Клетка любви.

Я пытался возненавидеть тебя. Правда. Но каждую ночь мне снится, как твои руки, которые душат других, гладят меня по голове. Минхо, в аду мы будем гореть вместе?

Ночь была густой и липкой, как патока. Джисон лежал на продавленном диване в съемной квартире на окраине города, которую он снял всего три дня назад. Он игнорировал сообщения, не заходил в соцсети и не отвечал на звонки с незнакомых номеров. Он старался не думать. Но мысли о Минхо были въедливее любой кислоты. Они просачивались сквозь стены, сквозь закрытые веки, сквозь тонкий плед, которым он укрывался. Две недели назад его мир раскололся. Не просто треснул, а разлетелся на тысячи осколков, которые теперь впивались в ладони при каждой попытке собрать их воедино. Все представления о Минхо, выстраиваемые годами, как карточный домик, рухнули. Той ночью Хан забыл у него зарядку. Вернулся без предупреждения, вбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, с улыбкой, готовой сорваться с губ при виде знакомого лица. Дверь была не заперта. Странно. Он толкнул её плечом, всё ещё думая о том, как Минхо сейчас закатит глаза на его беспечность. В коридоре горел свет. Из комнаты доносился голос - чужой, незнакомый, срывающийся на истерику. Хан замер. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. - Пожалуйста, не надо, - голос из комнаты, полный животного ужаса. - Не убивай! Возьми деньги, всё, что хочешь... Хан сделал шаг вперед, движимый каким-то первобытным ужасом и необходимостью защитить. И заглянул в приоткрытый дверной проем. Минхо стоял спиной к нему. Широкие плечи, знакомая линия спины, вихрастый затылок. Он был дома, в своей обычной серой футболке. Но в руке у него был нож. Не кухонный, с которым он возился, готовя ужин, а другой - тонкий, длинный, хищно блеснувший в свете лампы, когда Минхо сделал стремительное, текучее движение вперед. Звук, который издал человек на полу, был даже не криком. Это был всхлип, булькающий и влажный, который оборвался так же внезапно, как и начался. Минхо выпрямился. В полной тишине капля упала на паркет с лезвия ножа. И в этой же тишине Минхо медленно, словно во сне, повернул голову. Их взгляды встретились. Хан никогда не видел таких глаз у Минхо. Пустых. Ледяных. Абсолютно спокойных. Это был взгляд человека, который только что сделал то, что должен был сделать - вытер руки, выключил свет и теперь смотрит на случайную муху, залетевшую в окно. Не было ни паники, ни попытки оправдаться, ни даже удивления. Только бесконечная, вымораживающая душу пустота. Мгновение длилось вечность. Хан не мог пошевелиться. Он смотрел на Минхо, на окровавленные пальцы, сжимающие нож, на безвольное тело у его ног и чувствовал, как реальность рассыпается в пыль. Его Минхо - тот, кто поправлял ему плед, когда он засыпал на диване, кто ворчал на него за разбросанные носки, кто смеялся, запрокидывая голову - исчез. Растворился. На его месте стоял чужой, опасный хищник. Потом Минхо моргнул. Лёд в его глазах дрогнул, и на поверхность выплеснулось что-то другое. Не раскаяние. Досада. Глубокая, усталая досада на то, что всё пошло не по плану. - Хан, - его голос был таким же, как всегда. Низким, чуть хрипловатым. Как будто он звал его ужинать. - Ты не должен был этого видеть. И эти простые слова, сказанные будничным тоном, ударили сильнее, чем вид крови. Минхо не отрицал. Не просил не звать на помощь. Он просто констатировал факт: сломался сценарий. Хан попятился. Спиной ударился о косяк, развернулся и бросился вон. В ушах шумела кровь, а в спину, казалось, смотрели всё те же пустые глаза. Он бежал, не разбирая дороги, а въедливая, как кислота, мысль уже тогда начала разъедать его изнутри: а сколько раз он смотрел в эти глаза и не видел ничего, кроме той лжи, которую Минхо позволял ему видеть? Минхо, который в прошлом месяце принес ему лекарства, когда Хан слег с температурой, и просидел рядом всю ночь, меняя мокрые полотенца на лбу. Минхо, который однажды подрался в клубе, защищая его от пьяных придурков, и сам же потом отпаивал его чаем, успокаивая: "Не трясись, всё позади". Минхо, который с такой нежностью гладил бездомного котёнка у подъезда, что у Хана сердце сжималось от умиления. Было ли это всё игрой? Тренировкой мимики? Или существовало два Минхо: один - его, родной, уютный, а второй - вот этот, с пустыми глазами и ножом, который просыпался, когда никто не видел? Сейчас, лежа в темноте, он почти убедил себя, что ему показалось. Что это был кошмар, галлюцинация на почве стресса и недосыпа. Эти три дня Хан просидел в запертой квартире, не отвечая на звонки. Телефон разрывался от сообщений Минхо: сначала обеспокоенных. "Ты где? Ты как? Всё нормально?". Потом растерянных. "Хан, ответь, пожалуйста, я волнуюсь". Потом коротких, давящих. "Нам нужно поговорить. Ты меня слышишь?". Хан сбрасывал вызовы, выключал звук, но всё равно кожей чувствовал эти вибрации. Он запустил пальцы в волосы, сжимая их до боли. Он не спал. Почти не ел. Организм отключил всё лишнее, оставив только одно чувство - страх пополам с тоской. Он снова закрыл глаза, но вместо темноты увидел Минхо. Не убийцу. Того, другого. Того, кто смеялся, запрокидывая голову, кто успевал поцеловать его, готовя яичницу, кто в какую-то бессонную ночь, глядя в потолок, выдохнул почти беззвучно: "Ты - единственное хорошее, что есть в моей жизни". Хан тогда притворился спящим. А теперь не знал, был ли тот Минхо хоть на секунду искренним. Сидя в темноте, Хан вдруг услышал звуки шагов за дверью. Он замер, затаив дыхание. Он снял квартиру далеко от Минхо, боясь случайно столкнуться с ним, и был уверен, что сбежал в надёжное место и тот его не найдёт, но страх никуда не уходил. В темноте время текло иначе - вязко, бесконечно, заставляя Хана снова и снова прокручивать в голове одно и то же. Он сидел на диване, прислонившись к спинке, и убеждал себя, что здесь, в этой случайной квартире на окраине, он в безопасности. Минхо не знает этого адреса. Минхо не мог проследить. Минхо остался там, в прошлой жизни, которую Хан разбил собственными руками. И вдруг - шаги. Чёткие. Решительные. Кто-то поднимался по лестнице не спеша, уверенно, будто знал, куда идёт. Хан вжался в спинку дивана так, будто хотел стать её частью, слиться с штукатуркой, исчезнуть. Задержал дыхание - до звона в ушах, до темноты перед глазами. "Это не он. Это не он. Этого не может быть". Но тело уже не слушалось голоса разума. Оно помнило тот взгляд. Пустой. Ледяной. И нож. Шаги стихли прямо за дверью. Кто-то стоял там. Молчал. Ждал. Тишина за дверью звенела. Тот, кто стоял там, не шевелился. Не кашлянул. Не вздохнул. Просто существовал - плотный сгусток тьмы по ту сторону хлипкой преграды. "Может, показалось, - пронеслась паническая мысль. - Сосед. Просто сосед с верхнего этажа. Сейчас уйдет". Но соседи так не стоят. Соседи роются в карманах в поисках ключей, перекладывают пакеты, чертыхаются, если что-то упало. А этот замер статуей. Слишком неподвижно. Слишком тихо. Слишком... Хан зажмурился, пытаясь унять дрожь, которая сотрясала плечи. В темноте перед глазами снова всплыло то лицо. Пустые глаза, смотрящие сквозь него. И этот голос, будничный, почти ласковый: "Ты не должен был этого видеть". Шаги не ушли. Вместо этого раздался звук. Тихий. Почти невесомый. Хана охватила паника. Кто мог постучать в незнакомую дверь? - Хан, - голос за дверью был тихим. Усталым. Таким знакомым, что сердце пропустило удар, а потом зашлось в бешеном ритме. - Я знаю, что ты там. Открой.