С юга на север

Он шагает медленно, преступая с одной ноги на другую резковато, будто его кости и мышцы плохо подчиняются — достаточно, чтобы ходячие, рычащие в спину, ничего не поняли. На самом деле, можно было бы просто идти рядом, не заботясь о том, насколько его походка отличается от движений мертвецов, но Нику так нравится. Он лишь часть толпы, поглощён ею, сливается с ней походкой, взглядом, естеством. Как в клубе, когда бухие люди трясутся общей массой под ремиксы диджея, только сейчас, когда нет клубов, нет диджеев, быть частью толпы мертвых — самое естественное, что можно почувствовать после конца времён. Самое правильное. Мысли, от которых он бегает всю свою жизнь, сожаления, которые не дают покоя, надежды, которые он никогда не оправдывает, — всему этому нет места среди гортанных стонов и рычания разлагающихся трупов. Сейчас он лишь один из сотни тысяч бесцельно шатающихся, лишенных смерти и бренных забот мертвецов. Он просто кто-то безликий, обмазанный в крови, смотрящий между атомами, а не сын, который не оправдал ожиданий, не брат, которого всегда любили больше, не друг, который не смог помочь, когда был нужен, не суицидоустойчивый ублюдок. Громкий хлопок. Дюжина мертвецов, среди которой Ник медленно бредёт по разрушенной улице небольшого городка, чуть сворачивает в сторону, отступая с главной дороги на левую гравийную насыпь, ведущую к заброшенному дому. Жаль. Ник столько времени провел среди этой кучки мертвецов, что, будь они хоть немного живыми, он бы по ним скучал. Он замедляет шаг, чуть отставая от ходячих, пропуская их вперёд, зная, что кто-то точно ведёт их на верное упокоение. А он все ещё слишком суицидоустойчив. Или смерть боится его. Аж смешно. Секунда, и первое тело падает на землю, а за ним следом ещё одно и ещё. Ник останавливается, поднимает руки, махая ими над головой, давая знак, что он чуть более живой, чем остальные. Из проема, в котором раньше была дверь, выходит человек, женщина, может чуть моложе его матери. — Какого черта! — она направляет на него пистолет. — Кто ты такой? Её глаза неодобрительно сверкают в полумраке. — Вы убили мою маскировку, — голос Ника звучит хрипловато от того, что он слишком давно ни с кем не разговаривал. — Ты в курсе, что твоя маскировка могла сгрызть тебя заживо? — женщина скептически дёргает бровью, продолжая наставлять на него пушку. — И тем не менее, они этого не сделали, — он сочувственно улыбается телам, являющимся у них под ногами. Женщина снимает предохранитель, когда он делает шаг, и Нику остаётся только вздохнуть. — Я не собираюсь на вас нападать. — Чем докажешь? — У меня лишь нож, а у тебя и твоих друзей — огнестрел. С глушилками. Это умно. — Он достает из-за пояса охотничий нож, двигаясь медленно, чтобы не спровоцировать. — Как тебя зовут? — она прищуривается в недоверии. — Ник, — он убирает нож обратно и протягивает руку для рукопожатия. — Эми, — она кивает, опуская пистолет, но руку жать не планирует. — И что ты здесь делаешь? — Мм, да вот, брожу туда-сюда… бродил. У вас есть машина? — он обворожительно улыбается, держась на расстоянии метра от этой Эми, пока они медленно подходят к дому. Он нее веет настороженностью, она ему не доверяет, оценивая каждый шаг и жест. А Ник… Ник устал, он больше шести часов шагал до этого города, то отставая, то догоняя кучку ходячих. И было бы славно, если бы у его новой знакомой были хоть какие-то припасы, потому что у Ника — по нулям. И наглость иногда кормит. — Чтобы ты её угнал и оставил нас без колес, сейчас разбежалась и отдала ключи, — она говорит с сарказмом, а сама кивает кому-то в окне на втором этаже. — А еда? — Ник продолжает. Может, она и выглядит осторожной, но не опасной. Такие, как она, вряд ли отказывают случайным путникам, которые просят о помощи. Однажды, это выйдет ей боком. — Однажды ваша доброта выйдет вам боком, — говорит он, жуя консервированную фасоль, разогретую на небольшом кострище у дома. — Это уже наши проблемы, — тихо отвечает, кажется, Клэр, поправляя палкой тлеющие угли. — Мое дело лишь предупредить, — он пожимает плечами. Их оказалось четверо: Эми, школьный учитель рисования, Клэр, студентка, которой так и не суждено было написать диплом, Орсон, её старший брат барыга и проститутка Кайла — её возраст Ник так и не смог прикинуть, а сама она не очень спешила распространяться. Наркоман Ник до смешного неплохо мог бы влился в их компанию несостоявшихся в жизни неудачников. — И что же, ты просто бродишь среди мертвых, пока тебя, как бездомного кота, не подберут живые люди? — Эми задаёт этот вопрос с излишком непринуждённости, и оттого Ник лишь хмыкает, как ей интересно узнать кто он такой. — Ну типа того, жаль что вы прибили моих ребят, я к ним успел привязаться, — у него отчего-то такое веселое настроение, что он продолжает рисоваться. Может, это от того, что он успел соскучиться по фасоли в томатном соке, может из-за того, как хорошо ходячие прочистили ему мозги, а может от того, что ещё не отошёл от полуобморочной галлюцинации с рисующимся Троем, которую словил сегодня утром. Тот расставил руки, обнимаясь с ходячими, улыбался, сверкая глазами и продолжал шутить про то, что Ник не успеет схватить его за руку. Ублюдок. — Хорош заливать. Как ты это делаешь? — роняет Орсон. Воспоминание смазывается, растворяется в звуке трещащего костра. — Практика. Когда ты пахнешь, как они, и не шумишь, как живые, им все равно. — И как долго надо практиковаться, чтобы быть как ты? — спрашивает Клэр, и в глазах её читается любопытство. — Кстати о запахе, сходи умойся, у нас есть дождевая вода и мыло. Не пять звёзд, но от тебя реально несёт мертвечиной, — Эми опережает его ответ и кивает на дом. — Можешь использовать столько, сколько понадобится. Ты похож на мертвеца больше, чем хочешь казаться. — Спасибо, — Ник кивает. — Вам повезло, что встретили меня, а не поехавшего маньяка-убийцу. Он правда благодарен. Последний раз он встречал людей недели две назад, да и те два мужика оказались такими идиотами, что их сожрали заживо два десятка мертвецов, с которыми Ник брел по трассе. Как только умудрились продержаться столько времени, чтобы так глупо умереть. В любом случае, у них он нашел полупустую пачку сигарет, маленькую бутылку виски и пачку крекеров. Так что, может это был акт самоубийства. Нику было без разницы. Он растянул пачку крекеров на целый день, сигареты на неделю, а половина виски всё ещё лежала в его рюкзаке. Если бы в тот день Ник был на краю, он уверен, что Трой бы стоял рядом и шутил про кроликов. Холодная вода освежает. Она немного попахивает затхлостью, но чистая. На полке он находит лезвие, достаточно острое, чтобы аккуратно побриться, и принимается за самое сложное — за голову. Стричься для него всегда было проблемой, он даже в нерасколовшемся мире не утруждал себя ножницами, но тогда в доступе были горячий душ и хороший шампунь, а теперь его патлы, жёсткие и свалявшиеся от грязи и пыли, позволяют лишь избавляться от них, когда приходило время. Ник встает перед раковиной, срезая прядь за прядью, убирая длину и колтуны выверенными движениями. Говорить об этом вслух самому себе не хочется и Ник старается даже не думать об этом больше тридцати секунд, потому что эта мысль намного больнее, чем все остальные, каким он придается в обычное время. Таким он Трою нравился. Он подстригся в первый раз на ранчо, чтобы показать, что настроен серьезно, и пусть они катались по земле, когда должны были охотиться на кабана, и Ник разрывал страницы его дневника, он помнил, как легонько, но одобрительно Трой кивнул, когда увидел его подстриженным. Было что-то забавное в том, что он получил первое одобрение от психа, пытавшегося его убить, когда сам стал выглядеть как нормальный человек. В разбитом отражении на него смотрят из полумрака уставшие глаза и исхудалое лицо. Чистое, но все ещё его. Давно он не видел себя в зеркало. Чем-то он напоминает себя после трёхнедельного заплыва и дни после, когда ломка скручивала кости. Картина маслом — полтора года в апокапсисе или месяц на игле. Мама бы гордилась. Ник не сожалеет, нет. Все сожаления он оставил в Лос-Анжелесе, или в коморке на военной базе, или на Эль Базаре, когда они с Троем устроили ночное рандеву, или на плотине. Ник тоскует. Сожаления в новом мире никому не нужны, а тоска… тоска верная подруга, когда ты бесцельно шляешься по руинам. Эми настолько мила, что оставила ему на полке у входа в ванную чистую одежду. Застиранную до пары крохотных дыр грязного серого цвета футболку и длинные зелёные бесформенные штаны из нейлона. Всяко лучше, чем его облитые кровью джинсы. Неплохо было бы найти трусы. Он провозился в ванной так долго, что костер на улице уже был затушен, и все разбрелись по своим импровизированным койкам, Ник решает проверить наспех сколоченную баррикаду на двери — на всякий случай — и отправляется к выделенному для него месту у дальней стены. *** Воздух неосязаемый, тело лёгкое, такое, что каждый шаг — как огромный прыжок. Впереди — округлый камень, по бокам рычащие мертвецы. У одного — добрые глаза, у другого — светлые волосы, у третьего — ковбойская шляпа. Ник не придает значения тому, как знакомо они выглядят. Впереди — округлый камень, на котором кем-то криво выцарапано имя. Трой Отто. Ник приближается — не подходит, нет, подплывает — к нему. Камень рассыпается, стоит прикоснуться к нему и вокруг становится так пыльно, что казалось, вдохнуть нельзя, но Ник вдыхает. Тягуче, будто воздуха вообще не существует, будто он под водой и она медленно проникает в лёгкие, но совсем не жжет. Пыль оседает — растворяется. И перед ним Трой, стоящий на коленях, смотрящий на блондиндинистую мертвячку с неверием в глазах, с удивлением, с детским шоком и обидой, словно так быть не должно. Не должно. Не должно было. Трой на мгновение переводит взгляд на него, смотрит неосознанно. Он его не видит, но знает, что Ник здесь, что он снова смотрит на этот момент, снова его вспоминает, но не может сдвинуться, когда тихий рык ходячей продолжается звуком молотка, встретившего плоть. Больше Ник никого не видит. Он открывает глаза медленно, этот сон уже давно не кошмар, а просто видение, которое не даёт покоя. Оно напоминает. И Ник старается помнить, потому что это все, что ему осталось. — Пока, Трой, — тихо бурчит себе под нос. Этот сон — единственное, с чем он готов прощаться. С Троем-галлюцинацией он прощаться боится. Тогда точно сойдёт с ума. Или умрет. И всё-таки. Нику так не нравится смотреть на такого Троя. В последний момент он был расстроен, он чувствовал себя преданным — рука, к которой он так тянулся, женщина, которой он хотел помочь, наградила его смертью. Даже смешно, как все циклично. Мама начала справа — ложкой в глазу, закончила слева — двумя ударами молотка. Ник всегда считал, что это он отличный лжец. Любой наркоман — лжец. Врешь семье, что все хорошо, врешь себе, что независим, а когда обманывать самого себя становится сложно, врешь в реабилитационных центрах, что все хорошо. И так по кругу. Ник давно умел лгать, делать вид, что он не неудачник, что быть в одной комнате с семьёй — это круто. А потом он проводил часы рядом с Джерамайей, чтобы поменьше пересекаться с Алисией и мамой, потом остался на базаре с Троем, чтобы не видеть маму и её новый грандиозный план. Теперь он медленно бредёт в неизвестность, даже не желая их искать. В этом полусне полуведении Ник не мог обманывать себя — лгуньей была Медисон. Она прикормила безумца, заставила его поверить ей и делать, что нужно, заставила поверить, что его можно простить, а потом убила быстро и без сожалений, когда он, оказывается, ослушался. Мама всегда говорила, что любит его, но это не так. Она, конечно, любила, но она любила Ника, которым он бы мог стать, если бы исправился, если бы перестал каждый раз выбирать притоны и иглу, вместо неё. Ник знает, что рано или поздно, он бы все равно выбрал не её, и тогда бы молоток бы полетел в него. Он бы тоже смотрел на неё таким взглядом? Ник действительно скучает по той дюжине ходячих. — А ты, когда помоешься, очень даже ничего, — слышится женский шепот над ухом. Ник моргает, фокусирует взгляд на трещине в стене прямо перед глазами, и медленно поворачивает голову. Над ним нависает, скрытое за каштановыми волосами, лицо. Проститутка Кайла. — Доброе утро. — Да уж день, я бы сказала. Остальные проверили ближайшие улицы, и двинулись к югу. На нас с тобой готовка, — она кивает на сумку с припасами и выходит на улицу. В самом доме царит полумрак, из окон попадает лишь немного света — небо затянуто тучами, а воздух наполнен тяжестью. Скоро пойдет дождь. Ник молча встаёт, потягиваясь и разминая мышцы, шарит под подушкой, достает нож и кладет в карман новых нейлоновых штанов. Он помогает Кайле выставить ёмкости на улице, развести костер и наспех подогреть консервы, когда первые капли начинают падать с неба. — Фигня, придется обойтись холодными, — резюмирует она, когда открытая банка тушеного мяса оказывается лишь еле теплой. Ник оглядывается, пытаясь придумать, чем прикрыть кострище от расходящегося дождя. — Фигня, — вторит он. — Что-нибудь железное есть? Противень или кастрюля какая? Хоть собачья. Ник не знает, зачем вообще говорить про собак, когда здесь в радиусе двух домов ни одной будки. Кайла многозначительно вскидывает брови, и выходит через «парадную» дверь. Скорее всего, к машине, местоположение которой Ник так и не знает. Она возвращается через пару минут, когда Ник заканчивает собирать ещё невымокшие деревяшки, оставленные на костер, и переносит их в дом. Туда, где они не отсыреют так быстро. В руках у Кайлы — профлист противного коричневого цвета, на каких обычно рисуют граффити. Ник одобрительно кивает, принимая его, хватает края через свою старую майку и по очереди аккуратно сгибает. — Что ты делаешь? — Кайла смотрит на него, оперевшись на стену плечом. — Печку? Новое кострище? Я сам без понятия, — Ник пожимает плечами, кидает лист согнутыми углами на пол, сдвинув подальше от вещей, почти в сторону кухни, где вместо пола разбитая плитка, и раскладывает на нем розжиг, какой успел спасти и какой нашелся в доме. В разрушенном доме полно всяких рамок и поломанной мебели. Жаль только, что в закрытом пространстве будет сильно пованивать лаком и прочей химией. — Да ты сумасшедший! — восклицает Кайла, когда он разводит костер посреди дома. — Милашка, но сумасшедший. — Вчера вы подобрали меня у шайки трупов. — Ой да ладно, в тебе ещё полно секретов, — говорит она, пока составляет банки рядом с новым домашним костром. — Кто такой Трой? Её глаза выглядят невинно, будто ей правда просто интересно, отчего Нику хочется смеяться. Она же проститутка, у такой, как она, взгляд не может быть невинным. Но он кажется таким. Может новый мир просто создан для таких отбросов, как они. — Да так, один старый знакомый, — бросает он. — Знакомых не вспоминают с улыбкой, — губы Кайлы складываются в коварную полудугу и глаза прищуриваются. Все то она знает. — Так обычно вспоминают друзей. Да ничего она не знает, решает Ник и просто игнорирует её слова, следя за тем, как языки пламени двигаются в разные стороны. Чуть погодя, ближе к вечеру, приходят остальные и отчего-то каждый стремится удивиться его чистому лицу и новой стрижке. — Мы думали, что ты поехавший аскет, — говорит Клэр. — Типа как буддийские монахи, которые заворачивают себя в смолу, только… в кишки. А ты, кажется, даже младше меня. Сколько тебе? Она пышит интузиазмом и взмахивает руками то и дело, радуясь новой коробке потронов, которую до них пропустили не одни выжившие, или пачке растворимого какао. Ника это не сильно волнует, но такая тяга жизни… что ж, он давно её не чувствовал. — Какой сейчас год? И число? Эми и Клэр, сидящие рядом сменяют его потерянным взглядом, будто он сейчас признался, что сегодня ночью перережет им глотки. — Май 2012-го, вообще-то, — Эми вздыхает. — Сколько ты так бродишь? — Выходит, что больше полутора лет. И мне 21. Ник видит, как им становится неловко от этих слов. Эми, может, и не показывает, что удивлена, но вот Клэр скрывать свои эмоции не умеет. Они были уверены, что он старше? — Вот почему не люблю отвечать на вопросы, за ответами всегда следует разочарование, — он откидывается головой на спинку дивана, на котором нет подушек, и разглядывает потрескавшийся потолок, мерцающий в свете костра. Остальные шуршат рядом, Орсон и Кайла о чем-то шепчутся, но Нику на них так наплевать. Выходит, прошло уже 19 месяцев — звучит солиднее, чем просто «больше полутора лет», — и Ника до зуда охватывает желание потосковать. — Это не разочарование, — слышится откуда-то сбоку голосом Клэр, — просто удивительно. Почему ты путешествуешь один? — Разошлись дороги с семьёй, — просто отвечает он. Объяснять, почему он оказался так далеко от матери и сестры не хочется вовсе, да и зачем эта информация людям, с которыми он так же разойдется. Он продолжает разглядывать потолок, больше ничего не говоря, а Клэр, судя по всему, не решается продолжить задавать вопросы. Гулкий звук дождя, проникающий через дыры: разбитые окна, щели в стене и у дверных проемов, — и треск разломанный тумбочки, объятой пламенем, создают ровный, приятный шум, который медленно распространяется в голове. Это никак не сравнится со стонами ходячих, дышащих в ухо, но помогает немного расслабиться. Ник чувствует, что у него задеревенели плечи — настолько он был напряжён весь день, сам того не заметив. Чуть больше, чем полтора года. И каждый день Ник бежит от своих мыслей и воспоминаний. Как же он жалок. Бежит от себя лишь для того, чтобы каждый раз, грозясь переступить порог смерти, для него пошел дождь, кто-то бросил машину с кучей припасов, огромную толпу ходячих привело прямо к стенам общественного центра, а образ Троя растворился в воздухе, будто его никогда не было рядом. Алисия бы точно сказала, что он абсолютно и бесповоротно сошел с ума. Она знала о его зависимости ещё задолго до того, как Ник понял, что имя ей Трой. Она умная. Именно Алисия первой сказала простую истину: она никогда не была любимым ребенком, и им вовсе не стоило воевать за любовь матери. Ник бы очень хотел, чтобы она сказала это Трою, чтобы предупредила его до того, как Медисон останется «без выбора». Это было бы хорошо — почти счастливый конец истории. Но Алисия, будучи умной девочкой, ушла намного раньше, зная, что Кларки — это холера, которая уничтожает все на своем пути. Ник до этого не додумался. Он просто растратил все дни на Эль Матарифе, игнорируя проблему, надеясь, что можно будет всю свою жизнь провести на базаре. И тогда… Теперь Ник не задерживается — идёт своей дорогой в неизвестность, как однажды Алисия. Бредет без остановки, не останавливаясь, потому что так проще играть в догонялки со смертью. Шум успокаивает, убаюкивает, и он проваливается в сон, теряя связную мысль. С ними он тоже не задержится надолго.