Между ложью и правдой

Прошла неделя с вечеринки.

Неделя странный отрезок времени. Достаточно длинный, чтобы привыкнуть к новому расписанию, к запаху коридоров и к тому, как скрипит третья ступенька на лестнице. Но слишком короткий, чтобы забыть, как чужие губы впиваются в твои жёстко, с привкусом виски и крови, а чужие руки шарят по спине, натыкаясь на шрамы, замирая на мгновение и продолжая. Нил всё ещё чувствовал это на губах, на коже под лопатками, на рёбрах, где пальцы Эндрю сжимали его так, будто хотели сломать или удержать. Он проснулся за минуту до будильника, как всегда. В комнате было темно. Никки всё ещё спал, свернувшись калачиком под одеялом, хотя на улице стояла обычная южная жара. Эрик вчера уехал в Германию на неделю, к бабушке, и Никки впервые за долгое время ночевал в общежитии. Перед сном он долго трепался по видеосвязи, потом долго вздыхал, глядя в потолок, а потом заснул с телефоном в руке, на экране которого застыло фото Эрика в обнимку с какой-то пожилой женщиной. Нил тихо поднялся, натянул спортивки и футболку, вышел в коридор. Лисья Башня в шесть утра пахла дешёвым кофе, пылью и чужими жизнями, которые прятались за закрытыми дверями. За эту неделю он многое понял. Например, что Эндрю под таблетками - это одно, а Эндрю без них совершенно другое. Под таблетками тот был предсказуем: расширенные зрачки, улыбка, которая могла означать всё что угодно, и полное отсутствие тормозов. Он мог начать драку из-за ничего, мог рассмеяться в лицо угрозе, мог сделать что-то настолько безумное, что у нормальных людей волосы вставали дыбом. Но настоящий Эндрю, тот, который существовал в промежутках между приступами, был другим. Он почти не улыбался. Он молчал часами, наблюдая за миром с безопасного расстояния. Он курил, глядя в небо, и в его глазах была глубокая пустота, что Нилу становилось страшно за него. Они несколько раз пересекались за эту неделю. В столовой, в коридоре, на крыше. Не говорили, просто существовали рядом. Один раз Нил застал Эндрю на крыше лисьей башни. Тот сидел на самом краю парапета, свесив ноги в тяжёлых берцах в пустоту, и курил. Сигарета тлела в его пальцах, и пепел падал вниз, растворяясь в утреннем тумане. Нил замер в дверях, чувствуя, что вторгается, но тело уже двинулось вперёд, словно его тянуло туда какой-то невидимой силой. Он сел рядом, не касаясь, но близко. Достаточно, чтобы чувствовать тепло, исходящее от Эндрю, смешанное с холодом сентябрьского утра. Эндрю не обернулся, не сказал ни слова. Протянул пачку сигарет, и Нил взял одну, не глядя. Они сидели так минут двадцать. Нил сбился со счёта, потому что время здесь текло иначе, густо, как смола. Где-то внизу просыпался кампус, хлопали двери, кричали птицы, но на крыше было тихо. Нил чувствовал плечо Эндрю в сантиметре от своего, слышал его дыхание ровное, спокойное, как у человека, который учился не бояться высоты или смерти. Потом Эндрю встал. Его движение было плавным, почти ленивым, но Нил успел заметить, как напряглись мышцы под футболкой. Эндрю посмотрел на окурок в своих пальцах, зачем-то повертел его, будто рассматривая, и щелчком отправил вниз. Не оборачиваясь, сказал: — Если будешь долго сидеть, крыша поедет. Затем он ушёл, а Нил остался один. В груди разливалось что-то странное, незнакомое: не тепло, не холод, а что-то между. Где молчание значило больше, чем любые фразы. Нил затянулся в последний раз, чувствуя, как горчит дым на языке, и подумал: он мог уйти сразу. Но остался на двадцать минут. Зачем?

***

Другой раз Нил шёл в столовую и увидел Эндрю, выходящего из «У Билли». Солнце светило ему в спину, выхватывая светлые волосы, делая их почти белыми. В одной руке Эндрю держал бумажный стаканчик. Нил видел пенку и разноцветную трубочку, торчащую из крышки, в другой маленький пакетик с логотипом кофейни. Нил замедлил шаг, сам не зная зачем. Эндрю его не видел. Он смотрел куда-то в сторону, на велосипедиста, который ругался с вороной, и в этот момент Нил позволил себе смотреть. Рассматривать профиль - резкий, с острым подбородком, бледную кожу, которая никогда не видела загара, пирсинг в брови, блеснувший на солнце. Они поравнялись, и Нил не случайно, он уже тогда знал, что делает, заглянул в пакет. Пончик, густо посыпанный сахарной пудрой, с шоколадной глазурью и какими-то разноцветными посыпками. И коктейль что-то розовое, со взбитыми сливками и, кажется, вафельной крошкой. Нил фыркнул, не удержался. Он определённо запомнил вкусы Миньярда. Эндрю замер, затем медленно повернул голову. Его глаза, карие, на солнце казавшиеся почти жёлтыми, впились в лицо Нила. — Тебе что-то не нравится, Джостен? Голос был спокойным, но Нил уже знал это спокойствие. Оно всегда предшествовало чему-то опасному. — Ты ешь сахарную бомбу. Удивительно, что ты ещё жив, — сказал Нил, чувствуя, как внутри всё переворачивается от того, что Эндрю смотрит на него вот так, будто сканирует и видит под кожей.. — А ты, значит, следишь за моим рационом? — Эндрю шагнул ближе, и теперь они стояли так близко, что Нил чувствовал запах кофе и сладкой глазури, смешанный с дымом и чем-то, что принадлежало только Эндрю. Нил не отшатнулся назад, напротив, он подошёл на безопасное расстояние. Он понимал, что пялится, но ничего не мог с собой поделать. Эндрю был красивым, несмотря на свой скверный характер. Но цеплял он не красотой, а скорее чем-то другим. И это определённо нравилось Нилу, несмотря на все попытки отрицать очевидное. — Я просто заметил. — Он пожал плечами, надеясь, что это выглядит естественно. — Трудно не заметить, когда кто-то тащит в себе полкило сахара. — Некоторые вещи стоит замечать. — Эндрю наклонил голову, и в его голосе появилась та самая низкая нотка, от которой у Нила внутри всё сжималось в тугой узел. — Вопрос в том, зачем ты это делаешь. Он не ждал ответа. Развернулся и пошёл прочь, покачивая пакетом. Нил стоял посреди дорожки, чувствуя, как колотится сердце и как кончики пальцев немеют от какого-то дикого, необъяснимого возбуждения. «Эндрю знает, что я смотрю. Знает... и ему это нравится?» Он выдохнул, понимая, что не дышал последние секунд десять. Нил пошёл в столовую, хотя есть совсем не хотелось.

***

А ещё Нил научился различать близнецов. Раньше они казались ему одинаковыми, но теперь он видел разницу: Аарон держался прямее, увереннее, в его движениях было что-то от человека, который знает, чего хочет. Эндрю же двигался иначе, бесшумно, как хищник, готовый к прыжку. Или как человек, который привык, что его окружает опасность. Они с Кевином за эту неделю почти не разговаривали. Избегали друг друга, делая вид, что ничего не случилось. На тренировках Кевин орал на Нила больше обычного. Его голос срывался, когда Нил оказывался не в той позиции, когда опаздывал на долю секунды или дышал не так. Нил молчал, стискивал зубы, чувствуя, как в груди разрастается глухая, тяжёлая ярость. Он делал вид, что всё нормально, но внутри всё кипело, приходилось сдерживаться, чтобы не дать Кевину по лицу. Он снова и снова прокручивал в голове ту ночь. Поцелуй Теи, долгий, грязный, на глазах у всех. Кевин, который даже не посмотрел в его сторону, когда Нил вышел из комнаты. А потом губы Эндрю жёсткие, требовательные. Нил ненавидел себя за то, что до сих пор хотел этого. После тренировок он первым уходил в раздевалку, переодевался в туалетной кабинке и уходил, не глядя на Кевина. Один раз они столкнулись в коридоре. Кевин шёл с мокрыми после душа волосами, в руках держал клюшку, сжимая её так, будто это было единственное, что удерживало его на земле. Они посмотрели друг на друга. Кевин открыл рот, может, хотел что-то сказать, извиниться или объяснить, но Нил прошёл мимо, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он не знал, что с этим делать. Мать звонила каждый вечер в одиннадцать. В тот первый вечер после вечеринки он не взял трубку. Потом не брал три дня подряд. На четвёртый день она позвонила сама, и голос её был ледяным, таким он всегда становился, когда мать чувствовала, что контроль ускользает. В нём не было эмоций, только сталь, отточенная годами бегства. Нил прижал телефон к уху и ощутил, как вибрирует динамик; холод её голоса просачивался в ухо, в висок и глубже туда, где прятался страх. — У тебя есть пять минут, чтобы объяснить, почему ты не отвечал. — У меня сел телефон. Я был на вечеринке и забыл зарядить. — На какой вечеринке? — В братстве. Кевин сказал, что мне нужно появляться на таких мероприятиях - это часть имиджа. Я не мог уйти. — Ты мог зарядить телефон, Абрам. Он не стал придумывать оправдания и просто сказал правду: устал; учёба и экси выматывают; иногда ему просто не хочется ни с кем разговаривать. Мэри молчала так долго, что Нил почти поверил: она поняла. Потом она сказала: — В следующий раз, когда твой телефон будет недоступен в одиннадцать вечера, я звоню Стюарту. Он приедет проверить, жив ли ты. — Хорошо, — сказал Нил, хотя внутри всё кипело. Она не сказала: «Я волнуюсь». Не спросила: «Как ты себя чувствуешь?». Она просто обозначила границы. На следующую ночь он не ответил на звонок. И на следующую тоже. Она звонила сама, он отвечал спокойно и ровно, давая ровно столько информации, сколько нужно было для её спокойствия. Это была новая игра. Нил не знал, сколько сможет в неё играть, но впервые за восемнадцать лет ему хотелось выиграть.

***

Сегодняшняя пробежка была тяжелее обычного. Нил наматывал круги по парку, чувствуя, как мышцы горят, как лёгкие разрываются от кислорода, как пот заливает глаза. Бег помогал не думать. Помогал не вспоминать, как Эндрю смотрел на него в той комнате, когда Нил сказал про раскалённое железо. Как изменился его взгляд от ледяного «ты мне никто» до чего-то такого, от чего до сих пор сводило живот. Он бежал и думал: что, если бы он не зашёл тогда в комнату Эндрю? Что, если бы не увидел стену? Может, они продолжали бы играть в эту игру: взгляды, случайные встречи, молчаливое напряжение. Может, он так и не узнал бы, что Эндрю знает всё. Может, он так и не понял бы, что человек, который держал нож у его горла, единственный, кто видел его настоящего и не испугался. Нил сбил дыхание и заставил себя бежать быстрее. Вернувшись в общежитие, Нил застал Никки на кухне. Тот стоял у окна в одних трусах и смотрел на мусорные баки внизу. — Доброе утро, — сказал Нил, открывая холодильник. — Доброе, — голос Никки был каким-то странным. Тихим, без обычной болтовни. Нил вытащил йогурт, обернулся и увидел цветы. Он обратил на них внимание не сразу, сначала почувствовал запах: сладкий, почти приторный аромат роз заполнил всю кухню, смешиваясь с запахом кофе и дешёвого моющего средства. Большой букет белых роз в прозрачной вазе стоял на самом виду. Длинные стебли, тугие бутоны с каплями воды на лепестках, такие цветы продают в дорогих магазинах, а не в уличных ларьках. — Красивые, — сказал Нил. — Эрик прислал? Никки дёрнулся так резко, что плечи напряглись, а пальцы, сжимавшие кружку, побелели. — Что? — Он обернулся, и Нил увидел его лицо. На долю секунды, прежде чем Никки успел натянуть маску, там было что-то страшное. — А, нет. Это… это не от Эрика. Он поставил кружку, подошёл к столу. Движения были резкими, непохожими на его обычную пластичность. Схватил вазу обеими руками, вылил воду в раковину. Вода плеснулась, зашипела, смешиваясь с остатками кофе. Розы упали в мусорное ведро с глухим, влажным стуком. Один бутон ударился о край, и лепестки осыпались. Никки вытер руки о полотенце так тщательно, будто пытался стереть с пальцев что-то невидимое. Потом повернулся к Нилу, и на его лице снова была улыбка. Та самая, ослепительная. Но Нила она больше не обманывала. — Слушай, — сказал Никки, и голос его звучал ровно, но слишком быстро, как у человека, который боится сорваться. — Если тебе кто-то начнёт присылать подарки, цветы или херню всякую… Не бери. Выбрасывай сразу. Не читай записки, не смотри. Понял? Нил медленно кивнул. — Это имеет значение, от кого? Никки усмехнулся криво, его уголок губ дёрнулся. — Всегда имеет значение. Просто… если кто-то дарит тебе цветы, это может быть красивым жестом. А может быть… не очень. Он замолчал, глядя на закрытое мусорное ведро. В утреннем свете его лицо казалось бледным, а под глазами залегли тени, которых Нил раньше не замечал или не хотел замечать. — А если дарят просто так? — спросил Нил, хотя уже знал ответ. — Просто так не дарят. — Никки пожал плечами. — Всегда есть причина, иногда хорошая. Бывает не очень. Он всё смотрел на ведро, и Нил вдруг понял, что Никки сейчас не здесь. Он где-то далеко, в том времени, о котором никогда не рассказывал, но которое оставило в нём свой след. — Цветы - это пустая трата денег, — сказал Нил, надеясь отвлечь его. Никки перевёл взгляд на него. В его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность. — Нет, не в этом дело. — Он покачал головой. — Цветы - это… это внимание. Когда тебе их дарят, важно не то, сколько они стоят, а кто их дарит и что он хочет этим сказать. Иногда человек дарит цветы, потому что хочет, чтобы ты улыбнулся. Иногда потому, что хочет напомнить, что он существует. А порой… Он замолчал и провёл рукой по лицу. — А порой? — спросил Нил, хотя ему казалось, что он уже знает. — А порой человек дарит цветы, потому что считает, что ты ему должен. — Голос Никки стал тише. — Это хуже всего, потому что от таких подарков нельзя отказаться. Нельзя выбросить, даже если ты их выбросил. Они всё равно остаются. Он повернулся к Нилу, и в его глазах была такая боль, что Нил почувствовал, как его собственные шрамы начинают ныть. Знакомое чувство, когда прошлое настигает тебя в самый неожиданный момент, когда ты думал, что убежал достаточно далеко. — Ты с кем-то говорил о том, что случилось на вечеринке? — спросил Никки. Нил замер и попытался не отводить взгляд. — Нет, — сказал он. — Так и думал. — Никки вздохнул, и напряжение в его плечах немного спало. — Вы оба ходите с такими лицами, будто кто-то умер. Я не лезу, это не моё дело. Но я хочу, чтобы ты знал: если тебе нужно с кем-то поговорить, я здесь. Я умею хранить секреты, у меня их полно. — Приму к сведению. Никки усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Нил не нашёлся, что ответить. Ему показалось, что Никки сейчас скажет что-то ещё. Может, про эти цветы или почему он так резко их выбросил. Но Никки только покачал головой, словно отгоняя мысли, и хлопнул Нила по плечу. — Иди в душ, — сказал он. — Ты воняешь, и Нил? — Что? — Ты сексуальный, — сказал Никки, окинув его взглядом с головы до ног, и в голосе его вернулась привычная, чуть нахальная нотка. — В следующий раз, когда выйдешь после душа в одном полотенце, предупреждай. Моё сердце не выдерживает. Нил фыркнул, чувствуя, как напряжение в груди отпускает. — Ты ужасен, — сказал он. — Я знаю, — Никки улыбнулся, и на этот раз улыбка была почти настоящей. — Иди уже. Нил пошёл к двери, но на полпути обернулся. Никки стоял у мусорного ведра, глядя на выброшенные розы. Его плечи были напряжены, голова опущена. В руке он держал телефон, смотрел на экран, но не нажимал ничего. Просто стоял, и в этой неподвижности было что-то такое, от чего у Нила заныло под сердцем. Потом Никки сунул телефон в карман, резко развернулся и вышел из кухни, насвистывая что-то весёлое. Нил задержался на секунду, глядя на закрытое ведро. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. Кто-то дарил Никки розы, и он их выбросил, даже не развернув записку. Нил заставил себя отвернуться. Это не его дело. У него и своих секретов хватало.

***

После душа Нил чувствовал себя почти человеком. Вода была горячей, почти обжигающей, и он стоял под ней дольше обычного, позволяя теплу разогнать тупую боль в мышцах. Он оделся, надел привычный серый свитер с длинным рукавом, скрывающий шрамы на предплечьях, и вышел в коридор. По дороге к лифту он столкнулся с Рене. Она шла ему навстречу бесшумно. Нил заметил это только сейчас, когда она оказалась в трёх шагах. Он всегда думал, что она просто мягко ступает, но теперь понял: это была привычка. Привычка человека, который учился не издавать звуков.В руках она держала маленький молитвенник в потёртом кожаном переплёте; её лицо озарила мягкая, спокойная улыбка, но глаза… глаза сканировали коридор быстрее, чем Нил успевал моргнуть. — Привет, Нил, — сказала она. Её голос был тёплым, но Нил вдруг подумал, что она могла бы говорить так же, занося нож. — Привет, — ответил Нил. — Хорошо выглядишь. Выспался? — Да, — соврал Нил. Он смотрел на неё и чувствовал то странное, неуютное ощущение, которое возникало рядом с ней каждый раз. Рене выглядела доброжелательно, в её глазах была теплота, но Нил чувствовал за этой теплотой что-то опасное. Никки когда-то обмолвился, что Рене иногда дерётся с Эндрю на ножах, когда хочет выплеснуть эмоции. Нил не знал, правда это или нет, но после того разговора он стал замечать в ней то, чего не видел раньше. То, как она двигается бесшумно. То, как её глаза сканируют комнату, когда она входит. Как она всегда держится чуть в стороне от остальных, будто оценивая расстояние до выхода. Его чутьё, то самое, которое спасало ему жизнь много раз, кричало: «Осторожно». — Ты сегодня на тренировку? — спросила Рене. — Ага, — ответил Нил, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Хорошо. — Она улыбнулась и, проходя мимо, добавила: — Ты быстрее всех на поле. Кевин это ценит, даже если не показывает. Нил кивнул, не зная, что сказать. Когда она скрылась за поворотом, он выдохнул, сам не замечая, что задерживал дыхание. — Ты чего такой напряжённый? — раздался голос сзади. Нил обернулся. Позади стоял Мэтт, огромный, улыбчивый, с неизменной жвачкой во рту. — Всё нормально. Просто… Рене. — Ааа. — Мэтт понимающе кивнул. — Она производит впечатление, да? Многие сначала её боятся. А потом привыкают. Она хороший человек, просто… У неё было тяжёлое прошлое. — Я слышал. — Она из банды. — Мэтт сказал это спокойно, будто речь шла о погоде. — Но это было давно. Сейчас она… другая. — Она иногда дерётся с Эндрю на ножах, — добавил Нил. Мэтт усмехнулся: — Это их способ развлекаться. Не парься: она никому не причинит вреда, если только её не тронут. А ты её не трогай, и всё будет нормально. Нил кивнул, чувствуя, что это «не трогай» относится не только к Рене. Они пошли к лифту вместе. Мэтт ждал рядом, добродушно улыбаясь, но Нил всё равно чувствовал себя так, будто его оценивают и проверяют. Он посмотрел на своё отражение в зеркальной стене лифта: чёрные волосы, карие линзы, серый свитер. Идеальная маска лжеца. А что, если однажды я сниму её? Что тогда? Он не знал ответа, но ему определённо захотелось попробовать быть настоящим.