, словно боясь прикоснутся к чему-то настолько красивому. Ландо проследил за его взглядом. Ветер шевельнул кудри на его затылке, и от них пахло солью и чем-то ещё — чем-то сладковатым, то ли гелем для душа с конфетами, то ли и вправду сладостями. — Тебе нравится? —спросил он, вместо ответа. И в его голосе не было хвастовства, ттолько спокойная и чуть неловкая заинтересованность— как у человека, который уже знает, что хорошо, но хочет услышать, что скажут другие. Оскар перевёл взгляд с рисунка на него. На руки — длинные пальцы, испачканные грифелем; подушечки в серых разводах, ноготь указательного стёрт с одной стороны. На запястья — тонкий браслет из ракушек, который скользил по костяшкам, Ландо двигался. Наверное, как и все купил в очередной сувенирной лавке, у Оскара тоже такой был. — Это… я даже не знаю… — Оскар замялся, подбирая слово. Он редко подбирал слова, ообычно они приходили сами, готовые, отточенные. А сейчас, когда было самое время сделать красивый комплимент собеседника -причем полностью искренний! - слова словно встали поперек горла — Шедевр, - лишь выдохнул Оскар, обратно упираясь взглядом в рисунок Ну что за идиот… Ландо моргнул, словно не ожидая такой красноречивой реакции, а потом застенчиво опустил глаза и закрыл блокнот — медленно, будто и не хотел этого делать — Спасибо, — сказал он тихо. И Оскар заметил, как дёрнулся кадык у него на шее, когда он сглотнул. Он не знал, нормально ли подмечать все эти детали при знакомстве, но Повисла пауза, но, к удивлению, в ней не было той отталкивающей неловкости. Казалось, что все так и должно быть. Как в прошлый раз: Ландо, Оскар и их вечный наблюдатель - океан. Оскар чувствовал холод камня через джинсы, слышал, как плещется вода внизу, как дышит рядом Ландо — ровно, глубоко, будто он только что пробежал или наоборот — проснулся. Ветер переменился, и теперь в воздухе пахло не солью, а мокрым асфальтом и далёкими выхлопами. — Ты мог бы зарабатывать этим деньги, — сказал Оскар, лишь бы начать диалог и может, узнать что-то еще о его загадочном собеседнике. — Мог бы, — Ландо провёл пальцем по обложке блокнота, оставляя на тёмной ткани светлую полосу. — Но не хочу. — Почему? — Потому что тогда придётся рисовать то, что скажут. А я… — он поднял голову, встретился с Оскаром глазами, и в этом взгляде было что-то твёрдое, почти упрямое. — Я не хочу, в этом теряется весь смысл. «Вся магия», —он заговорчески прошептал последние слова, словно это действительно была тайна и вот только что Оскар стал ее свидетелем Пиастри хотел возразить. Сказать, что так не бывает, что у всех есть начальники, клиенты, обязательства. Но передумал, потому что Ландо смотрел на него так, будто, если Оскар скажет еще хоть слово про работу, то благополучно окажется где-то под толщей воды все того же океана — А что ты хочешь рисовать? — спросил он вместо этого. Ландо отвернулся к воде раздумывая над ответом, в то же время фонари на той стороне зажглись — сначала один, потом второй, потом целая цепочка оранжевых огней, растянувшаяся вдоль горизонта и проливающих свет на все вокруг — Сложно сказать, - задумчиво протянул Норрис опуская взгляд на колени. - Наверное, как и все, рисую то, что заставляет меня чувствовать чувства, - он мечтательно улыбнулся откинул голову к небу и словно довольный кот потянулся. Оскара такой ответ устроил, как и Ландо, впрочем. За ним, как ни странно, хотелось наблюдать. Было в нем что-то эдакое, интересное, притягательное, а что Оскар, он обычный пацан, противостоять такому не в силах. Они помолчали. Ветер стал холоднее, или это только ему так показалось, ландо же по-прежнему был в своей дурацкой рубашке. Он поёжился, но не застегнул куртку — не хотел, чтобы Ландо заметил, как ему зябко. — Знаешь, — сказал Оскар, глядя на воду. — Наверное, здорово смотреть на океан и понимать, что сможешь его нарисовать. Я так не умею — А ты пробовал? — Нет. — Тогда откуда знаешь? Оскар усмехнулся, Ландо тоже. — Ладно, — сказал Оскар. — Может, как-нибудь покажешь ещё. Не так, в блокноте, а… — он запнулся, чувствуя, как глупо это звучит. — Ну, я не знаю. В смысле, если захочешь, - попытался резко реабилитироваться он Оскар ждал, что Ландо рассмеётся, или подколет, или сделает вид, что не понял и просто проигнорирует, но Ландо просто кивнул. — А ты захочешь посмотреть? У меня тут так-то не много интересного с собой — Спросил же. Ландо улыбнулся, и Оскар вдруг понял, что ему до мурашек на коже нравится его улыбка. С этой забавной щелью между зубами и маленькими, словно акульими зубами. И что это желание — опасное. И что ему, наверное, стоило бы встать и уйти, пока не поздно, но Оскар все еще был обычным одиноким человеком и просто так сбегать от своего неожиданного нового знакомого не собирался. — Хорошо, — сказал Ландо. — В пятницу. — Где? — Здесь. — Он кивнул на набережную, на воду, на фонари, которые уже вовсю горели, отражаясь в чёрной глади. — В это же время. Он спрыгнул с парапета — легко, почти бесшумно, приземлившись на носки кроссовок. Поправил рюкзак, который съехал с плеча, и замер на секунду. — Оскар? — М? — Это тебе, - он протянул ему листок бумаги, свернутый в несколько раз и конфету, обычную карамельку и не дав Оскару даже опомниться что бы банально поблагодарить пошёл вдоль набережной, в сторону огней. Оскар смотрел на его спину, на рубашку, которая через пару шагов уже стала просто ярким пятном среди серых сумерек и как-то же огонек за секунды он растворился в толпе. Он продолжал вглядываться, пока фигура окончательно не слилась с темнотой, с фонарями, с шумом ветра. А потом перевёл взгляд на сверток у себя в руке. Бумага была тёплой — успела нагреться от его собственных пальцев. Или от рук Ландо? Оскар не знал. Он осторожно, почти трепетно развернул её, ожидая увидеть там что угодно. Это ведь был Норрис. Из небольшой бумажки огромными карими глазами, о чудо, на него смотрел барашек. Чуть аккуратнее, чем оскаровский, однако не менее очаровательный. И внизу, мелким, почти детским почерком, подпись: «Это ты!» Оскар замер. Глаза барашка — смешные, чуть навыкате — смотрели на него с таким серьёзным выражением, будто и вправду узнавали. Оскар провёл пальцем по краю рисунка, чувствуя подушечкой шероховатость карандашных линий. Где-то грифель блестел, оставляя на коже лёгкий серый след. Он поднёс бумажку ближе к лицу, вдохнул. Запах был сладковатым, чуть приторным — может, от конфеты, которую Ландо держал в том же кармане. А может, ему опять просто казалось. Оскар усмехнулся про себя. Прозвище, которое он мысленно дал Ландо в их первую встречу, в итоге вернулось к нему бумерангом — и хоть он ничуть не был похож на барана (в отличие от выразительных кудряшек Норриса), Ландо в этой истории явно больше походил на того самого мальчика, который в одиночку покинул свою планету и оказался на чужой. Который искал того, кто нарисует ему друга — барашка. Может, в этом и есть какая-то странная справедливость: Ландо увидел в нём именно барашка. Того самого. Друга для маленького принца. Оскар оглянулся — Ландо уже давно не было видно. Ветер дул в спину, подталкивая вперёд. Асфальт под ногами был серым, потрескавшимся, и в одной из трещин блеснула лужица — крошечное отражение фонаря. Оскар перешагнул через неё, потом остановился, посмотрел на небо. Звёзд ещё не было. Только темнота, которая медленно опускалась на город, и где-то далеко — едва слышный шум океана. Он сунул руку в карман куртки, нащупал ключи, зажигалку, которой никогда не пользовался, и сложенную вчетверо бумажку с фантиком от конфеты. Фантик хрустнул под пальцами — гладкий, с острыми краями, на которых ещё держался сладкий запах карамели. Оскар подумал, что Ландо наверняка выбрал эту конфету не случайно. Может, она была его любимой. А может, он просто взял первую попавшуюся. Оскар не знал и это снова заставляло его думать, что же было на уме у этого Ландо Норриса.

***

Об Оскаре многое может рассказать его почерк, осанка, любимый фильм и предпочтения в еде. О Ландо вам всё легко расскажет его вечно не затыкающийся рот. Ландо говорил обо всём и ни о чём одновременно. Его светские беседы по ощущениям могли длиться часами: он перескакивал с формы облаков на вкус кофе, с кофе на вчерашнего пса, который гавкнул на него с балкона, с пса на то, что в детстве он хотел собаку, но родители не разрешали, а теперь он рад, потому что собака — это ответственность, а он пока не готов к ответственности, но вот кактус — другое дело, кактус он как-нибудь обязательно заведёт. И всё это лилось так легко и естественно, что ты переставал следить за нитью, просто плыл по течению и вдруг обнаруживал, что прошёл час, а ты так и не узнал ничего существенного. Это было красиво. Как вода, которая огибает камни, не разбиваясь о них. Ландо огибал вопросы, которые не хотел слышать, обтекал паузы, которые могли бы стать неловкими, и оставлял после себя только ощущение разговора — тёплого, живого, будто вы и правда поделились чем-то важным. Оскар заметил это не сразу. Сначала он просто слушал — с Ландо это было легко, его голос обволакивал, жесты завораживали, а смешинка в уголках губ заставляла улыбаться в ответ. Но потом, возвращаясь домой, Оскар ловил себя на том, что не может вспомнить ни одного факта, который Ландо рассказал о себе. Только то, как он рассказывал. И это было странно. Однажды в кофейне у Лили Оскар наблюдал за тем, как Ландо заказывает напиток. Лили, обычно сдержанная, даже немного суровая с посетителями, вдруг улыбнулась какой-то другой улыбкой — мягкой, почти застенчивой. Ландо что-то говорил про то, что её кулон похож на ракушку из пляжа, где он был вчера, и что он даже нашёл там морскую звезду, но не стал её трогать, потому что она, наверное, живая, и вообще, если подумать, море — это такой организм, да? Оно дышит, шевелится, и люди думают, что они его хозяева, а на самом деле море просто позволяет им себя гладить. Да и вообще довольно неуместно называть эту планету — Земля, когда очевидно, что она — Океан. Лили слушала, кивала, и в её глазах было что-то тёплое. Оскар тогда подумал: она не замечает. Она очарована, и она даже не понимает, что за этими словами нет ничего. Или есть? Оскар сам уже не был уверен. Потому что с Ландо никогда не знаешь наверняка. Он мог болтать о пустяках полчаса, а потом бросить фразу, от которой всё внутри переворачивалось. И ты сидишь и думаешь: это случайно? Или он специально? Или он вообще не такой, каким кажется, а эти его бесконечные разговоры — просто дым, за которым он, словно фокусник, прячет что-то настоящее? Оскар привык читать людей. В его профессии это было необходимо: клиенты, свидетели, даже коллеги — все оставляли следы, микрореакции, тени на лице, которые выдавали их с потрохами – Ландо же следов не оставлял. Он говорил так много, что не оставалось места для вопросов. Он улыбался так тепло, что не хотелось искать подвох. И только потом, когда ты оставался один, приходило осознание: ты снова ничего о нём не узнал. Со временем Пиастри начал замечать, как Ландо работает с людьми. Он мог подойти к хмурому бариста в незнакомой кофейне и через пять минут выходить с бесплатным круассаном и обещанием «приходить ещё». Он мог разговорить соседку по дому, которая ни с кем не общалась, и та вдруг рассказывала ему про своего покойного кота. Он мог сидеть на пляже, рисовать в блокноте, и через полчаса рядом с ним уже сидела компания подростков, которые слушали его истории про выдуманные путешествия. И никто не замечал. Никто не задавал вопросов. Потому что Ландо был как солнце — смотрели на него, а не сквозь. Но хуже всего было другое: он не мог понять, делает ли Ландо это намеренно. Было ли это искусством, отточенным годами практики? Или просто его природой — быть таким, что люди сами тают, не требуя ничего взамен? А может, он и сам не знал. Может, Ландо просто говорил, потому что не умел молчать. Потому что тишина была для него слишком громкой. Потому что если остановиться, то придётся слушать что-то, что он не хотел слышать. Оскар прокручивал эти варианты, лёжа на диване после очередной встречи, и чувствовал, как где-то под рёбрами пульсирует заноза. Ему хотелось понять. Не из профессионального интереса — уже нет. Из чего-то другого. Из чего-то, что он не мог назвать и не хотел анализировать. Потому что если начать анализировать это, то придётся признать, что Ландо Норрис — единственный человек к кому его неведомым образом тянет. Притягивает, словно огромным магнитом. Оскар хоть и не уважал физику в школе, но тут решение казалось до боли очевидным Однако все эти подозрения улетучивались, стоило Ландо обратить всё своё обжигающее внимание прямо на скромную персону Оскара Пиастри. Однажды под этими чарами Оскар даже привёл его домой. В свою маленькую квартирку, скрытую от посторонних глаз в глубине австралийского мегаполиса. По сравнению с соседскими пентхаусами она была совсем крошечная и невзрачная — соизмеримая, наверное, разве что с их прихожей. Но для Оскара это был его маленький мир, к которому он относился с непривычным для него трепетом и лаской. А показать своё жилище кому-то - означало окончательно пустить этого человека в свою жизнь, раскрыться и довериться. Квартира досталась ему пару лет назад, сразу после школы, и с тех пор она жила своей медленной жизнью. Странная планировка, соседи-аргентинцы, которые упорно говорили с ним только на испанском, хотя Оскар отвечал на английском. По утрам солнце било через занавески, заставляя щуриться, по вечерам оранжевые закаты заползали на стены и лежали там, пока не стемнеет. Он обклеил целую стену фотографиями — старыми, из прошлой жизни, и новыми, из той, что строилась здесь. Расставил цветы по подоконникам и полкам, вытащил на балкон стол и стул, потому что когда-то, ещё в детстве мечтал жить один прямо возле океана и пить крепкий кофе по утрам, глядя, как просыпается этот ленивый город. Первый год всё было внове. На вкус самостоятельная жизнь напоминала разбавленный джин-тоник, звучала, как непривычный уху реггетон, пахла бризом океана, выглядела, как рубашка в горошек из китайского магазина за 3 доллара, которую он надел в первый выход в свет и с тех пор так и не выбросил и немного отдавала отчаянием. Индус из магазина под домом начал узнавать его уже через месяц. Говорил, что Оскар слишком серьёзный, как для австралийца. Видел его и нарядным, с бутылкой вина перед свиданиями, и помятым, с вечным похмельем по утрам. Тогда казалось, что жизнь состоит из таких вот коротких вспышек — вечеринки, встречи, шумные компании, которые сменяли друг друга, оставляя после себя пустые бутылки и ощущение, что что-то идёт не так. Теперь здесь было тише. Цветы на подоконниках прижились, стена с фотографиями обросла новыми снимками, а старые чуть выцвели на солнце. Холодильник цвета выгоревшей мяты хранил на дверце магниты, которые помнили его ещё подростком. Квартира впитала в себя всё: первую радость от свободы, первую растерянность, ночи, когда не хотелось возвращаться, и утра, когда хотелось остаться. Она стала им, а он — ей. И теперь, когда Ландо переступил порог, Оскар вдруг осознал всю значимость и важность этого действия. Они зашли в квартиру, и Оскар вдруг остро почувствовал, насколько здесь тихо. Не в смысле беззвучно — за окном шумел город, где-то внизу хлопнула дверь, соседи сверху передвигали мебель. Тишина была другой: обволакивающей, словно они действительно переступали порог в какой то особый, новый мир. Оскар скинул кроссовки у порога. Пол под ногами был прохладным, гладким — он давно уже не замечал этого ощущения, а сейчас вдруг поймал себя на том, что стоит босиком и просто чувствует, как плитка отдаёт холод. Прошёл на кухню, налил воды. Стакан был прохладным, почти ледяным, и он обхватил его пальцами, давая себе секунду. Ландо остался в прихожей, оглядываясь, но не задавая вопросов. Просто стоял, сунув руки в карманы, и смотрел на стену с фотографиями, на базилик на подоконнике, на старый холодильник с магнитами. Свет от уличного фонаря падал на его плечо, и тень от листьев базилика лежала у него на щеке, чуть шевелясь от сквозняка. — Проходи, — сказал Оскар, кивнув в сторону комнаты. — Садись, где удобно. Ландо прошёл, опустился на кожаный диван. Сначала сел, как обычно — выпрямившись, — потом, будто передумав, поджал под себя ноги и откинулся на спинку. Диван под ним едва слышно скрипнул, пружины отозвались где-то глубоко внутри. Оскар же сел в кресло напротив. Какое-то время они просто сидели, слушая, как за окном шуршит ветер, а где-то далеко гудит океан. Оскар заметил, что Ландо не смотрит на него — взгляд уходит в сторону, к окну, к теням на потолке. И в этом было что-то почти домашнее, словно они уже сидели так раньше. Хотя не сидели ведь. Тишина была неловкой ровно настолько, чтобы хотелось завести диалог, но не настолько, чтобы самому его начинать. — Что общего между небом и горшком? — вдруг спросил Ландо, глядя куда-то в потолок, на выцветший абажур. Оскар моргнул. Проверил мысленно, трезв ли он, трезв ли Ландо, но переспрашивать не стал — с Ландо это было опасно. А над вопросом задумался всерьёз, хотя чувствовал, что это какая-то ловушка. Он ещё не научился отвечать на такие вещи чем-то стоящим, поэтому приходилось думать на уровне своей примитивной человеческой логики. — Буква «о», — ответил он через пару секунд и выжидающе посмотрел на Норриса, ожидая вердикта от высшей инстанции в этой комнате. Ландо медленно перевёл на него взгляд. В уголках его губ уже заиграла улыбка — та самая, которая делала его лицо одновременно насмешливым и почему-то тёплым. — Молодец. Те люди, которые в течение пяти секунд находят общее между небом и горшком, — шизофреники. — Он выдержал паузу, и в этой паузе Оскар успел почувствовать, как где-то в груди начинает закипать что-то среднее между раздражением и истерическим смехом. — Не переживай, ты на седьмой секунде ответил. Я считал. Оскар смотрел на него, пытаясь понять: это шутка или очередной тест, который он провалил, но даже не понял условий. — Это был тест? — Скорее диагностика. — Ландо пожал плечами с видом человека, который только что сделал одолжение. — Ты в порядке. Оскар открыл рот, чтобы сказать что-то едкое, но передумал. Вместо этого он поднялся и прошёл к кухонному шкафчику. — Будешь? — он достал бутылку, которую открыл ещё пару дней назад и так и не допил. Тёмное стекло глухо стукнуло о столешницу. Ландо проводил его взглядом, но не двинулся с места. — Ты всегда так странно уходишь от разговоров? — спросил он, когда Оскар вернулся с двумя бокалами. Стекло звякнуло, и в тишине квартиры этот звук показался почти неприличным. — Только когда собеседник задаёт идиотские вопросы. — Оскар налил вино, наблюдая, как тёмная жидкость поднимается по стенкам, и лёгкий, чуть терпкий запах наполнил пространство между ними,— Зачем тебе вообще понадобилось проверять, шизофреник я или нет? — Хотел убедиться, что тебе можно доверять. — Ландо взял бокал, и вино в нём качнулось, отразив тусклый свет лампы. — И как, убедился? Ландо сделал глоток, и на его губах остался тёмный след, а сам он приятно поморщился. — Не совсем. — он поставил бокал на стол, провёл пальцем по краю, слушая, как тонко запело стекло. — Но ты не шизофреник, это уже радует. – важно заметил он. Оскар фыркнул, но спорить не стал. Вино было гранатовым, а потому терпким и чуть горьковатым — он так и не привык к нему, но сейчас почему-то и хотелось именно такого. Они сидели какое-то время молча, и тишина уже не была неловкой. Просто тёплой, как этот свет над головой, как вино в бокалах, которые они то и дело подносили к губам. — Слушай, — сказал Оскар, ставя бокал на стол. — Если ты сейчас начнёшь задавать мне ещё загадки про горшки и небо, я, кажется, не выдержу. Ландо приподнял бровь, и в его глазах снова зажглась та насмешливая искра. — Испугался? — Нет. — Оскар поднялся и достал коробку с картами. — Просто предлагаю сыграть во что-нибудь по-настоящему интеллектуальное. Где результат зависит от расчёта, а не от того, кто быстрее натянет сову на глобус. Ландо выпрямился на диване, и в его глазах вспыхнул интерес. Оскар заметил это — как меняется лицо, когда он перестаёт притворяться рассеянным. — И во что же? — В покер. — Оскар демонстративно помахал колодой карт и кинул их через стол прямо в руки Ландо. Бокалы чуть звякнули от движения воздуха, и Оскар на мгновение замер, но ничего не опрокинулось. Норрис поймал колоду, посмотрел на неё, потом на Оскара. На его лице появилось выражение, которое Оскар ещё не умел читать. Это раздражало — привычка читать людей была профессиональной, и он привык, что у него это получается. — Ты умеешь? — спросил Пиастри скептически. Ландо взял колоду, покрутил в руках. Пальцы у него были большие, и карты в них смотрелись неловко — по крайней мере, так казалось, когда он попытался перетасовать и веером рассыпал их по столу. — Научусь, — сказал он, собирая карты с видом человека, который только что совершил подвиг. В его голосе не было смущения, только спокойная уверенность, и это сбивало Оскара с толку ещё больше. Колода оказалась потрёпанной, с загнутыми углами и следами кофе на рубашке. Ландо перебирал карты, и Оскар заметил, как его пальцы касаются каждого угла — будто запоминая. — Где ты вообще нашёл это сокровище? — спросил Ландо. — Понятия не имею. Кажется, тут жил кто-то до меня. — И оставил тебе в наследство карты. Это судьба. Оскар фыркнул, но спорить не стал. Он быстро объяснил правила техасского холдема — для двоих, на выбывание, без лишних сложностей. Ландо слушал внимательно, кивая, и Оскар впервые заметил, как меняется его лицо, когда он сосредоточен. Исчезает вечная рассеянность, взгляд становится острым, цепким. Где-то в глубине Оскар отметил это — и тут же отогнал мысль, потому что не хотел анализировать Ландо. Или хотел, но боялся, что опять ничего не поймёт. — Всё понял? — спросил Оскар, когда закончил. — Ага. — Ландо ловко перетасовал колоду — так, что карты зашуршали веером, — и раздал. Оскар моргнул. Шорох карт был сухим, плотным, словно это делал крупье. Он не знал, что Ландо умеет тасовать так. — Ты играл раньше, — сказал он не вопросом, а утверждением. — Немного. — Ландо бросил взгляд на свои карты, и его лицо осталось совершенно невозмутимым. — Давно. Не обращай внимания. Первые раздачи Оскар выиграл легко. Слишком легко. Ландо ошибался в ставках, сбрасывал карты, которые можно было разыграть, и вообще вёл себя так, будто игра его не особо волнует. Он даже фишку крутил в пальцах небрежно, почти скучающе. — Ты специально проигрываешь? — спросил Оскар, когда выиграл третью партию подряд. — Я разминаюсь, — серьёзно ответил Ландо, но в уголках его губ уже пряталась улыбка. Оскар хотел что-то сказать, но промолчал. Он решил просто наблюдать. Это было его работой — читать людей, ловить микрореакции, просчитывать мотивы. И сейчас, когда Ландо был сосредоточен на игре, возможно, он наконец даст слабину. Раздача за раздачей Оскар вглядывался в лицо Ландо. Но чем дольше смотрел, тем меньше понимал. Ландо улыбался, когда у него была плохая рука. Хмурился, когда на столе ложились хорошие карты. Мог долго крутить фишку в пальцах и вдруг пойти ва-банк с таким видом, будто держит королевский флэш. А потом показывал мусор — и смотрел на Оскара с выражением, которое невозможно было прочитать. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Ни разу. — Как ты это делаешь? — выдохнул Оскар после особенно крупного проигрыша. Он сбросил старшую пару, потому что поверил в блеф Ландо. А у того оказались всего лишь семёрки. — Делаю что? — Ландо собрал фишки, и они глухо стукнулись друг о друга. — Ты врёшь так, будто это правда. Ландо замер на секунду. В комнате было тихо — только ветер за окном шевелил штору, и её край на мгновение коснулся подоконника. Потом Ландо откинулся на спинку стула. — В покере главное — не карты, — сказал он тихо. — А то, во что заставляют поверить других. Оскар смотрел на него, и в голове вдруг щёлкнуло. Он так же легко врёт мне в жизни? — мелькнула мысль, острая и неприятная. Он отогнал её, но осадок остался — где-то под рёбрами, холодный. — И часто ты заставляешь людей верить в то, чего нет? — спросил Оскар, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Ландо посмотрел на него долгим взглядом. Зелёные глаза в тусклом свете казались почти чёрными, и Оскар поймал себя на том, что смотрит в них дольше, чем нужно. — Только когда это необходимо, — ответил Ландо. И снова улыбнулся — той самой улыбкой, которая ничего не объясняла. — Сдавай. Они играли ещё часа два. Ландо перестал притворяться новичком, и игра задышала по-настоящему. Оскар больше не пытался его просчитать — он просто играл. И это было странное, почти пьянящее чувство: отключить аналитику, довериться интуиции, смотреть не на карты, а на человека напротив. В какой-то момент Ландо пошёл ва-банк. У Оскара была хорошая рука — почти наверняка выигрышная. Но что-то в лице Ландо, в том, как он сидел, как держал карты, заставило его усомниться. В воздухе пахло вином, остывшим кофе, и ещё чем-то — может быть, старыми книгами, которые стояли на полке, а может быть, просто этой квартирой, её особенной тишиной. — Блефуешь? — спросил Оскар, вглядываясь в зелёные глаза. — А ты проверь. — Ландо даже не моргнул. Оскар сбросил. Ландо открыл карты. Пара двоек. Оскар уставился на них, чувствуя, как в груди поднимается волна. Не от проигрыша — от того, что его так легко обвели вокруг пальца. Он, который должен видеть людей насквозь, сидит здесь и каждую раздачу падает в чужой блеф, как студент-первокурсник. — Ты… — начал он и замолчал, потому что Ландо вдруг залился смехом. Смех был громким, искренним, почти детским. Ландо откинулся на спинку дивана, запрокинул голову, и его кудри рассыпались по плечам. Абажур над ними качнулся от сквозняка, и тени забегали по стенам. — Твоё лицо, — выдохнул он, вытирая выступившие слёзы. — Оскар, ты бы себя видел. — Весело тебе? — процедил Оскар, но уголок его губ уже предательски дёргался. — Очень, — признался Ландо, всё ещё посмеиваясь. — Ты так забавно злишься. — Я не злюсь. — Злишься. И это мило. Оскар швырнул карты на стол. Они веером разлетелись по гладкой поверхности, и одна упала на пол, бесшумно приземлившись на ковёр. Но Ландо прав: он не злился. Вернее, злился, но не на Ландо. На то, что Ландо снова оказался неуязвим для его аналитики. На то, что он, Оскар Пиастри, привыкший всё контролировать, сидит здесь, проигрывает в карты и… ему это нравится. — Давай ещё одну, — сказал он, протягивая руку к колоде. Ландо приподнял бровь, но переспрашивать не стал. Просто собрал карты и начал тасовать — на этот раз уже не притворяясь. — Уверен? — Ландо приподнял бровь. — Я могу научить тебя блефовать. Тогда будет честнее. — Я умею блефовать, — огрызнулся Оскар. Ландо посмотрел на него с сомнением — мягким, почти ласковым. В этом взгляде не было насмешки, но Оскар почему-то почувствовал себя прозрачным. — Ты врёшь только когда надо, — сказал Ландо. — А надо — всегда. Оскар замолчал. Потому что это было слишком близко к правде. Потому что Ландо только что прочитал его так же легко, как Оскар читал других людей. И это было… странно. Не страшно. Не неприятно. Странно и почему-то абсолютно не тревожно. — У тебя есть что-то, в чём ты не хорош? — спросил Оскар, наблюдая за его пальцами. — Конечно. — Ландо раздал карты, и они легли на стол с тихим, сухим шлепком. — Например, я ужасно готовлю. — Это не считается. — Почему? — Потому что я и так знал Ладно, возможно кое-что Ландо успел ему рассказать. После нескольких историй о едва не случившемся пожаре Оскар сделал пометку не допускать Норриса к готовке, одного так точно. Ландо рассмеялся, и Оскар вдруг понял, что ему нравится этот смех. Нравится сидеть здесь, под выцветшим абажуром, смотреть, как Ландо крутит фишку в пальцах, и знать, что за окном всё тот же город, всё тот же океан, а здесь — только они, карты и почти пустая бутылка вина, которая давно перестала их волновать. — Твой ход, — сказал Ландо подымая уголки гул в легком ожиданни Оскар посмотрел на свои карты, потом на Ландо. На его лице уже не было той насмешливой маски — только спокойное ожидание. И в этом ожидании было что-то, что заставляло Оскара чувствовать себя не под микроскопом, а… в безопасности, что ли. — Ты врёшь, — сказал он. — Может быть. — Ландо улыбнулся. Оскар поднял ставку.