Детерминация, Данковский?

                                                                                                                              Я забыл, что мира так много!...       Над городом — выцветшая сатиновая голубизна неба. За стальным изношенным шёлком Горхона — линялая сепия Степи.       Перила балюстрады Собора сминаются под пальцами, как крашеный картон. Холодно. Стерильный ветер леденит щёки. Медленно наливается кровавым солнечным жаром заострённый медный наконечник на траверсе Многогранника. Стрела Аримана, нацеленная в левый бок. — …Ща сиганёт! — …Нее, не сиганёт. Кишка тонка! — …Да прыгай уже, лепила! Али слабо? — …Ой, мамочки, да что ж это деется!       Страха нет. Разжать пальцы, отпустить хлипкие перила. Наклониться вперёд, опираясь на пустоту.       Смерти нет. Разбиться ещё до удара, разлететься тысячью жалящих граней, полосующих ткань реальности. Каплями дождя выпасть на запрокинутые кверху одинаковые лица.       На одно наглое, небритое запрокинутое лицо. — Данковский! Эй, Данковский! Вот не можешь без театральщины, да? Весь город собрал на представление, Бессмертник там от зависти уже ногти сгрыз до локтей!       Стоит, уперев руки в бока. Скалится. — Эрдэм, когда я вчера говорил тебе пораскинуть мозгами, я ж не имел в виду — буквально! Спускайся, обсудим. — Бурах, тебе заняться нечем?! Что тебе надо? — Тебя, кисель столичный! Что, вот так всё и кончится, да? Хоть объясни, что было не так?       При взгляде на возвышающегося над толпой степняка крутит в животе. И начинает предательски ныть горячая лиловая отметина, надёжно упрятанная под шейным платком. — Ничего не кончится! Это просто иная форма бытия, ты не понимаешь… — Идейный, да? Я понимаю, что там, куда ты собрался, нет ничего возвышенного. Я понимаю, что ты нужен здесь. Я понимаю, что не желаю заниматься сексом с квантовым мужиком, который везде и нигде!       Толпа на площади разражается единодушным «Ахххх!»       Тело наливается жаркой тяжестью, уши пылают. Нужно крикнуть «Что ты несешь?!» Но с губ срывается совсем другое, издевательски-язвительное: — А я думал, тебе понравится! — Ева вот тоже хотела кое-кому понравиться. Только плохо кончила. А ты — ты хорошо кончишь, нухэрни. Я гарантирую! — и щурится лукаво, непристойно облизываясь.       Лицо обжигает запоздалым стыдом.       «Ева…» Мечтательная ласковость, томное касание, нежно-ищущий взгляд, неизменно натыкающийся на непонимающую холодность. Деликатная, ненавязчивая забота, за которую даже не удосужился сказать «спасибо». — Да я же смогу это исправить! Найду линию, в которой Ева жива… — Ах во-о-от оно в чём дело, Данковский! Понял, не дурак. Ну давай, ныряй за своей Евой, невротик. Вот прям башкой вниз. А я запасным аэродромом быть не собираюсь! Перешёптывающиеся зрители торопливо расступаются перед широкой спиной с дерзко вздёрнутым к небу средним пальцем. Горько и обидно! — Это и есть перст менху?! — яростно и зло, в кротко стриженый затылок. Уплывающая в Створки спина презрительно передёргивается. — Бурах! Бля… Да я не то хотел… Всё не так! Бурах, стой!..       Кровь гудит в ушах. Грохочет под каблуками ржавое кровельное железо. Жалобно скрипят ступени. Никакого картона — льнёт к ладоням лаковое дерево перил.       За дверьми обрушиваются, как ливень — звуки, запахи, пёстрая разноцветная мешанина платьев.       И тёплые жёсткие пальцы, основательно прихватившие загривок под видом дружеских объятий. Под грубой робой степняка всё натянуто, как струна — мышцы, нервы. Часто и гулко стучит сердце.       Взволнованные женщины трепетно промокают платочками увлажнившиеся глаза. — Palpitatio cordis… У вас тахикардия, коллега? — шипит полупридушенный бакалавр, пытаясь вывернуться из крепких рук. — Не угадал. Ещё подумай, эмшен, — цедит Бурах, обводя толпу холодным взглядом с предупредительным прищуром. Мелькающие кое-где издевательские ухмылочки моментально линяют с лиц. — Зачем устроил такой спектакль, убэштэ? Хочешь знать, что за кулисами — спроси меня. Я там был, я знаю, что там только пыль, скука и неструганые доски. А если думаешь повторить — попроси Сабу, она тебя отравит в лучшем виде, квакнуть не успеешь… На скулах расцветают пунцовые пятна. — Бурах… — А? — Завали! Широкой ладонью по-свойски треплет неприлично отросшие волосы. — Но ты лучше и не думай, ойнон. И жарко шепчет на ухо: — Сдохнешь — убью!