Между ложью и правдой

Он не помнил, как выбежал из той комнаты. Нил бежал, его ноги несли по пустым коридорам братства, вниз по лестнице, мимо всё ещё гудящей гостиной, где кто-то горланил песню, перепутав все слова, где жизнь продолжалась, хотя у Нила внутри только что рухнул весь грёбаный мир. Он не смотрел по сторонам. Он просто бежал, потому что бегство было единственным, что он умел лучше всего. Мать учила его бежать, прятаться, выживать. Никогда не оглядываться, не останавливаться. Но сейчас внутри всё кричало: «Остановись». Он вылетел на улицу, и ночной воздух ударил в лицо, влажный, пахнущий бензином от припаркованных машин и сладкой прелостью осенних листьев. Нил вдохнул глубоко, раз, другой, пытаясь заткнуть этот крик. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках, в кончиках пальцев, в каждой чёртовой клетке тела. Эндрю знал всё - это разрушало всю ложь, которую он строил годами. Нил шёл быстро, почти бежал, переходя на шаг, когда совсем сбивалось дыхание. Кампус ночью был пуст и безмолвен. Фонари горели через один, отбрасывая длинные тени, в которых мог спрятаться кто угодно. Нил шарахался от каждой тени, потому что годы бегства не проходят бесследно. Потому что внутри всё ещё жил тот мальчик, который просыпался от каждого шороха, боясь, что отец нашёл его. Натан Веснински сидел в тюрьме. Без права на помилования. Дядя Стюарт позаботился об этом, заключив сделку с мафией Морияма. Ту самую сделку, по которой Нил после университета будет отдавать процент от заработка, чтобы оставаться в живых. Но страх не ушёл. Страх въелся в кости, пропитал кровь. Нил ненавидел это в себе. Всё сжималось внутри от мужского голоса за спиной, тяжёлой походки, от запаха дорогого парфюма, которым пахли дружки отца. Телефон завибрировал в кармане. Нил вытащил его, даже не глядя на экран. Знал, кто это. Мать звонила каждый вечер в одно и то же время. Он нажал «отбой». Впервые за восемнадцать лет. Телефон снова завибрировал. На третий раз Нил просто выключил его, засунул обратно в карман и пошёл дальше. Мэри Хэтфорд сейчас была где-то далеко, в своей квартире, с бокалом вина и идеально ровным маникюром. Она наверняка уже набирала дядю Стюарта, чтобы тот проверил, всё ли в порядке. Возможно, просто сидела и смотрела на телефон, сверля его взглядом, которым могла бы убивать на лету. Нилу было плевать - впервые в жизни ему было плевать. Потому что внутри горело другое. Лисья Башня выросла перед ним внезапно, словно серая громада на фоне тёмного неба. Нил влетел в холл, не глядя на вахтёршу, которая что-то крикнула вслед. Он вдавил кнопку лифта и бил по ней, пока двери не закрылись. Нил прислонился спиной к холодной металлической стене и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Он считал удары. Один. Два. Три. Четыре. Нужно было дышать, брать под контроль то, что можно контролировать. На двадцать седьмом ударе двери открылись. Коридор третьего этажа был пуст и освещён тусклым жёлтым светом. Где-то за одной из дверей кто-то смеялся, но здесь, у комнаты 317, было тихо. Нил достал ключ, пальцы дрожали, пришлось дважды попадать в замок. Затем он ввалился внутрь. Комната встретила его темнотой и тишиной. Никки не было, его половина комнаты пустовала, кровать была аккуратно застелена, на столе валялись наушники и недопитая бутылка воды. Нил закрыл дверь, повернул замок, прислонился лбом к прохладному дереву и замер. Он стоял так долго, минут пятнадцать. Счёт времени потерялся, растворился в глухом гуле крови в ушах. Потом Нил отлепился от двери, прошёл в комнату. Он сел на свою кровать и уставился в стену. Мысли наконец начали приходить. Эндрю знал о нем всё. Нил сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогла сфокусироваться. Ладно, допустим. Что дальше? Он мог рассказать кому-то? Полиции? На стене были фотографии отца. Значит, знает и про Рико? Или просто про «Балтиморского мясника»? Нил зажмурился, пытаясь вспомнить детали той стены, но перед глазами стояло только одно: его собственное лицо. Настоящее, с рыжими волосами и голубыми глазами. Фотография, которую он никогда никому не показывал, которую мать заставила его сжечь ещё в детстве. Откуда? Вопрос повис в воздухе без ответа. У Нила была мать, которая защищала. Которая научила его бежать, прятаться, врать. Которая выцарапала ему жизнь зубами, вырвала из лап отца, спрятала, перекрасила, переименовала. Но Мэри Хэтфорд не говорила, что любит. Не гладила по голове, когда снились кошмары. Она была солдатом, который растил солдата. Она ломала ему кости за непослушание. Нил стал тем, кем она хотела его видеть. До сегодняшней ночи. Телефон завибрировал в кармане. Нил вздрогнул, вытащил его, глянул на экран. Восемь пропущенных, и вот ещё один. Она звонила каждый вечер, ровно в одиннадцать, контролировала, проверяла, убеждалась, что он всё ещё жив и всё ещё играет свою роль. Нил смотрел на светящийся экран. Надпись «Мама» пульсировала в такт вибрации. Он снова нажал «отклонить». Телефон упал на кровать. Нил смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается что-то странное. Тошнотворное и сладкое одновременно. Свобода? Нет. Свобода - это когда не надо оглядываться. А он будет оглядываться всегда. Но хотя бы сейчас, в эту секунду, он сказал «нет». Впервые за долгое время. Телефон снова завибрировал, пришло сообщение. «Перезвони сейчас же». Нил выключил звук и убрал телефон в ящик тумбочки. Потом встал, стянул через голову футболку, бросил на пол и пошёл в душ. Ванная комната была общей на этаже, но в час ночи здесь никого не было. Кафельный пол холодил босые ступни, зеркало над раковиной было запотевшим от чьей-то недавней помывки. Нил включил воду на полную, подождал, пока она станет горячей. Вода хлестала по лицу, по груди, по плечам. Нил закрыл глаза и просто стоял, позволяя теплу проникнуть в мышцы, расслабить то, что было сжато в тугой узел последние несколько часов. Он целовался с Эндрю. Мысль пришла внезапно, без спроса, и Нил дёрнулся, будто его ударили током. Губы Эндрю - жёсткие, требовательные. Руки, которые шарили по спине, натыкаясь на шрамы. Дыхание, горячее и прерывистое, у самого рта. Момент, когда весь мир перестаёт существовать, когда хочется только одного: чтобы это не заканчивалось. Нил открыл глаза и посмотрел на свои руки. Они лежали на кафельной стене, пальцы побелели от напряжения. Он сжал кулаки, ударил по плитке раз, другой, третий, пока костяшки не заболели по-настоящему. Боль отрезвляла, возвращала в реальность. — Идиот, — прошептал он одними губами. Он не имел права этого хотеть. Не имел права чувствовать что-то к человеку, который знал его тайну и использовал это знание как оружие. Эндрю сказал прямо: «Ты мне никто». Сказал, глядя в глаза, с этим своим ледяным спокойствием. Сказал, когда нож уже касался горла, но он врал. Нил чувствовал это кожей. Эндрю врал себе, когда говорил эти слова. Потому что если бы Нил был ему никем, он бы не следил за ним. Не собирал досье. Не смотрел так, будто Нил заслуживает его внимания. Внутри всё перевернулось. Он рассказывал о самом страшном, о том, что прятал под повязками годами, и смотрел на Нила так, будто проверял: выдержишь? А может, сбежишь, как все? Нил не сбежал. Он хотел остаться. Впервые в жизни он захотел остаться в чужой жизни. Не просто пройти мимо, не просто использовать и забыть. Ему хотелось войти внутрь, разобраться, понять, принять на себя часть этой боли. Он хотел взять ответственность за того, кто был так же сломан, как он сам. Это пугало больше, чем нож у горла. Нил выключил воду, пальцы дрожали. Тишина обрушилась на него, звенящая, плотная. Он стоял в душевой кабинке, мокрый, дрожащий, и смотрел на своё отражение в маленьком зеркальце над раковиной. Глаза настоящие, голубые, холодные, без линз. Волосы мокрые, чёрные, но у корней уже пробивалась рыжина. Скоро придётся подкрашивать. Он провёл руками по лицу, стирая воду, потом опустил их и посмотрел на своё отражение в кафеле. Мутное, расплывчатое, но достаточно ясное, чтобы увидеть главное: губы до сих пор искусанные, глаза лихорадочно блестят. Я ничем не лучше Кевина. Мысль пришла откуда-то из глубины, горькая и неожиданная. Кевин изменял ему с Теей. Целовал её на глазах у всех, даже не глядя в сторону Нила. А Нил? Нил целовал Эндрю. Не просто целовал, он хотел этого. Хотел так, что до сих пор стоял под душем и не мог перестать думать о том, каково это - чувствовать руки Эндрю на своей спине. Они оба предатели, лжецы, не заслуживают доверия. Может, они поэтому и встретились? Два сломанных человека, которые умеют только делать вид, что всё в порядке? Он вспомнил, как Кевин сжимал вилку в ресторане, как говорил о своём прошлом обрывками, недоговаривая, не раскрываясь до конца. У Кевина были свои скелеты. Эндрю намекнул на это. Что-то связывало их крепче, чем просто дружба. Ревность кольнула под рёбрами. Какое ему дело? Он ему никто. Эндрю псих, Кевин лжец. Какое ему дело до того, что у них было? Нил провёл пальцами по самому большому шраму на левом боку, от рёбер до талии. Ему было девять, он орал так, что сорвал голос, а отец смеялся и говорил: «Мужчины не плачут, Натаниэль, они терпят». Нил убрал руку, он всегда терпел. Но почему сейчас, когда всё должно быть хорошо, он чувствует себя хуже, чем в бегах? Он вышел из душа, накинул полотенце на бёдра и подошёл к зеркалу. Теперь оно не было запотевшим. Нил протёр его рукой и смотрел на своё отражение в упор. На него смотрела точная копия отца, которую он ненавидел всей душой. — Что ты делаешь? — спросил он у отражения. Отражение молчало, только вода стекала по коже, капала на кафель, разбивалась на тысячи мельчайших брызг. — Ты впутываешься в то, чего не понимаешь. Ты хочешь того, чего не должен хотеть. Ты чувствуешь то, что тебя убьёт. Голос в пустой ванной звучал глухо, неестественно. Нил сжал край раковины так, что костяшки побелели. — Ненавижу тебя, Эндрю Миньярд, — прошептал он. — Как же я тебя ненавижу... Слова упали в тишину и растворились. Но за ними шевельнулось что-то опасное. Потому что ненависть - тоже чувство. А чувствовать что-то к Эндрю было нельзя.

***

Эндрю стоял у окна в своей комнате и смотрел вниз, на дорожку, ведущую от дома братства. Нил исчез в темноте десять минут назад. Эндрю видел, как тот вылетел из дверей, как споткнулся, выровнялся и побежал быстро, отчаянно, будто за ним гнались. Интересно, кто был охотником, а кто добычей? Эндрю усмехнулся своим мыслям и сделал глоток виски из бутылки, которую прихватил с собой. Стекло было холодным, обжигало пальцы. В комнате царил полумрак. Он не включал свет с тех пор, как Нил выбежал за дверь. Не хотел видеть эту стену. Не хотел видеть фотографии, которые сам же собирал месяцами, как маньяк, как одержимый. Зачем он это сделал? Вопрос, на который у него не было ответа. Он собирал досье на всех, кто приближался к его людям. На Аарона чтобы знать, с кем тот спит и кто может ему навредить. На Никки чтобы быть готовым, если семейка Хэммиков снова попытается его достать. На Кевина было самое толстое досье: он был ходячей бомбой, и Эндрю должен был знать, когда она рванёт. На Нила он начал собирать материалы в первый же день, как увидел его на стадионе. Не потому что тот был опасен. А потому что тот был... другим. Нил бегал по утрам, скрываясь от всех, думая, что никто не видит. Эндрю сидел на скамейке, пил кофе и смотрел, как этот мелкий нарезает круги, снова и снова, будто от этого зависела его жизнь. Потом появились документы и фотографии: старая подшивка газет о «Балтиморском мяснике», звонок знакомому в полицию за тысячу баксов тот подтвердил: да, у Натана Веснински был сын, пропал без вести, дело закрыто. Эндрю не смотрел на стену. В голове прокручивались события вечера. Грязный разговор с Роландом, унизительный даже для него. Мысли переключились на Нила. Тот стоял у стены и смотрел на свою жизнь, разложенную по снимкам. Он был напуган по-настоящему до ужаса в глазах. Но не сломался: стоял и смотрел, принимая удар. Потом был разговор, тот самый, в котором Эндрю сказал слишком много. О Кевине, о попытке суицида, о шрамах на своих запястьях... Он не планировал этого. Слова вырвались сами, вытолкнутые изнутри тем, что годами сидело под замком. Почему? Почему этому мелкому лжецу Эндрю рассказал то, о чём молчал даже на сеансах с Бетси? Ответ был прост и от этого ещё более бесячий. Потому что он понял. Когда Нил сказал: «Я вырос с человеком, который резал меня раскалённым железом», Эндрю почувствовал то, чего не чувствовал никогда. Нил не испугался его ножей, не отшатнулся от правды. Он смотрел в глаза и принимал всё, что Эндрю мог ему дать. Даже самое страшное. Он допил виски, поставил бутылку на подоконник и наконец повернулся к стене. Его взгляд скользил по фотографиям, вырезкам, распечаткам. Вот Нил в аэропорту с матерью лет десять назад, ещё рыжий, с голубыми глазами, но уже с тем затравленным выражением лица, которое не спрятать ни за какой маской. Вот статья об аресте Натана. Эндрю достал её из архивов, заплатил знакомому журналисту. Вот фотография того самого дома в Балтиморе, серая развалина, ставшая для ребёнка камерой пыток на долгие часы. Эндрю смотрел на это и не чувствовал ничего, кроме странного, тягучего уважения. Нил не просто выжил. Он бежал, прятался, строил новую жизнь, врал, притворялся, но не сломался. Он был таким же, как Эндрю. Может, даже сильнее. Рука сама потянулась к одной из фотографий, где Нил был настоящим. Без линз, без чёрной краски в волосах. Рыжие волосы торчали в разные стороны, голубые глаза смотрели прямо в объектив, и в этом взгляде читалась непокорность.Эндрю снял фотографию со стены. Кнопка с лёгким щелчком упала на пол. Он держал снимок в руках, рассматривал его, запоминая каждую деталь. Губы сжаты в упрямую линию. Глаза... Боже, эти глаза. Красивые и такие же опасные. — Ненавижу тебя, Джостен, — прошептал Эндрю в тишину. Пальцы погладили фотографию осторожно, почти нежно. Потом он открыл ящик стола, сунул снимок внутрь и захлопнул его. Фотография упала лицом вверх. Голубые глаза уставились в темноту ящика, на старые ручки, стёртые ластики и несколько мятых купюр. Эндрю постоял секунду, глядя на закрытый ящик, потом отвернулся.

***

Сознание возвращалось рывками, кусками, как плохая связь по телефону. Сначала была темнота, потом запах собственной комнаты. Стояла гулкая, ватная тишина, давящая на уши после вечеринки. Кевин открыл глаза и увидел белый, ровный потолок, знакомый до мельчайшей трещинки в углу. Он смотрел на него несколько секунд, пытаясь понять, где он и как сюда попал. Память отзывалась неохотно, картинки плавали, сменяли друг друга в хаотичном порядке. Кевин резко сел на кровати и тут же зажмурился от резкой боли в висках. Голова раскалывалась. Во рту было сухо, как в пустыне, язык распух и не помещался во рту. Он облизнул губы и почувствовал привкус крови видимо, прокусил во сне. Что он вчера пил? Он огляделся: комната была такой же, как всегда чистой, безжизненной, с идеально заправленной кроватью и ни одной лишней вещи. Кевин ненавидел эту комнату. Она была клеткой, где он просто существовал между тренировками, учёбой и кошмарами. На тумбочке стояла наполовину пустая бутылка воды. Кевин схватил её, жадно присосался к горлышку, проливая на футболку. Вода была тёплой, но это было лучше, чем ничего. Он пил, пока бутылка не опустела, потом откинулся на подушку и закрыл глаза. Воспоминания возвращались медленно, болезненно, как заживающие раны. Была вечеринка. Тея рядом, её рука на бедре. Потом Нил... пришёл, и в его глазах была боль? Ревность? Кевин помнил, как Нил стоял в дверях, смотрел на них, а потом ушёл. Кевин ничего не сделал. Не остановил и не объяснил. Просто сидел и смотрел, как Нил исчезает в толпе. Какого чёрта? Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть липкое чувство вины. Но оно не стиралось. Оно въелось в кожу, в кровь, в кости. Потом началась игра «Правда или действие». Нил сказал, что никогда не спал ни с кем. Все смотрели на него как на урода. Кевину самому стало не по себе. Он знал, что Нил неопытен, но слышать это вот так, при всех, под взглядами этих хищников... Это было жестоко. А он сидел и молчал, потом поцелуй с Теей. Он застонал вслух и уткнулся лицом в подушку. Зачем он это сделал? Зачем поцеловал её? Это было задание Роланда. Но он мог отказаться. Мог послать всех к чёрту и уйти с Нилом. Но не послал, он ушёл. Потому что внутри сидело что-то тёмное, требующее самоуничтожения. Рико всплыл из глубины, как труп со дна реки. Кевин дёрнулся, открыл глаза и уставился в потолок невидящим взглядом. Голос, который мог быть ласковым и жестоким в одну секунду. Рико, который научил его, что любовь ничем не отличается от боли. Что доверие - это слабость, за которую наказывают. Он скучал по нему. Мысль была грязной, мерзкой, неправильной. Кевин ненавидел себя за неё. Но она была правдой, иногда, глубокой ночью, когда кошмары становились невыносимыми, он ловил себя на том, что хочет вернуться. Не к пыткам, а к тому моменту, когда Рико смотрел на него с обожанием, когда говорил, что он особенный, что он единственный. Всё было ложью. Но ложь иногда бывает такой сладкой, что хочется умереть, лишь бы попробовать её снова. Правда о Жане ударила под дых, выбила воздух из лёгких. Кевин согнулся пополам, прижимая руки к животу. Перед глазами встала картина, которую он пытался забыть три года. Чёртов Жан Моро с его вечно сжатыми губами. Он, который появился в Эверморе, когда Кевину было пятнадцать. Худой, напуганный, с таким же взглядом, как у всех новичков, затравленным, но дерзким. Рико сразу положил на него глаз. Он всегда выбирал самых красивых, самых сломленных, самых удобных для его игр. Кевин смутно помнил Жана на полу, чужие руки держали его тело, вороны окружили его и пустили по кругу. Он ничего не сделал, смотрел и молчал. Потому что боялся, что Рико переключится на него. Кевин знал, что не выдержит этого снова. Он был как трус, который боялся за свою шкуру больше, чем за чужую жизнь. Эндрю убьёт его, если узнает. Не за то, что Кевин скрывал, а за то, что Кевин был частью этого. За то, что он позволил этому случиться. Потом, через неделю, он сбежал. Сломал руку в драке с Рико, вырвался, добежал до Ваймака, который ждал его в машине за два квартала. А Жан остался, он до сих пор там, в Эверморе, и каждую ночь, когда Кевин закрывает глаза, он видит его взгляд. — Дыши, — сказал он себе вслух. Он считал вдохи и выдохи, как учил психолог. Постепенно спазмы отпустили. Кевин выпрямился, откинулся на подушку и уставился в потолок. В комнате было душно, он никогда не спал с выключенным светом. Но сейчас даже свет не спасал от собственного стыда и отчаяния. Затем он вспомнил Нила. Когда он зашёл в комнату, когда они говорили. Его губы были припухшими, искусанными, или это показалось? Он был слишком пьян, слишком под кайфом, чтобы доверять своим воспоминаниям. Может, он просто упал? Но внутренний голос, что всегда знал правду, шептал другое. Нил целовался с кем-то другим. Кевин сжал простыню ещё сильнее, чувствуя, как костяшки пальцев белеют от напряжения. С ним было... по-другому. Нил не знал его прошлого, смотрел на него как на человека, а не как на сломанную игрушку. Нил был чистым, светлым, правильным. Кевин цеплялся за это, как утопающий за соломинку. Потому что рядом с Нилом он сам казался себе чище. Рядом с Нилом можно было забыть, что он стоял в углу и смотрел. Нил был для Кевина единственным, к кому он мог почувствовать что-то нормальное. — Нет, — прошептал Кевин. — Нет, нет, нет. Он не имел права ревновать, ведь сам только что целовал Тею. Он изменял Нилу, пусть и не физически, но морально точно. Так какое право он имел требовать верности? Право собственности, то самое, которому научил его Рико. Кевин зажмурился, пытаясь затолкать этот голос обратно, в самую глубокую яму, откуда он выползал по ночам. Кевин помнил тот период смутно, как в тумане. Первые месяцы после побега от Рико. Он пил, кололся, трахался со всеми подряд, пытаясь заглушить боль. Тея была одной из многих. Может, даже не одной, их были десятки: мужчины, женщины, группы. Всё смешалось в один бесконечный кошмар, из которого его вытащил Эндрю. Который дал деньги на выкуп Жана. Он не спросил, зачем Кевину это нужно. Эндрю просто сказал: «Ты должен мне». Кевин тогда не понял, что это значит. Думал, речь про деньги. Теперь знал: речь про жизнь. Эндрю спас его, забрал себе как вещь, как долг. Кевин до сих пор отрабатывал этот долг, играя в экси, притворяясь нормальным, делая вид, что прошлого не было. Но на деле оно всегда было: в темноте за спиной, в каждом скрипе половицы, в каждом внезапном шорохе. Оно придёт за ним однажды. Рико придёт или Жан. Возможно, просто память, которая страшнее любого Рико. Дверь скрипнула. Кевин открыл глаза и увидел Тею. Она стояла на пороге в коротком шёлковом халатике, накинутом поверх голого тела, и смотрела на него с выражением, которое Кевин не мог прочитать. — Как давно ты проснулся? — спросила она тихо. Кевин не ответил. Он просто смотрел на неё, пытаясь вспомнить, что было между ними после поцелуя. Точно ничего, он отключился почти сразу, как они поднялись наверх, или нет? — Ты как? — спросила она тихо. — Я видела, как тебя тащили. Решила проверить. Кевин хотел сказать «уходи». Хотел позвать Нила или Эндрю, или кого угодно, кто выгонит её прочь. Но язык не слушался. Тело не слушалось, он просто сидел, сгорбившись, и смотрел на неё нервно. Тея подошла ближе, затем села на край кровати и протянула воду. — Выпей, станет легче. Кевин взял бутылку, сделал глоток. Вода была тёплой и противной, но в горле перестало саднить. Тея смотрела на него с каким-то странным выражением. Она будто изучала и замышляла что-то. — Ты изменился, — сказала она. — Раньше ты был... веселее. — Раньше я был в отключке, — прохрипел Кевин. — Неужели ты забыла? Тея усмехнулась и скрестила руки. — Не забыла. Я вообще много чего помню. В её голосе было что-то, от чего у Кевина внутри похолодело. Он посмотрел на неё внимательнее. Тея была красивой, ухоженной, в дорогой одежде. Но в глазах было то же самое, что у Рико. — Чего ты хочешь? — спросил Кевин прямо. Тея пожала плечами. — Пока чтобы ты выжил, а там видно будет. Она придвинулась ближе, обняла его, прижала к себе. Кевин висел в её руках, как тряпичная кукла, не чувствуя ничего: ни тепла, ни желания, ни отвращения. — Всё будет хорошо, — шептала Тея, гладя его по голове. — Я здесь с тобой. Кевин закрыл глаза и позволил себе провалиться в темноту. Потому что в темноте не нужно было думать насчёт Жана. О Ниле и том, что его губы были искусанными, и это, кажется, сделал не он.

***

Комната Эрика в братстве пахла сексом и дорогим парфюмом, который он всегда носил. Никки лежал на спине, глядя в потолок, и пытался отдышаться. Они только что закончили. Эрик был ненасытен, но Никки не жаловался. Ему нравилось, когда Эрик терял контроль, забывал о своей идеальной выдержке и просто брал то, что хотел. — Ты как? — голос Эрика раздался откуда-то сбоку. Никки повернул голову. Эрик лежал рядом, положив руку ему на грудь, и смотрел с этой своей дурацкой нежностью, от которой у Никки внутри всё таяло. — Живой, кажется, — выдохнул Никки. Эрик усмехнулся, придвинулся ближе и поцеловал его в плечо. — Ты слишком много выпил. — Ты тоже. — Я вообще не пил. Ты один надрался как последний идиот. Никки фыркнул, но спорить не стал. Он действительно перебрал: виски, пиво, обычный коктейль для вечеринок, после которого утром хочется умереть. Но утро ещё не наступило, и Никки позволял себе просто лежать и чувствовать тепло тела Эрика рядом. Мысли в голове текли медленно, лениво. Обычно после секса Никки отключался мгновенно, но сегодня что-то не давало покоя. Какая-то заноза засела глубоко. Он думал о близнецах чаще, чем признавался даже себе. Аарон и Эндрю. Два человека, которые стали его семьёй, когда настоящая семья вышвырнула его на улицу. Аарон сегодня был сам не свой. Никки заметил это сразу, как только они встретились на вечеринке. Обычно Аарон держался спокойно, уравновешенно, но сегодня в его глазах было что-то дикое. Никки видел этот взгляд раньше, когда они только начинали жить вместе: Аарон проходил через ломки. Он что, сорвался? Мысль была неприятной, колючей. Никки знал: Аарон чист. Почти чист - иногда срывался на таблетках, когда стресс зашкаливал, но Эндрю всегда был рядом, всегда следил, всегда контролировал. Эндрю не дал бы брату упасть. Отношения близнецов были сложными. Никки видел это каждый день: Аарон обижался на Эндрю за холодность, за то, что тот не подпускал его близко. Эндрю молчал в ответ и делал по-своему. Но Никки знал то, чего не знал Аарон: Эндрю готов был убить за него. Просто не умел это показывать. Никки помнил тот день, когда Эндрю впервые рассказал ему о Тильде. Они сидели на крыше Лисьей Башни; Эндрю курил одну сигарету за другой и говорил ровным, пустым голосом о женщине, которая должна была защищать, но не защитила. О том, как в семь лет его изнасиловал любовник матери, а она стояла в дверях и смотрела. Потом ушла на кухню пить чай. Никки тогда плакал. Эндрю смотрел на него с лёгким недоумением: — Прекрати. Это было давно. Но Никки не мог остановиться. Он плакал за Эндрю, потому что тот разучился плакать много лет назад. Аарон этого не знал. Он думал, что мать просто была слабой, что не справилась, что её можно простить. Он ездил к ней в реабилитационный центр, носил апельсины, разговаривал. Эндрю молчал и не мешал. Но Никки видел, как каменело его лицо каждый раз, когда Аарон говорил: «Она старается, она меняется». Она не изменится. Такие люди не меняются. Но Никки молчал, потому что не имел права лезть в то, чего не понимал до конца. Он вообще много о них думал. С тех пор как переехал в Пальметто, с тех пор как Эндрю и Аарон стали единственной семьёй, которая его приняла. Родные родители? Хер там плавал. Отец вышвырнул его, как мусор, узнав, что сын педик. Мать иногда звонила, плакала в трубку, но каждый раз заканчивалось одним и тем же: «Ты должен измениться, это грех». Никки вешал трубку и шёл напиваться. А Эндрю просто сказал однажды: «Нравится спать с мужиками? Хорошо, мне плевать. Только не ори громко». Для Никки это было больше, чем любое признание в любви. — О чём думаешь? — голос Эрика вырвал его из мыслей. Никки повернул голову. Эрик смотрел на него внимательно. Он всегда так смотрел, когда чувствовал, что Никки уходит в себя. — О близнецах, — признался Никки. Эрик вздохнул, он знал эту тему. Знал, что для Никки Аарон и Эндрю больше чем родственники. Они доказательство того, что можно быть принятым, даже если ты другой. — С ними всё будет хорошо, — сказал Эрик и погладил Никки по голове. — Да, — согласился Никки и слегка улыбнулся. — Но какой ценой? Эрик не ответил. Потому что ответа не было. Никки вспомнил те месяцы, когда они с Эриком жили в открытых отношениях. Для Эрика это было нормой. Его либеральное воспитание, его среда, где «свободная любовь» считалась признаком прогрессивности. Никки согласился, потому что боялся. Боялся, что если откажется, Эрик уйдёт. Найдёт кого-то свободного, более лёгкого. Он терпел, когда Эрик уходил на свидания. Терпел, когда возвращался и пах чужим парфюмом. Терпел, когда улыбался и говорил: «Это ничего не значит, милый». А по ночам Никки плакал в подушку. Никому не рассказывал об этом. Даже Эрику, потому что стыдно было признаться, что ты такой слабый, такой зависимый. Потом он сорвался, разрыдался посреди ужина, выплёскивая всё, что копилось месяцами. Эрик смотрел на него с ужасом и непониманием. «Почему ты молчал? — спрашивал он снова и снова. — Я думал, тебе тоже нравится.» Оказалось, Эрик сам давно ни с кем не спал. Потому что понял: Никки единственный, кто ему нужен. Но Никки не знал этого. Он просто терпел и умирал внутри. — Ты снова ушёл в себя, — сказал Эрик, касаясь губами его виска. — Прости, — выдохнул Никки. — Просто... вспомнил кое-что. Эрик обеспокоенно посмотрел на него и спросил: — Что-то плохое? — Не очень. Эрик не стал давить. Он просто лежал рядом, гладил по груди, по животу, и это было лучше любых слов. — Я в душ, — сказал Эрик, целуя его в последний раз. — Пойдёшь со мной? — Иди, я догоню. Эрик ушёл, и через секунду из ванной послышался шум воды. Никки остался один в постели, глядя в потолок. Телефон на тумбочке завибрировал. Никки потянулся, взял его, глянул на экран. Одно сообщение, незнакомый номер. «Нам надо поговорить. Скучаю по тебе». Кровь отхлынула от лица. Никки замер, глядя на эти слова. Пальцы похолодели. Он узнал этот стиль, эти короткие фразы. Эту наглую уверенность, что ему ответят. Никки быстро нажал «удалить», потом заблокировал номер. Телефон упал на кровать экраном вниз. Сердце колотилось где-то в горле. — Всё в порядке? — голос Эрика донёсся из душа, заглушаемый шумом воды. Никки повернулся к двери ванной, натянул улыбку. Ту самую, ослепительную, которой он улыбался всегда, когда внутри всё разрывалось. — Да, — крикнул он. — Всё хорошо. Он откинулся на подушку, глядя в потолок, чувствуя, как дрожат руки. Рядом, на тумбочке, молчал телефон с заблокированным номером. В душе шумела вода. А Никки считал удары сердца и молился всем богам, чтобы сообщение больше не пришло. Что мне, блять, делать? Ответа не было, был только страх. Таймер тикал где-то внутри, отсчитывая секунды до катастрофы. Никки закрыл глаза и провалился в темноту. За окном медленно занимался рассвет. Первые лучи солнца пробивались сквозь шторы, ложились золотыми полосами на пол. В Лисьей Башне Нил лежал на кровати и смотрел в потолок, не в силах уснуть. В комнате братства Эндрю стоял у окна с новой сигаретой и смотрел, как просыпается кампус. Кевин спал тяжёлым сном без сновидений, прижимаясь к тёплому телу Теи. Никки считал удары сердца и молился всем богам, чтобы сообщение больше не пришло.